Осень, когда всё изменилось

После его отъезда дни снова стали похожи друг на друга. Будильник звонил в семь. Мама ставила на стол завтрак. Отец, как всегда, читал газеты. Школа жила своей жизнью. Учителя объясняли новые темы. Лена рассказывала последние сплетни. Никита Соболев продолжал здороваться так, будто ничего не изменилось. Изменилось. Только никто, кроме меня, этого не видел. Внешне моя жизнь осталась прежней. Внутри уже нет. Каждый вечер, закрывая дверь своей комнаты, я первым делом подходила к письменному столу. Выдвигала нижний ящик. Под стопкой тетрадей по английскому языку лежал плотный белый конверт. Я открывала его медленно. Очень осторожно. Будто боялась, что фотография может испортиться, если сделать слишком резкое движение. Полароид уже перестал быть влажным. Края чуть загнулись. Но снимок оставался таким же живым. Мы сидели рядом. На мне была его шляпа, съехавшая набок. Он улыбался своей тихой, почти мальчишеской улыбкой. Я смотрела в объектив немного смущённо. Каждый раз мне казалось невероятным, что этот вечер действительно произошёл. Иногда я проводила пальцем по белой рамке фотографии. Словно это помогало удержать воспоминание. Потом снова убирала снимок в конверт. Подальше от чужих глаз.Это было только моё. Маленькая тайна, о которой не знали даже родители. Иногда, ложась спать, я пыталась вспомнить всё до мельчайших деталей. Как он смеялся. Как медленно произносил русские слова. Как внимательно слушал, когда я рассказывала о Москве. Как останавливался перед старыми зданиями, словно видел в них что-то большее, чем камень. Я вспоминала его голос. Спокойный. Негромкий. Совсем не такой, каким он звучал со сцены. И неожиданно понимала, что почти забыла оглушительный концерт. Память почему-то сохранила совсем другое. Тихий разговор в машине. Борщ с видом на Кремль. Балалайку. Полароид. И короткое: «Береги себя». Мне всё время хотелось узнать о нём больше. Не о легенде. О человеке. Но в девяносто третьем это было совсем не просто. Интернет существовал где-то далеко, почти как научная фантастика. Поэтому я искала его везде, где только могла. Каждое утро разворачивала свежие газеты, надеясь увидеть новую заметку. Покупала журналы, если на обложке мелькало знакомое имя. По выходным заходила в видеосалоны, где на полках стояли кассеты с зарубежными концертами. Я подолгу рассматривала обложки. Спрашивала продавцов: — У вас есть что-нибудь с Майклом Джексоном? Иногда находилось старое интервью. Иногда запись концерта. Иногда музыкальный клип, который уже видели миллионы людей. Я брала кассету домой. Закрывала дверь комнаты. И снова слышала тот самый голос. Только теперь он звучал через экран телевизора. Я ловила себя на том, что улыбаюсь. Не потому, что смотрю на мировую звезду. А потому, что знала, за этим экранным образом есть человек, который восхищался Москвой, учился произносить слово «борщ» и искренне хлопал музыканту с балалайкой. И от этого всё увиденное становилось каким-то удивительно настоящим. Я думала о том, что сейчас он, возможно, уже совсем в другой части света. Сегодня — Стамбул. Через два дня — Буэнос-Айрес. Потом Мехико. Его жизнь измерялась аэропортами, гостиницами и сценами. Моя — школьными звонками и домашними заданиями. Такие разные миры. И всё же однажды они пересеклись. Хоть на один день.  Но это произошло в самый обычный понедельник. Настолько обычный, что именно поэтому я запомнила его навсегда. За окном моросил мелкий дождь. После шестого урока я медленно шла домой, прижимая к груди учебники. Во дворе мальчишки гоняли мокрый футбольный мяч, соседка выгуливала старого спаниеля, а мама, наверное, уже ставила чайник. Ничего не предвещало, что этот день разделит мою осень на «до» и «после». Я привычно открыла почтовый ящик. Газета. Квитанции. Толстый конверт для отца из Академии наук. И… Небольшой кремовый конверт. С иностранными марками. Моё имя. «for Nika Abramova». Написанное аккуратным, немного наклонным почерком. Мир словно перестал издавать звуки. Я несколько секунд просто смотрела на конверт, боясь прикоснуться к нему. Не может быть. Это невозможно. Я перевернула его. На обратной стороне не было почти ничего. Только небольшой штамп отправления и аккуратная буква M, выведенная чёрными чернилами. Сердце ударило так сильно, что я невольно прижала конверт к груди. — Господи… Я даже не заметила, как поднялась по лестнице. Не помнила, как открыла дверь квартиры. Мама что-то сказала из кухни, но слова прошли мимо меня. — Ник, ты уже вернулась… — Мам… Я… сейчас… Наверное, она поняла по моему голосу, что произошло что-то важное. Она не стала расспрашивать. Я почти бегом пошла к себе. Закрыла дверь. Села на кровать. И долго смотрела на письмо. Руки дрожали. Странно. Я столько дней ждала этого момента. И теперь боялась открыть конверт. Потому что пока он был закрыт, внутри могло быть всё что угодно. Наконец я осторожно поддела край бумаги. Очень медленно. Чтобы не порвать. Внутри лежал один плотный лист. Белый. И ещё одна маленькая фотография. Та самая, сделанная на полароид в машине. Только это был уже аккуратно отпечатанный снимок лучшего качества. На обратной стороне было написано всего несколько слов. “For Nika. Thank you for showing me your Moscow.” Я почувствовала, как к глазам снова подступают слёзы. Потом развернула письмо. Dear Nika, I hope this letter finds you well. I’ve already been to several cities since leaving Moscow, but I still catch myself thinking about our walk through your beautiful city. Thank you for giving me something very rare during a busy tour a quiet day without expectations. I still remember the borscht, the music, the view of the Kremlin, and how patiently you tried to teach me Russian words. I don’t think I’ll ever pronounce “borsch” perfectly, but I’ll keep trying. Most of all, I remember our conversations. You reminded me that kindness doesn’t have to be loud to be meaningful. I hope you continue your studies and never lose your curiosity about the world. It is one of the most valuable qualities a person can have. If life brings me back to Russia someday, I hope we’ll have another walk. Until then, take care of yourself. With gratitude, Michael (Дорогая Ника! Надеюсь, это письмо найдёт тебя в добром здравии. С тех пор как я покинул Москву, я уже успел побывать в нескольких городах, но всё равно время от времени ловлю себя на мысли о нашей прогулке по твоему прекрасному городу. Спасибо тебе за то, что подарила мне нечто очень редкое во время такого напряжённого тура — спокойный день, в котором от меня ничего не ждали. Я до сих пор помню борщ, музыку, вид на Кремль и то, как терпеливо ты пыталась научить меня русским словам. Не думаю, что когда-нибудь смогу идеально произнести слово «борщ», но обещаю, что буду стараться. Больше всего я помню наши разговоры. Ты напомнила мне, что доброта не обязательно должна быть громкой, чтобы иметь большое значение. Надеюсь, ты продолжишь учиться и никогда не потеряешь своего любопытства к миру. Это одно из самых ценных качеств, которыми может обладать человек. Если однажды жизнь снова приведёт меня в Россию, я надеюсь, что мы ещё раз прогуляемся вместе. А до тех пор береги себя. С искренней благодарностью, Майкл) Я перечитала письмо. Потом ещё раз. И ещё. Каждое слово. Каждую строчку. Будто боялась, что буквы исчезнут. Это было не письмо мировой звезды. Это было письмо человека, который действительно помнил тот день. Который помнил Москву. И меня. Я аккуратно сложила лист обратно. Положила рядом фотографию. И впервые за долгие недели улыбнулась так искренне, что самой стало тепло. Ожидание закончилось. Теперь между Москвой и далёкими городами, где шёл его тур, появилась тонкая белая нить. Обычное письмо. Несколько листов бумаги. Но иногда именно они способны сократить расстояние в тысячи километров. Утро выдалось серым. Мелкий дождь барабанил по высоким окнам кабинета физики, а класс лениво просыпался вместе с первым уроком. На доске уже появились формулы. Учитель размеренно объяснял новую тему, иногда постукивая мелом по доске. — Поэтому при увеличении сопротивления… Я честно пыталась слушать. Правда. Но формулы расплывались перед глазами. За всю ночь я почти не сомкнула глаз. Стоило закрыть глаза передо мной снова возникал кремовый конверт. Его почерк. Строчки. «Thank you for showing me your Moscow.» Я снова и снова перечитывала письмо почти до рассвета. Наверное, знала его уже наизусть. — Абрамова… Я вздрогнула. Учитель смотрел поверх очков. — Повторите, пожалуйста, о чём мы сейчас говорили? Я растерянно моргнула. В классе кто-то тихо хихикнул. — Простите… Я задумалась. Учитель тяжело вздохнул. — Это я уже заметил. Будьте внимательнее. Я виновато кивнула. — Да. Он продолжил объяснение, а я снова опустила взгляд в тетрадь. Чернила расплывались. Я поймала себя на том, что машинально вывожу на полях английскую букву M. Быстро зачеркнула её. Именно в этот момент Лена незаметно толкнула меня локтем. — Ты что, всю ночь не спала? — прошептала она. Я устало улыбнулась. — Не могла. Она внимательно посмотрела на меня. — Что случилось-то? Я замялась. Сказать вслух? Невозможно. Весь класс услышит. Я медленно вырвала маленький листок из конца тетради. Взяла ручку. Несколько секунд думала. Потом написала всего четыре слова. Мне написал Майкл. Сложила листок пополам. Подвинула к Лене. Она развернула его. Прочитала. Сначала один раз. Потом второй. Потом медленно подняла на меня глаза. Я никогда прежде не видела, чтобы человек настолько потерял дар речи. Её рот чуть приоткрылся. Глаза стали огромными. Она резко вдохнула воздух. Я испуганно приложила палец к губам. — Тсс… Лена зажмурилась. Снова посмотрела на записку. Потом на меня. Беззвучно прошептала одними губами: — Что?  Я едва заметно кивнула. Она схватилась рукой за лоб. Покачала головой. И снова посмотрела на листок, будто надеялась, что слова сами собой изменятся. Потом быстро выхватила мою ручку. На обратной стороне записки торопливо написала: «НАСТОЯЩИЙ ДЖЕКСОН?!» Я закатила глаза и кивнула. Лена закрыла лицо ладонями. Плечи затряслись. Я уже испугалась, что она сейчас заплачет. Но она смеялась от шока. Через несколько секунд снова написала: «Я сейчас умру!» Я с трудом сдержала улыбку. И коротко ответила: «Только не на физике.» Лена резко уткнулась лицом в учебник, пытаясь скрыть смех. И именно в этот момент над нами раздался строгий голос: — Абрамова. Титова. Может быть, вы всё-таки поделитесь с классом тем, что кажется вам интереснее законов физики? Мы обе одновременно подняли головы. — Нет, — дружно ответили мы. И весь класс рассмеялся. Перед звонком учитель ещё несколько минут объяснял тему. Я впервые в жизни поймала себя на мысли, что не понимаю ни слова. Наконец прозвенел звонок. Шум поднялся мгновенно. Кто-то захлопнул учебники. Кто-то уже выбежал в коридор. Учитель устало произнёс вслед: — Домашнее задание на доске. И Абрамова, пожалуйста, в следующий раз спите ночью. Я смущённо кивнула. — Хорошо. Как только дверь кабинета закрылась, Лена схватила меня за рукав. — Всё. Пошли. — Куда? — Подальше отсюда! Она буквально потащила меня в конец длинного школьного коридора, к высоким окнам, где на переменах обычно почти никого не было. Только убедившись, что рядом нет одноклассников, она резко повернулась ко мне. — Ну?! Я сделала невинное лицо. — Что «ну»? — Не издевайся! То-есть тебе пишет сам Майкл Джексон. И теперь ты стоишь с таким лицом, будто это нормально! Я невольно засмеялась. — Лен… — Нет, подожди, — она выставила ладонь. — Давай уточним. Ты познакомилась с Майклом Джексоном. — Да. — Вы гуляли по Москве. — Да… — Он катал тебя по городу. — Ну… — Вы вместе ужинали. — Да. — Он сделал с тобой фотографию. — Да. — И теперь… Она наклонилась почти вплотную. — Он написал тебе письмо? Я тихо ответила: — Да. Лена несколько секунд молча смотрела на меня. Потом медленно прислонилась лбом к холодному стеклу. — Господи… Я улыбнулась. — Всё настолько плохо? — Плохо?! — она почти рассмеялась. — Да ты понимаешь, что половина девчонок в стране душу бы продала за одно его «Hello»? Я пожала плечами. — Я как-то об этом не думала. — Конечно, не думала. Потому что тебе сразу достался целый день с ним! Я тихо рассмеялась. — Всё было совсем не так… — А как? Я задумалась. Ответ пришёл не сразу. — Знаешь… Рядом с ним очень легко забыть, кто он. Лена удивлённо подняла брови. — Когда выключаются камеры… Он становится просто человеком. Очень спокойным. Очень воспитанным. Он больше спрашивал обо мне, чем рассказывал о себе. Лена слушала, не перебивая. — Он всё время интересовался Москвой, — продолжила я. — Спрашивал про здания, про людей, про историю. Он радовался балалайке, как ребёнок. И искренне восхищался борщом. Лена улыбнулась. — Забавный… Я кивнула. — Он совсем не был похож на тот образ, который показывают по телевизору. Она ненадолго задумалась. — А письмо? Я почувствовала, как сердце снова забилось быстрее. — Он написал… Что помнит нашу прогулку. Что помнит Москву. И… Что надеется когда-нибудь вернуться. Лена долго молчала. Потом неожиданно очень серьёзно сказала: — Знаешь… Мне кажется, ты встретила не Майкла Джексона. Я удивлённо посмотрела на неё. — Ты встретила просто мужчину. И именно поэтому он тебе написал. Я ничего не ответила. Потому что, наверное, она была права. — Ты ему ответ уже написала? Мы медленно шли домой по мокрому тротуару. Ветер гонял по асфальту жёлтые листья, а Лена не сводила с меня глаз. Я покачала головой. — Ещё нет… — Почему? — Не знаю. Она остановилась посреди улицы. — В каком смысле «не знаю»? — Я правда не знаю, что писать. Боюсь написать глупость. Или показаться навязчивой. Или… — Или что? — перебила Лена. — Он же Майкл Джексон… Лена громко хлопнула себя ладонью по лбу. — Ну и дура! Прохожий даже обернулся на нас. Она понизила голос. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Я молчала. — Он не секретаршу попросил тебе написать. Не фан-клуб. Не менеджера. Он сам сел и написал тебе письмо. Тебе. Лично. Я вздохнула. — От этого ещё страшнее. Лена решительно покачала головой. — Именно поэтому ты обязана ответить. Я улыбнулась. — Такая категоричная? — Очень, — она ткнула меня пальцем в плечо.— Иначе я сама ему напишу. Я рассмеялась. — На каком языке? Она задумалась. — Ну… Со словарём. По инглишу же у меня тройка…  Когда мы поднялись ко мне, дома было непривычно тихо. Мама ещё не вернулась. Отец тоже задерживался в институте. Только настенные часы мирно отсчитывали секунды. — Есть кто? — машинально крикнула я. Ответом была тишина. — Никого. Лена довольно улыбнулась. — Отлично, — она быстро сняла куртку. — Пошли. Мы закрылись у меня в комнате. Я повернула маленький ключ в двери. Лена сразу заметила это. — Даже заперлась? — Не хочу, чтобы родители неожиданно вошли. — Правильно. Сегодня у нас историческое событие. Я подошла к письменному столу. Открыла верхний ящик. Очень осторожно достала кремовый конверт. Потом второй. Тот, в котором лежала фотография. Лена замерла. — Можно? Я кивнула. Она взяла снимок обеими руками. Через секунду тихонько взвизгнула. — А-а-а! Я мгновенно закрыла ей рот ладонью. — Ты с ума сошла так орать?! Она закивала. Я убрала руку. Лена снова посмотрела на фотографию. — Это же настоящая фотография. Не из журнала. Не с концерта. Это… — она посмотрела на меня. — Это же вы вдвоём. Реальные. Я улыбнулась. — Да. — Божечки… — она рассматривала снимок ещё несколько минут. — Он тебя обнимает… Я почувствовала, как снова краснею. — Лен… — И на тебе его шляпа! Да если бы девчонки в классе это увидели, они бы сдохли от зависти! — Поэтому они никогда этого не увидят. Лена сразу посерьёзнела. — И правильно, — она аккуратно вернула фотографию. — Такое лучше оставить только себе. Потом она решительно хлопнула ладонями по столу. — Всё. Переходим к делу. Я вопросительно посмотрела на неё. — Садись. — Зачем? — Письмо писать. Я тяжело вздохнула. Она подвинула ко мне чистый лист бумаги. Потом ручку. — Садись. Я послушно села. Посмотрела на пустой лист. Он казался страшнее экзаменационной работы. — Что писать? Лена закатила глаза. — Господи, Абрамова… Она начала задумчиво ходить по комнате, словно профессор.  — Во-первых, поблагодари его. — Это очевидно. Я кивнула. — Во-вторых… — она подняла палец. — Напиши, что ты тоже часто вспоминаешь тот день. — Это правда. Я записала несколько слов. — В-третьих… — она остановилась. — Нет. Не надо ничего придумывать. Я удивлённо посмотрела на неё. — Просто напиши так, как чувствуешь. Я улыбнулась. — А ты же собиралась диктовать. Лена изменилась в лице. — Собиралась. Но знаешь… Похоже, это письмо должно быть не моим. А твоим. Не буду лезть в вашу личную жизнь с Майклом. Она специально сделала ударение на словах «личную жизнь». Я тут же высунула ей язык. — Очень смешно. — А что? — она невинно захлопала глазами. — Может, через год он вообще на Новый год к вам прийдет. С родителями знакомиться. — Лен! Она рассмеялась. — Всё всё. Молчу. Несколько секунд в комнате стояла тишина. Потом Лена вдруг посмотрела на мой магнитофон, стоявший на полке возле книжного шкафа. — Слушай… — она хитро прищурилась. — А у тебя есть что-нибудь из его репертуара? Я кивнула. — Конечно. — Что именно? — Bad… Я достала кассету. — И последний альбом. Глаза Лены загорелись. — Круто! Она выхватила кассету из моих рук. — Я обожаю Dirty Diana! — Это заметно. — Сейчас увидишь. Она ловко вставила кассету в магнитофон. Нажала кнопку. Раздалось тихое шипение. Потом ударили первые аккорды. Комната мгновенно наполнилась музыкой. Лена, не раздумывая ни секунды, выкрутила громкость почти до максимума. — Ты с ума сошла! — засмеялась я. — Родителей же нет! Она сбросила тапочки. Запрыгнула прямо на мою кровать. Схватила расчёску с туалетного столика. — Дамы и господа! — торжественно объявила она. — Сегодня перед вами выступает… — она выдержала эффектную паузу. — Майкл Джексон! Я уже начинала смеяться. Лена прижала расчёску к губам, словно это был её микрофон. И с невероятно серьёзным лицом принялась подпевать. Конечно, английский у неё был далёк от идеального. Половину слов она просто придумывала. Но это её совершенно не смущало. Она размахивала рукой, запрокидывала голову, кружилась на кровати и пыталась повторить знаменитые движения Майкла. Потом попробовала сделать резкий поворот. Запуталась в покрывале. И едва не свалилась на пол. Я уже не могла дышать от смеха. — Осторожно, Титова! — Артисты не падают! — заявила Лена, мгновенно выпрямившись. Она попыталась сделать ещё один танцевальный выпад. На этот раз получилось чуть лучше. Хотя до Майкла ей было далеко. — Ну как? — спросила она, тяжело дыша. — Один в один, — с трудом выговорила я сквозь смех. — Правда? — Абсолютно нет. Она швырнула в меня подушкой. Я поймала её и бросила обратно. Через минуту мы уже устроили настоящую подушечную войну. Комната наполнилась смехом. Таким громким, что, наверное, его было слышно даже в подъезде. Лена снова схватила расчёску. Прижала её к губам. И, изображая восторженную толпу, закричала: — Ника Абрамова! Я люблю тебя! Потом мгновенно перешла на обычный голос и театрально приложила руку к сердцу. Я закрыла лицо ладонями. — Лен, перестань! Она вдруг спрыгнула с кровати, подошла ко мне и, хитро улыбаясь, спросила: — А если бы это сейчас сказал настоящий Майкл? Я подняла на неё взгляд. Лена уже заранее знала ответ. — Вот видишь, — довольно сказала она. — Покраснела. Я окончательно спрятала лицо в ладонях. — Ненавижу тебя… Лена обняла меня за плечи и тихо рассмеялась. — Нет, Абрамова. Ты просто впервые в жизни по-настоящему влюбилась. В самый разгар Лениного «концерта» в прихожей громко хлопнула входная дверь. Потом послышался знакомый звук мама снимала пальто. Следом звякнули ключи, которые она по привычке положила в фарфоровую вазочку у зеркала. Мы с Леной одновременно замерли. Из магнитофона всё ещё гремела Dirty Diana. Лена медленно повернула ко мне голову. Я к ней. Мы молча переглянулись. — Ой… — едва слышно прошептала она. В этот момент из прихожей донёсся мамин голос: — Ника! Я зажмурилась. — Да, мам? — Что у вас там происходит? Мы с Леной снова посмотрели друг на друга. И одновременно прыснули от смеха. — Выключай! — зашипела я. Лена метнулась к магнитофону. В панике нажала первую попавшуюся кнопку. Вместо тишины музыка стала играть ещё громче. — Да не эту! — Я не ту нажала! — Быстрее! Она принялась судорожно нажимать все кнопки подряд. Кассета жалобно щёлкнула. Музыка вдруг ускорилась, потом замедлилась и наконец стихла. В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном стучит дождь по подоконнику. Из коридора снова раздался голос мамы: — Ника! — Иду, мам! Лена в это время пыталась привести комнату в порядок. Подушка полетела обратно на кровать. Расчёска исчезла на туалетном столике. Кассета вернулась в коробку. Мы обе быстро пригладили волосы. Лена посмотрела на меня и вдруг тихо рассмеялась. — У тебя вся чёлка дыбом. — На себя посмотри. Она машинально коснулась головы. — Господи… Мы снова едва не расхохотались. Я открыла дверь комнаты. Мама стояла в прихожей, уже переобувшись в домашние тапочки. Она внимательно посмотрела сначала на меня. Потом через плечо на Лену. Потом снова на меня. На её губах появилась едва заметная улыбка. — Весело у вас. Я сделала самое невинное лицо, на какое была способна. — Мы музыку слушали. — Я это слышала. Кажется, весь подъезд тоже. Лена виновато опустила глаза. — Простите… Мама неожиданно рассмеялась. — Ничего страшного. Лена, останешься пить чай? Лена тут же оживилась. — С удовольствием! Мама улыбнулась. — Тогда идите на кухню через пять минут. Я как раз испеку горячие гренки. Она ушла. Мы дождались, пока она скроется за дверью кухни. Лена облегчённо выдохнула. — Кажется, нас помиловали. Я тихо рассмеялась. — Повезло. Лена наклонилась ко мне и шёпотом произнесла: — Но знаешь… Если бы сейчас в твоей спальне оказался Майкл Джексон. Твоя мама, наверное, решила бы, что это уже слишком даже для нашей школы. Я не выдержала и снова рассмеялась. Вечером дом наконец затих. После ужина отец, как обычно, ушёл в кабинет работать над статьёй. Из-за двери доносился шелест переворачиваемых страниц и негромкий стук клавиш пишущей машинки. Мама сидела в гостиной с книгой на немецком языке. По телевизору вполголоса шли вечерние новости. Я приняла душ, надела тёплую пижаму и долго сушила волосы полотенцем. Потом закрыла дверь своей комнаты. За окном моросил дождь. На подоконнике тихо тикали часы. Я села за письменный стол. Передо мной лежал чистый лист бумаги. Рядом его письмо. Я снова перечитала его. Уже, наверное, в сотый раз. Провела пальцами по знакомому почерку. Улыбнулась. Взяла ручку. Написала: Dear Michael… И сразу остановилась. Что писать дальше? «Спасибо»? Этого было слишком мало. Рассказать, как сильно я обрадовалась письму? Это казалось слишком откровенным. Написать, что скучаю? Мы виделись всего один день. Я вздохнула. Скомкала первый лист. Потом второй. Третий. Корзина возле стола постепенно заполнялась белыми бумажными комками. Я откинулась на спинку стула. — Ну почему это так сложно… Я посмотрела в окно. По стеклу медленно стекали капли дождя. И вдруг вспомнила слова Лены. «Просто напиши так, как чувствуешь.» Я улыбнулась. Взяла новый лист. На этот раз я больше не думала о том, как правильно. Я просто начала писать. Dear Michael, Thank you for your letter. I don’t think you can imagine how happy I was when I found it in our mailbox. I must have read it twenty times already. When I came home that day after saying goodbye to you, I kept wondering whether our meeting would become just a beautiful memory. Your letter showed me that you remembered it too, and that means more to me than I can explain. Thank you for trusting me with your time in Moscow. I was nervous that day, although I tried not to show it. But after a few minutes I forgot that I was walking with one of the most famous people in the world. It felt like I was simply talking to someone kind, curious and sincere. I smiled when I read that you still remember the borscht and the balalaika. My friend laughed when I told her you were trying so hard to pronounce the word “borscht.” Life here has become ordinary again. I go to school every day, do my homework, listen to music and try not to fall asleep during physics lessons. But sometimes, when I walk through Moscow, I remember the questions you asked me about the city. Since then I have started looking at familiar streets differently, as if I were seeing them through the eyes of someone visiting for the first time. Thank you for your kind words about my curiosity. I hope I never lose it. I also hope your tour is going well and that you find time to rest, even if only for a little while. Please take care of yourself. Maybe one day our paths will cross again. Until then, thank you for one unforgettable day. Your friend, Nika. (Дорогой Майкл, Спасибо за твоё письмо. Ты даже не представляешь, как я обрадовалась, когда нашла его в нашем почтовом ящике. Я, наверное, перечитала его уже раз двадцать. Когда я вернулась домой в тот день после прощания с тобой, я всё время думала о том, останется ли наша встреча просто красивым воспоминанием. Твоё письмо показало мне, что ты тоже её помнишь, и это значит для меня больше, чем я могу объяснить. Спасибо тебе за то, что ты доверил мне своё время в Москве. Я тогда очень волновалась, хотя старалась этого не показывать. Но через несколько минут я забыла, что гуляю с одним из самых известных людей в мире. Это было похоже на разговор с просто добрым, любознательным и искренним человеком. Мне было приятно прочитать, что ты всё ещё помнишь борщ и балалайку. Моя подруга долго смеялась, когда я рассказала ей, как ты старался правильно произнести слово «борщ». Жизнь здесь снова стала обычной. Я хожу в школу, делаю домашние задания, слушаю музыку и стараюсь не засыпать на физике. Но иногда, когда я иду по Москве, я вспоминаю твои вопросы о городе. С тех пор я стала смотреть на привычные улицы иначе будто глазами человека, который видит их впервые. Спасибо тебе за добрые слова о моей любознательности. Я надеюсь, что никогда её не потеряю. Я также надеюсь, что твой тур проходит хорошо и что ты находишь время отдыхать, пусть даже немного. Пожалуйста, береги себя. Возможно, однажды наши пути снова пересекутся. Спасибо тебе за один незабываемый день. Твоя подруга, Ника.) Я поставила последнюю точку. Положила ручку. И долго смотрела на письмо. Наверное, оно было неидеальным. Где-то слишком простым. Где-то слишком искренним. Но в нём было главное. Оно было настоящим. Я аккуратно сложила лист пополам. Убрала его в конверт. На лицевой стороне медленно вывела адрес. Потом выключила настольную лампу. Перед тем как лечь спать, я ещё раз посмотрела на конверт. Теперь ждать предстояло уже не мне одной.