Осень, когда всё изменилось

Утро было слишком ясным для того, что происходило внутри меня. Как будто погода жила отдельно от мыслей. Солнечный свет падал на мокрый асфальт, и всё вокруг казалось обычным. Слишком обычным для письма, которое лежало сейчас где-то между Москвой и неизвестной точкой мира. Я сжимала конверт в руках так крепко, будто от этого зависело, дойдёт ли он вообще. Почтовое отделение было небольшим, с запахом бумаги, клея и старого дерева. Очередь двигалась медленно. Люди говорили тихо, кто-то пересчитывал сдачу, кто-то заполнял бланки. Когда подошла моя очередь, я на секунду замерла. — Куда отправляем? — спросила женщина за стеклом, не поднимая глаз. Я протянула конверт. — За границу. Она взяла ручку. Записала. Потом ещё раз посмотрела на конверт. — Вы уверены? Я кивнула. — Да. Она поставила печать с чуть более громким звуком, чем нужно было. — Отправлено. В школу я почти бежала. Первым уроком была физкультура. Я её просто пропустила. Не потому что хотела. Просто не смогла заставить себя вернуться в привычный ритм сразу после того, что сделала. Коридоры школы были шумными, как всегда. Смех. Голоса. Скрип сменной обуви по полу. И вдруг — знакомый голос. — Ника! Я остановилась. Соболев Никита. Он стоял у окна, слегка наклонив голову, будто давно меня ждал. — Ты в порядке? — спросил он сразу, без приветствия. Я моргнула. — Да… А что? Он посмотрел внимательно. Слишком внимательно. — Ты прогуливаешь уроки. Не спишь. И выглядишь так, будто вообще не здесь. Я невольно отвела взгляд. — Всё нормально. Он чуть нахмурился. — Это не ответ. Я сжала лямку сумки. — Никит, правда, всё хорошо. Он сделал шаг ближе. Но не навязчиво. Скорее осторожно. — С тобой что-то происходит последние недели. Я замерла. Потому что он был прав. Но объяснить это было невозможно. Он чуть тише добавил: — Если тебя что-то беспокоит… Ты можешь сказать. Я подняла на него взгляд. И впервые заметила, что в его голосе нет привычной самоуверенности. Только беспокойство. Честное. Простое. Человеческое. Я на секунду растерялась. — Спасибо… — тихо сказала я. Он отступил в сторону, освобождая мне путь. И я пошла дальше по коридору. Но уже чувствовала: моя жизнь всё больше начинает делиться на два мира. Один — школа, коридоры, уроки. Другой — письмо, которое уже уехало далеко-далеко. И человек, который, возможно, его прочтёт. Следующим уроком была литература. Класс постепенно затихал, когда учительница открыла книгу и начала тему о трагичной любви в классической литературе. Её голос звучал ровно, спокойно, почти убаюкивающе. — Любовь в этих произведениях часто невозможна, — говорила она. — И именно поэтому становится особенно сильной… Я смотрела в тетрадь, но строчки расплывались. Мысли снова уносились куда-то далеко. Туда, где уже летел мой конверт. Лена сидела рядом. Сначала просто молчала. Потом осторожно подтолкнула ко мне листок. Я развернула. Ты написала письмо? Я кивнула. Она быстро дописала ниже: Отправила? Я снова кивнула. Лена медленно выдохнула, будто сама не верила в происходящее. Потом что-то быстро нарисовала на краю листа. Я наклонилась. Это был Майкл. В шляпе. С аккуратной улыбкой. Рисунок был смешной, но удивительно узнаваемый. Я невольно улыбнулась. — Абрамова, — раздался голос учителя. Я вздрогнула. — Продолжи то, что я сейчас сказала. Я резко подняла голову. — Я… — растерялась. — Извините, я не слышала вопрос. В классе на секунду повисла тишина. А потом раздался язвительный голос с задней парты: — Она же у нас теперь только Джексона слушает! Это была Мира Лебедева. Класс тут же взорвался смехом. Кто-то захихикал, кто-то повернулся в мою сторону. Я почувствовала, как щёки мгновенно вспыхнули. Лена резко выпрямилась. — Лебедева, может, хватит? — холодно сказала она. Но смех уже пошёл по рядам. Учитель постучала ручкой по столу. — Тишина в классе! Шум постепенно стих. Она посмотрела на меня внимательно. — Абрамова, будь внимательнее. Я кивнула. — Да, извините. Я снова опустила взгляд в тетрадь. Лена чуть наклонилась ко мне и шёпотом сказала: — Не обращай внимания. Я слабо улыбнулась. — Я и не обращаю.   Перемена всегда наступала слишком резко. Будто кто-то выдёргивал нас из одного мира и бросал в другой. Шум в коридоре стоял густой. Смех, хлопанье дверей, бегущие шаги, запах обеда из столовой. Мы с Леной устроились на подоконнике, как обычно. Она болтала ногами и говорила быстрее, чем я успевала думать. — Интересно, когда дойдёт письмо? — рассуждала она. — И вообще… Он ответит? Или у него там всё расписано на год вперёд? Я слабо улыбнулась. — Не знаю. Лена прищурилась. — А вдруг он уже на днях его прочитает? — Лен, он же не сидит и не ждёт почту, — я пожала плечами. — Ну мало ли… — потом вдруг стала серьёзнее. — Слушай. Я посмотрела на неё. — Как думаешь… То, что про него пишут… Это правда? Я замерла. Вопрос прозвучал слишком неожиданно. Слишком взрослый. Слишком серьезный. Я знала, о чём она. Газеты. Слухи. То, что обсуждали шёпотом даже учителя. Взрослый мир, который вдруг протянул свои руки в наш школьный коридор. Я медленно выдохнула. — Не знаю… — честно ответила я. — Он мне таким не показался. Лена кивнула почти сразу. — Я тоже так думаю, — потом она с раздражением добавила. — Этим американцам лишь бы гадости писать. Я тихо посмотрела на неё. — Лен… — Что? И тут, как будто ей в голову пришла новая мысль, она резко повернулась ко мне. — Слушай… Как думаешь… У него есть девушка? Я застыла. — В смысле? — Ну не девушка… Подруга. Я про это. Я молчала. Вопрос повис между нами, как что-то слишком личное, чтобы обсуждать его в школьном коридоре. Я опустила взгляд. — Не знаю. Лена внимательно посмотрела на меня. Слишком внимательно. Потом чуть тише добавила: — Ты как будто не хочешь отвечать. Я резко подняла глаза. — Я правда не знаю, Лен. Мы о таком не разговаривали. Она ещё секунду смотрела на меня, а потом неожиданно улыбнулась. — Ладно. Но если честно… Было бы странно, если бы у него не было кого-то. Я ничего не ответила. Только отвернулась к окну. А внутри почему-то впервые появилось чувство, которое я не могла назвать. Не радость. Не грусть. А что-то между ними. И я очень тихо подумала. Наверное… У таких людей всегда есть целый мир вокруг. Но почему-то мне не хотелось, чтобы этот мир был слишком близко к моему. После уроков я почти сразу вышла из школы, стараясь не задерживаться ни на секунду. Воздух был холодный, резкий, и хотелось просто добраться домой и закрыть за собой дверь. Но Никита догнал меня у самого выхода. — Ника, подожди. Я остановилась, хотя внутри всё уже сжималось от усталости. — Ты домой? — спросил он, чуть запыхавшись. — Да. — Я могу подвезти тебя. С водителем. Я резко покачала головой. — Не надо, правда. Он нахмурился. — Почему ты всё время отказываешься? Я отвела взгляд. — Я просто хочу сама. — Ты сегодня вообще какая-то… Не здесь. — Никит, я спешу. Он сделал шаг ближе, но остановился, заметив моё состояние. — Ладно… — сказал он тише. — Но если что-то не так, ты можешь сказать. — Спасибо, — я кивнула, почти не слыша его. И почти побежала дальше. Дома было непривычно тихо. Я открыла дверь своим ключом и сразу почувствовала, что что-то не так. Отец стоял в гостиной. Не у рабочего стола, не с книгами, а просто посреди комнаты. Задумчивый. Слишком серьёзный. — Пап… — осторожно сказала я, снимая пальто. — Я дома. Он не сразу ответил. Повернулся медленно. — Ника. Подойди. Я замерла. Этот тон я не любила. Я прошла в комнату, стараясь выглядеть спокойно. Но он остановил меня жестом. — У нас пришло заказное письмо. Я кивнула, не понимая. — И? Он выдержал паузу. — Оно иностранное. И адресовано не мне. Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Отец внимательно смотрел на меня. Слишком внимательно. — Оно на твоё имя. Тишина. Эта тишина была тяжелее любых слов. Я сглотнула. — Пап… Я… — Объясни. Я почувствовала, как руки становятся холодными. Мысли путались. Письмо. Почта. Иностранный адрес. Майкл. И отец, который стоит напротив и ждёт ответа, который невозможно дать сразу. — Я… — начала я снова. Но голос предательски сорвался. Я стояла посреди комнаты и чувствовала, как секунды становятся слишком громкими. Отец всё ещё смотрел на меня. Я понимала, что сейчас любое слово будет либо правдой, либо началом проблемы. И я выбрала второе. — Это… — я сглотнула. — Это письмо из языковой программы. Отец чуть приподнял бровь. — Из какой ещё программы? Я быстро придумала на ходу, сама не веря, что говорю это вслух: — Международный обмен. По английскому. Нам иногда пишут носители языка. Для практики. Слова звучали слишком ровно. Слишком подготовленно. Я это чувствовала. Но остановиться уже не могла. — Это… Учебное письмо, — добавила я тише. — Ничего особенного. Отец долго молчал. Слишком долго.  Я видела, как он пытается в голове сложить всё в какую-то логичную картину. — Хорошо. Это «хорошо» прозвучало не как согласие. А как временное принятие объяснения, которое он ещё будет проверять в голове. — Иди переоденься, — сказал он наконец. Я кивнула слишком быстро. И почти сбежала в свою комнату. Закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной. Сердце билось так, будто я пробежала длинную дистанцию. Я опустилась на кровать. И только тогда поняла, что руки всё ещё дрожат. Я сказала неправду. Просто одну. Короткую. Но почему-то именно она показалась самой тяжёлой из всего, что произошло со мной за последние дни. Я посмотрела на потолок. И тихо прошептала: — Прости, Майкл… За ужином было необычно тихо. Как будто весь дом говорил шёпотом. Мама поставила на стол тарелки с телятиной, разложила приборы, налила воду в стаканы. Всё как обычно, но в воздухе висело что-то напряжённое. Я ковыряла вилкой еду и почти не чувствовала вкуса. Отец сидел напротив, задумчивый, как и всегда в последние дни. Мама первой нарушила тишину. — Хотела спросить тебя, — сказала она спокойно, накладывая себе немного салата. Я подняла глаза. — С каких пор ты начала слушать Майкла Джексона? Я замерла. Вилка в моей руке остановилась на полпути. Сердце неприятно дрогнуло. — Это… — я быстро собралась. — Это сейчас модно, мам. Я попыталась улыбнуться. — Он же… Король поп-музыки. Мама посмотрела на меня внимательно, но без давления. Слишком внимательно для «просто вопроса». — Ммм… — тихо протянула она. Я почувствовала, как спина становится напряжённой. Отец вдруг едва заметно усмехнулся. Не громко. Почти незаметно. Но я это увидела. И от этого стало только тревожнее. Мама перевела взгляд на него. Я опустила взгляд в тарелку, стараясь выглядеть максимально равнодушной. Мама аккуратно положила вилку. — Просто ты раньше другую музыку слушала. Я кивнула слишком быстро. — Да… Просто попробовала новое. Тишина снова вернулась за стол. Но уже другая. Не спокойная. А наблюдающая. Отец снова посмотрел на меня. Долго. И спокойно. Я сделала вид, что очень занята телятиной. Хотя внутри всё сжималось от одной мысли, что иногда самые простые вопросы звучат как проверка, к которой ты не готова.  — Говорят, он приезжал к нам, — сказал отец, будто продолжая разговор о погоде. Я замерла над тарелкой. Слова прозвучали спокойно, почти между делом, как обычная новость за ужином. Но для меня они ударили слишком точно. Я медленно подняла глаза. Мама чуть повернулась к нему. — Кто? Отец пожал плечами. — Джексон этот. Пауза. Он отрезал кусочек телятины. — Ажиотаж был невероятный. Я сжала вилку сильнее, чем нужно. Мама внимательно слушала, не перебивая. Отец продолжил: — Дочка Щукина ходила на концерт. Вернулась вся в слезах, — он усмехнулся уголком губ. — Вот до чего доводят эти поп-короли. Тишина снова повисла над столом. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Слезы. Концерт. Майкл. Слова, которые для меня теперь звучали совсем иначе. Я опустила взгляд в тарелку, стараясь выглядеть спокойно. Но мысли уже уносили меня туда, где всё было по-настоящему тихо: в машину. в полароид. в письмо. Мама мягко спросила: — В слезах от счастья или от чего? Отец пожал плечами. — Кто их разберёт молодежь эту. Он говорил об этом легко. Как о чём-то далёком. Чужом. Не имеющем ко мне никакого отношения. Я медленно вдохнула. И вдруг очень ясно поняла, что должна сидеть ровно. Смотреть спокойно. И не выдавать ни одной лишней эмоции. Потому что если сейчас хоть что-то дрогнет в моём лице — эта история перестанет быть моей тайной. — Ника, ты кстати что решила с подготовительными? — спросила внезапно мама. — Куда будем поступать? Я машинально провела пальцем по краю тарелки. Слово «поступать» вдруг прозвучало так, будто оно из другой жизни. Из той, где всё заранее понятно. Где есть чёткий путь. И никаких писем из другой страны от Майкла. Я помолчала. Слишком долго для обычного вопроса за ужином. Отец поднял на меня взгляд, уже более спокойный, но внимательный. Мама ждала ответа. Я вдохнула. И неожиданно даже для самой себя сказала: — Мам, пап… Я сделала паузу. Сердце неприятно ускорилось. — Тут как-то на днях Никита Соболев предложил мне кое-что. Мама сразу насторожилась. — Вы только не волнуйтесь. Отец чуть нахмурился. Я быстро продолжила, пока не передумала: — В общем… Есть вариант поехать в Америку. В Калифорнию. На подготовительную программу. Секунды растянулись. Одна. Вторая. Третья. И вдруг стало ясно, что назад уже ничего не вернуть. Тишина стала плотной, как стекло. Я смотрела в стол и ждала. Ждала любого слова. Любого движения. Но родители молчали. Мама аккуратно поставила чашку на стол. Отец перестал резать мясо. На секунду в комнате стало так тихо, что было слышно, как за окном проехала машина. — Это просто вариант… Я ничего не решила. Отец медленно отложил приборы. Посмотрел на меня поверх очков. Мама сразу нахмурилась: — Тот сын дипломата? — Да… — я кивнула слишком быстро. — Но это не точно. Это просто разговор. Отец молчал. И это молчание было хуже любого вопроса. Он наконец заговорил спокойно, но очень чётко: — Ты говоришь о том, что кто-то предлагает тебе уехать в другую страну. Просто за ужином, как о погоде. Я опустила взгляд. — Я просто хотела сказать… Мама мягко, но напряжённо спросила: — Ника, ты сама этого хочешь? Я замерла. Ответ застрял где-то внутри. Калифорния. Новая жизнь. Никита, который слишком настойчиво вёл меня туда, куда я ещё не была готова идти. И где-то очень далеко другое письмо, другой мир, другой человек, который там живет. Я тихо ответила: — Я не знаю. Отец медленно выдохнул. — «Не знаю» — это не план. — Я понимаю. Мама посмотрела на меня уже мягче. Но тревога в её взгляде осталась. — Ника… Такие решения не принимаются между делом. Я снова кивнула. Но внутри я вдруг почувствовала странное раздвоение. Будто одна часть меня всё ещё сидела в московской кухне. А другая уже стояла где-то между Калифорнией и чем-то, что я пока не могла назвать. Ночь медленно опускалась на Москву. За окном один за другим гасли огни соседних домов. Где-то далеко ещё проехал последний троллейбус, потом всё стихло. Я выключила настольную лампу, оставив только маленький ночник на тумбочке. Комната сразу стала уютнее. Тише. Я осторожно открыла верхний ящик стола. Там, между тетрадями и учебником английского, лежала фотография. Я взяла её так бережно. На снимке мы сидели рядом в машине. На моей голове была его чёрная шляпа. Майкл слегка обнимал меня за плечи. Мы оба улыбались. Я провела пальцем по белой рамке фотографии. И невольно улыбнулась сама. — Неужели это действительно было?— прошептала я в пустую комнату. Иногда мне казалось, что всё произошло не со мной. Что тот вечер — просто очень красивый сон. Но стоило посмотреть на снимок, как сомнения исчезали. Вот же он. Настоящий. Живой. Совсем рядом. Я тихонько засмеялась сама над собой. Наверное, со стороны я выглядела ужасно глупо. Лежу в темноте. Улыбаюсь фотографии. Как последняя дурочка. Но ничего не могла с собой поделать. Я вспоминала, как он поправил на мне свою шляпу. Как тихо рассмеялся, когда охранник сказал нам не двигаться. Как его рука осторожно легла мне на плечо. И тот едва уловимый аромат его парфюма, который почему-то до сих пор казался мне настоящим. Я поймала себя на мысли, что улыбаюсь ещё шире. — Спокойной ночи, Майкл… — совсем тихо сказала я. Будто он мог услышать. Потом осторожно поцеловала фото. Смутилась собственной выходке. Тихо засмеялась. — Господи… Абрамова, тебе шестнадцать лет… Я покачала головой, выключила ночник и ещё несколько секунд смотрела на фотографию в лунном свете. Потом очень бережно положила её под подушку. Почему именно туда? Я и сама не знала. Наверное, мне казалось, что так она будет ближе. Что воспоминание о нём останется со мной даже во сне. Я устроилась поудобнее, положила голову на подушку и закрыла глаза. И впервые за много дней заснула с лёгкой улыбкой на лице. В школу я пришла неожиданно в хорошем настроении. Таком, какое бывает редко. На улице светило холодное осеннее солнце, в голове сама собой крутилась Remember the Time, и я едва слышно напевала мелодию, пока поднималась по ступенькам. Сегодня почему-то казалось, что день будет удачным. Но это ощущение закончилось, едва я вошла в школьный коридор. Мне перегородили дорогу. Мира Лебедева. Она прислонилась плечом к стене и смотрела на меня с привычной насмешкой. — Ну что, Абрамова… — протянула она. — Теперь официально в фанатки Джексона записалась? Я остановилась. — Тебе-то какая разница? Она пожала плечами. — Да так. Просто интересно. — Интересно — за углом, — я кивнула в конец коридора. — А теперь дай пройти. Я попыталась обойти её. Но Мира снова шагнула в сторону. — Куда так спешишь? Я тяжело вздохнула. — На урок. — Или к Соболеву? Я подняла на неё глаза. — Не пойму… — спокойно сказала я. — Тебе Соболев покоя не даёт или Джексон? На губах Миры появилась натянутая улыбка. — Может быть, оба. Она подошла ближе. Настолько, что между нами почти не осталось расстояния. — Послушай внимательно, Абрамова, — её голос стал холоднее. — Ты какого чёрта всё время оказываешься рядом с Никитой? Я удивлённо усмехнулась. — Это ты сейчас серьёзно? — Более чем, — она скрестила руки на груди. — Соболев будет со мной. И в Штаты поеду с ним я. Ясно? Несколько секунд я просто смотрела на неё. А потом не выдержала и тихо рассмеялась. — Забирай. Мира нахмурилась. — Что? — Забирай, говорю. Он мне не нужен. На её лице мелькнуло недоверие. Будто она ожидала чего угодно, только не такого ответа. Я осторожно отодвинула её плечом, освобождая себе проход. — Извини. Мне на химию пора. И спокойно пошла дальше. За спиной тут же раздался её раздражённый голос: — Думаешь, самая умная? Я даже не обернулась. Только махнула рукой через плечо. — Вообще больная… В коридоре кто-то тихо хмыкнул, кто-то сделал вид, что ничего не произошло. А я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время мне было совершенно всё равно, что обо мне думает Мира. В голове снова заиграла та самая мелодия. И она звучала куда громче чужих колкостей. В столовой было шумно, как всегда. Кто-то спорил из-за последней булочки, кто-то торопливо допивал чай перед звонком, над длинными столами стоял привычный гул голосов. Мы с Леной сидели у окна. Перед ней лежала раскрытая тетрадь по химии. Она уже минут десять пыталась разобраться с лабораторной работой, то хмурясь, то что-то быстро зачеркивая. Я же смотрела куда-то поверх голов. Мысли были далеко. — Ника, — Лена помахала рукой у меня перед лицом. — Ты на этой орбите вообще? — А? — я моргнула. — Лучше помоги мне с химией. Я сейчас с этими валентностями с ума сойду. Я виновато улыбнулась. — Прости… Задумалась. — О чём?  Я вздохнула. — Только что Лебедева меня остановила. — И? — Угрожала. Лена даже перестала писать. — Чего?! — Сказала, чтобы я от Соболева подальше держалась. Несколько секунд Лена молча смотрела на меня. Потом фыркнула. — Совсем уже погнала… Она до сих пор не может тебе простить, что ты с Никитой на концерт пошла. — Да мы же просто вместе поехали… — Ей это не объяснишь, — Лена закатила глаза. — Она по Соболеву сохнет уже второй год. Все это знают. А он её не замечает. Я пожала плечами. — Мне-то какое дело… — Вот именно! — Лена ткнула в меня ручкой. — А она уже планы на свадьбу, наверное, строит… Я невольно рассмеялась. — И ещё сказала, что в Штаты с ним поедет…  Я удивлённо посмотрела на неё. — Откуда ты знаешь? — Потому что она всем это говорит! — Лена громко рассмеялась. — Пусть мечтает. И словно по заказу в этот момент мимо нашего стола прошла Мира. Она бросила в нашу сторону короткий холодный взгляд. Ничего не сказала. Только выше подняла подбородок и пошла дальше. Лена проводила её глазами. Потом не удержалась и вполголоса, с совершенно серьёзным лицом, пропела: — Russian, Russian, Russian girl… My baby… Я сначала удивлённо посмотрела на неё. А потом прыснула со смеху. — Ты невозможная… — Что? — она пожала плечами с самым невинным видом. — Песня хорошая. Хоть и не люблю «Комбинацию».  Я покачала головой, продолжая смеяться. Лена наклонилась ко мне и тихо сказала: — Ей только с иностранцами гулять… — Лен… — Что? — Когда-нибудь ты договоришься. — Зато жить не скучно, — она широко улыбнулась. Мы снова рассмеялись. На несколько минут разговор о Мире закончился сам собой. И впервые за весь день мне стало по-настоящему легко. В компании Лены даже самые неприятные утренние слова постепенно теряли свою силу. После перемены я вышла в пустеющий коридор. До звонка оставалось всего несколько минут. Я уже почти дошла до кабинета истории, когда за спиной услышала: — Ник! Я даже не стала оборачиваться. И без того знала, кто это. Никита догнал меня за несколько шагов. — Подожди. Я остановилась. — Что случилось? Он улыбнулся так, словно собирался сообщить что-то очень хорошее. — Какие планы на вечер? Он засунул руки в карманы пиджака. — Сегодня в «Октябре» премьера. Поехали в кино? Я усмехнулась. — Никит… — Что? — Предложи Лебедевой. Она точно согласится. Он поморщился. — При чём здесь Лебедева? — Ну… Она же от тебя без ума. — А мне зачем Лебедева, если я тебя хочу…  Он осёкся. На секунду. Потом всё-таки договорил: — То есть… С тобой хочу пойти. Я почувствовала, как стало неловко уже нам обоим. Несколько секунд никто ничего не говорил. — Никит… — тихо сказала я. — У меня подготовительные. — Каждый вечер? — Почти. — И ни одного свободного? Я покачала головой. — Правда, не до кино. Он внимательно посмотрел на меня. — Ты уже решила, куда поступать будешь? Я замолчала. Он продолжил: — Насчёт Америки… Не надумала? Перед глазами на мгновение возникла солнечная Калифорния, о которой он рассказывал. Потом — московская квартира. Мама. Отец. И письмо, которое сейчас, возможно, уже пересекало океан. Мне очень хотелось сказать правду. Что мысль об Америке не выходит у меня из головы. Что иногда я представляю себе жизнь там. Что мне страшно. И одновременно любопытно. Но ещё сильнее я понимаю, насколько всё это далеко от реальности. Я медленно покачала головой. — Пока нет. Он кивнул. — Жаль. — Почему? Никита улыбнулся. — Потому что было бы здорово, если бы мы учились в одной стране. Я опустила взгляд. — Никит… — Не отвечай сейчас. Он сказал это неожиданно спокойно. — Просто подумай. Иногда жизнь сама предлагает возможности. Главное — не испугаться ими воспользоваться. Прозвенел звонок. Коридор снова наполнился голосами. — Ладно, — сказал он с лёгкой улыбкой. — Увидимся после уроков. Я кивнула. — Увидимся. Он ушёл первым. А я ещё несколько секунд стояла на месте. Почему-то именно сейчас слова Никиты прозвучали совсем иначе. Не как приглашение в кино. Не как разговор об Америке. А как напоминание, что совсем скоро мне действительно придётся выбирать свою дорогу. И никто не сможет сделать этот выбор за меня. Домой мы с Леной шли пешком. Под ногами тихо шуршали листья, над крышами висело тяжёлое серое небо, а прохожие спешили, подняв воротники пальто. Мы не торопились. После уроков всегда было легче разговаривать. Я рассказала ей о разговоре с Никитой. О кино. Об Америке. О том, что он снова заговорил о Калифорнии. Лена долго молчала. Не перебивала. Только задумчиво пинала носком ботинка жёлтый лист. Потом вдруг сказала: — Знаешь… Если рассуждать логически… — он поправила лямку рюкзака. — Теоретически ты поступишь. — Почему ты так уверена? — Потому что я тебя знаю, — она начала загибать пальцы. — У тебя высокий IQ. Ты учишься в одной из лучших школ Москвы. Английский у тебя такой, что учительница иногда сама словарь открывает. Я невольно улыбнулась. — Не преувеличивай. — Не преувеличиваю, — она пожала плечами. — Ты пахать умеешь. Вот и всё. Я молчала. Эти слова почему-то прозвучали убедительнее любых похвал. Лена вдруг хитро улыбнулась. — И вообще… Я сразу насторожилась. — Что? — Представь. Рядом будет Майкл. Твой друг. Я закатила глаза. — Лен… — Что? — она невинно улыбнулась. — Я серьёзно. — Не смешно. — А по-моему, очень даже. — Хватит, — я слегка толкнула её плечом. — Ладно. Несколько минут мы шли молча. Потом её голос снова стал серьёзным. — Ника… Это ведь действительно шанс. Я внимательно посмотрела на неё. — Какой? — Выбраться отсюда. Она обвела рукой улицу. Советские пятиэтажки. Очередь у магазина. Троллейбус, из которого валил сизый дым. Люди с тяжёлыми авоськами. — Отец Соболева, если захочет, наверняка поможет с документами. С визой. С поступлением. У таких людей всё решается быстрее. Я ничего не ответила. Лена продолжала, уже тише: — Уезжай. Там возможностей больше. Другие университеты. Другие люди. Другая жизнь. Она ненадолго замолчала. Потом горько усмехнулась. — А у нас… — она посмотрела на серое московское небо. — Только и разговоров, что про политику. Про цены. Про то, что будет завтра. Недавние события у Белого дома до сих пор обсуждают на каждой кухне. Все живут в какой-то тревоге. В магазинах то пусто, то очереди. По телевизору — новости. По радио — группа «Комбинация». И кажется, будто вся страна пытается понять, что будет дальше. Я долго молчала. Потом тихо сказала: — А если я уеду… Она посмотрела на меня. — Вдруг я перестану быть собой? Лена улыбнулась. Так тепло, что мне сразу стало спокойнее. — Глупая, — она легонько взяла меня под руку. — Если человек настоящий, он не становится другим только потому, что меняет страну. Он просто открывает для себя ещё один мир. Я посмотрела вперёд. Осенний ветер снова поднял листья с тротуара. И впервые мысль об Америке перестала казаться несбыточной сказкой. Она стала похожа на дорогу. Очень далёкую. Очень страшную. Но уже вполне настоящую. Домой я вернулась раньше обычного. Подъезд встретил привычным запахом сырого бетона и свежевымытого пола. Я открыла дверь своим ключом. В квартире было непривычно тихо. Только из ванной доносилось ровное гудение стиральной машины. Большой немецкой, которую отец несколько лет назад привёз из ФРГ после научной командировки. Он до сих пор с гордостью говорил, что она работает тише и лучше любой отечественной. Я сняла пальто. Поставила сумку на пол. — Мам? Я дома… Ответа не последовало. Я прошла в гостиную. И сразу почувствовала, как внутри всё сжалось. Мама сидела в кресле у окна. Не читала. Не вязала. Просто сидела. Очень прямо. Её руки спокойно лежали на коленях. Но взгляд… Так она на меня ещё никогда не смотрела. Внимательно. И почему-то очень печально. — Мам, ты чего? Она медленно перевела взгляд на журнальный столик. Я машинально посмотрела туда же. И перестала дышать. На полированной поверхности лежал полароидный снимок. Наш. Я. Майкл. Его шляпа у меня на голове. Его рука у меня на плечах. Белая рамка фотографии казалась сейчас ослепительно яркой. У меня подкосились ноги. Как? Я точно помнила. Вчера вечером фотография была под подушкой. Значит… Мама меняла постель. И нашла её. Я медленно подняла глаза. Мама не повышала голос. Она просто спросила: — Это что? Два коротких слова. Но они прозвучали страшнее любого крика. Я открыла рот. И снова закрыла. В голове лихорадочно мелькали мысли. Сказать, что это монтаж? Нет. В начале девяностых это звучало бы нелепо. Сказать, что фотография чужая? Она знала меня слишком хорошо. Да и лицо невозможно было перепутать. Соврать ещё раз? Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Нет. Больше нельзя. Я медленно опустилась на край дивана. Не сводя глаз с фотографии. — Мам… — голос дрогнул. — Я… Должна тебе всё рассказать. Мама молча ждала. Я глубоко вдохнула. — Помнишь, я сказала, что иду с Никитой Соболевым на концерт? Она кивнула. — После концерта… Мы не сразу уехали домой. Она продолжала молчать. — У Никиты оказался пропуск за кулисы. Его отец достал его через знакомых. Мама едва заметно нахмурилась. — И… Мы действительно встретились с Майклом. Слова прозвучали так неправдоподобно, что мне самой захотелось в них не поверить. — Мы поговорили. По-английски. Совсем немного. Потом сделали фотографию, — я посмотрела на маму. — Всё произошло случайно. Честно. Я ничего не планировала. Я просто… Случайно оказалась там. Мама долго молчала. Потом очень тихо спросила: — А письмо? У меня внутри всё оборвалось. Значит… Она знала и про него. Я медленно закрыла глаза. И едва слышно ответила: — Да… Он написал мне. В комнате снова стало тихо. Слышно было только, как в ванной размеренно вращается барабан стиральной машины. Будто весь мир продолжал жить своей обычной жизнью. И только моя сейчас менялась окончательно. — Ты хоть понимаешь, во что ввязалась? — тихо спросила мама. Этот тихий голос испугал меня гораздо сильнее, чем крик. Она не кричала. Пока не кричала. Она стояла возле журнального столика, крепко сжимала снимок так, что я испугалась, что ещё немного, и фотография сомнётся. — Я ничего плохого не сделала… — тихо сказала я. — Ничего плохого? Она горько усмехнулась. — Для тебя, может быть, и нет. Но ты хоть на секунду подумала, как это выглядит со стороны? Я молчала. — Ты — несовершеннолетняя девчонка. Он — взрослый мужчина. Из вражеской страны. Ты сидишь у него в машине. И теперь он пишет тебе письма. Я опустила глаза. — Ты представляешь, что будет, если об этом узнают? В школе? У отца в институте? У меня на работе? Я нахмурилась. — Мам, мы же ничего плохого… — Ты не понимаешь, Ника! — она впервые почти закричала. — Совсем не понимаешь! Она сделала несколько шагов по комнате, пытаясь успокоиться. — Ты выросла в семье, где каждое слово имеет значение. Твой отец академик. Его знают. К нему прислушиваются. Я работаю с иностранцами. Мы десятки раз объясняли тебе, что нельзя быть легкомысленной в таких вещах, — она резко повернулась ко мне. — А теперь тебе приходят письма из Америки. От человека, имя которого каждый день в газетах. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. — Но он… — Не перебивай меня! — она   подняла руку. — Ты знаешь, что о нём говорят? — Да. — Читала, что о нём пишут? Я тихо ответила: — Читала. — И всё равно продолжаешь ему писать? Я глубоко вдохнула. — Потому что я не могу судить человека по газетам, мама. Она удивлённо посмотрела на меня. Я продолжила уже увереннее: — Я видела его сама. Лично. Мы разговаривали. Он был очень добрым со мной. Очень воспитанным. Он ни разу не позволил себе ничего такого, что заставило бы меня испугаться. Он относился ко мне с уважением. Наступила тишина. Мама медленно покачала головой. — Вот именно этого я и боялась… — Чего? Она посмотрела мне прямо в глаза. — Что ты ему поверишь. Что несколько часов рядом с человеком окажутся для тебя убедительнее, чем здравый смысл. Я почувствовала, как по щеке покатилась слеза. — Мам… Она подошла совсем близко. И уже почти спокойно сказала: — Я не знаю, какой он на самом деле. И ты не знаешь. Может быть, он действительно хороший человек. А может быть — нет. Но ты не имеешь права рисковать собой только потому, что тебе хочется верить в первое. Я опустила голову. — Я не влюбилась в него, мам… Она грустно улыбнулась. — А я ведь даже не произносила этого слова. Я замерла. Она тихо вздохнула. — Но, кажется… Ты сама только что ответила на вопрос, который боялась задать себе.  В прихожей щёлкнул замок. Мы с мамой одновременно обернулись. Хлопнула входная дверь. Послышались тяжёлые шаги. Отец. Он неторопливо снял пальто, поставил у стены портфель и, как всегда, аккуратно разулся. Из коридора он сразу заметил нас. Я стояла посреди гостиной со слезами на лице. Мама напротив меня, бледная и напряжённая. Он остановился. — Что-то случилось? Я быстро отвернулась и торопливо вытерла глаза ладонью. Сказать хоть слово я не смогла. Повисла короткая пауза. И вдруг мама совершенно спокойно ответила: — Четвёрку по английскому получила. Расстроилась. Я резко подняла на неё глаза. Не поверила. Она солгала. Ради меня. Отец перевёл взгляд на меня. На его лице не появилось ни подозрения, ни тревоги. Только привычная отцовская строгость. — Ника, — сказал он ровным голосом. — Ты идёшь на золотую медаль. Одна четвёрка не трагедия. Но будь внимательнее в следующий раз. Я молча кивнула. — Хорошо, пап. — Вот и отлично, — он взял портфель. — Мне нужно закончить статью. И, не задав больше ни одного вопроса, ушёл в кабинет. Через несколько секунд за дверью щёлкнул замок. Мы с мамой остались одни. В квартире снова стало тихо. Слышно было только, как за стеной отец включил настольную лампу и зашуршали бумаги. Я медленно посмотрела на маму. Губы дрожали. — Спасибо… — едва слышно прошептала я. Она долго молчала. Потом подошла ко мне совсем близко. Её голос был тихим. — Дай мне слово… Я подняла глаза. — Что ты больше не будешь с ним общаться. Слова прозвучали почти беззвучно. Не как приказ. Как просьба. От этого стало ещё больнее. Я почувствовала, как сердце сжалось. Перед глазами промелькнули его улыбка. Наша прогулка. Полароид. Письмо, написанное его рукой. Я понимала, что, скорее всего, ещё получу ответ. И понимала, что, если сейчас скажу правду, мама больше никогда не поверит мне. Я медленно кивнула. — Обещаю… Это слово далось тяжелее всего. Мама закрыла глаза, будто ей стало немного легче. Она осторожно взяла со столика фотографию. Долго смотрела на неё. Потом убрала в в карман брюк. — Пока она побудет у меня. Я ничего не ответила. Не было сил. Мама тихо вышла из гостиной. Я ещё несколько секунд стояла неподвижно. Потом дошла до своей комнаты. Закрыла дверь на защёлку. Села на пол, даже не сняв школьную форму. И вдруг всё, что я так долго держала в себе, вырвалось наружу. Я заплакала. Горько. Беззвучно сначала. Потом уже не сдерживаясь. Так, что перехватывало дыхание. Мне казалось, будто вместе с фотографией мама забрала не кусок бумаги. Она забрала единственное доказательство того, что тот день действительно был. Я прижала к груди подушку, под которой ещё вчера лежал полароидный снимок. Теперь под ней было пусто. И от этой пустоты становилось невыносимо. Я не знала, сдержу ли своё обещание. Но знала одно. Я уже скучала по нему. По человеку, который был за тысячи километров отсюда. И от которого, возможно, где-то в пути уже летело письмо. Письмо, которого я теперь боялась ждать так же сильно, как мечтала получить.