Осень, когда всё изменилось

После той ссоры дома наступила тишина. Не уютная. Не спокойная. Такая, когда люди ходят по квартире, стараясь лишний раз не встретиться взглядами. До Нового года оставалось совсем немного. По телевизору уже крутили праздничные концерты. Во дворе дети лепили снеговиков. А у нас дома будто отменили праздник. Я заперлась в комнате. Долго сидела на кровати, глядя на телефон. Потом всё-таки сняла трубку. Наизусть набрала номер Лены. Она ответила почти сразу. — Алло? — Лен… Это я. — Ник… Что случилось? Она сразу поняла по моему голосу. Я рассказала ей всё. Про письмо. Про звонок. Про маму. Про то, что она сказала Майклу больше никогда сюда не звонить. Про пощечину. На другом конце повисла тишина. Потом Лена тихо присвистнула. — Во даёт Ольга Викторонва… Это ж надо… Самого Майкла Джексона послать. Я невольно всхлипнула. — Не смешно, Лен… Она сразу стала серьёзной. — Прости. Я просто… Не знаю, как тебя сейчас поддержать. Я молчала. — Сильно досталось? Я посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Щёка всё ещё была слегка красной. — Неважно. Лена поняла, что я что-то недоговариваю. Но расспрашивать не стала. — Слушай… Хочешь, приходи ко мне? Я удивилась. — Сейчас? — Ну да. Мама всё равно на корпоратив ушла. Вернётся поздно. Посидим. Чай попьём. Я тебе музыку включу. Хоть отвлечёшься немного. Я долго молчала. Честно говоря, выходить никуда не хотелось. Но оставаться с мамой сейчас в четырёх стенах хотелось ещё меньше. — Можно? — Нужно. И, Ника… — Что? — Если ты сейчас опять начнёшь винить себя… Я с тобой вообще разговаривать перестану. Я впервые за весь день слабо улыбнулась. — Ты умеешь поддерживать. — Конечно. У меня, между прочим, талант. Я шмыгнула носом. — Хорошо. Через двадцать минут буду. — Вот и отлично. И надень шапку. А то ты вечно выбегаешь как героиня французского романа. — Есть, мадам. — Очень смешно. До встречи. — До встречи, Лен. Я медленно положила трубку. И впервые за этот день почувствовала, что, несмотря ни на что, я всё-таки не одна. — Ты куда? — спросила мама, увидев, как я надеваю пуховик в прихожей. Я молчала, застёгивая молнию. — Ника, я спросила, куда ты идёшь? Я взяла шапку с вешалки. — Продышусь, — коротко ответила я. Не дожидаясь новых вопросов, открыла дверь и вышла. За спиной ещё несколько секунд стояла тишина. Потом дверь медленно закрылась. У Лены дома было тепло. Пахло мандаринами и лекарствами. Она сразу провела меня в свою комнату. На стенах, как всегда, висели плакаты. Большой — Виктор Цой. Рядом — улыбающаяся Уитни Хьюстон. Чуть дальше — Татьяна Буланова. Я каждый раз смотрела на эту странную компанию и никак не могла понять, как они все уживаются на одной стене. — Не смотри так, — усмехнулась Лена, заметив мой взгляд. — Я меломан. У меня демократия. Все жанры равны. Я слабо улыбнулась. — Даже Буланова? — Особенно Буланова. Когда сердце разбито — она вообще министр культуры.  Я тихо фыркнула. Лена победно подняла палец. — Вот. Уже лучше. Лена рассказывала мне какие-то школьные истории. Смеялась над Мельниковым. Жаловалась, что третий день пьёт молоко с мёдом и уже начинает мычать. Пыталась рассмешить меня всеми возможными способами. Но мысли всё равно возвращались к письму. К Майклу. К телефону. К маме. Лена это заметила. Тихо подошла к магнитофону. — Хочешь… Майкла послушаем? Я не сразу ответила. Потом едва слышно сказала: — Включи… Что-нибудь. Только тихо. Она осторожно вставила кассету. Через несколько секунд комнату заполнили первые негромкие аккорды. Я закрыла глаза. Музыка больно отзывалась где-то внутри. Будто теперь каждое слово звучало совсем иначе. Мы долго молчали. Наконец я нарушила тишину. — Как думаешь… Лена посмотрела на меня. — Он мне больше никогда не напишет? Она ответила не сразу. Долго смотрела на крутящуюся кассету. Потом сказала: — Честно? Не знаю. И не хочу тебе врать. Я опустила голову. — Но знаешь, что я думаю? — Что? — Если человек однажды нашёл тебя среди миллионов… Значит, ты для него была не случайностью. Я подняла на неё глаза. — Тогда почему он попрощался? Лена тяжело вздохнула. — Потому что он взрослый. И потому что, судя по письму, он решил, что делает для тебя как лучше. Она помолчала. — Иногда люди уходят не потому, что перестают чувствовать. А потому что думают, что так будет правильнее. Я долго смотрела на вращающуюся кассету. — А если он ошибся? Лена грустно улыбнулась. — Тогда, может быть… Когда-нибудь он это поймёт. И снова найдёт дорогу к тебе. Я ничего не ответила. Только слушала музыку. И впервые за долгое время мне захотелось, чтобы песня никогда не заканчивалась. — Ты ему ещё не написала ответное письмо? Не объяснилась? — вдруг спросила Лена. Я покачала головой. — Нет… Она внимательно посмотрела на меня. — Почему? — Даже не знаю, что теперь писать… Я опустила взгляд. — После такого письма… После маминого разговора… Что я могу ему сказать? Лена хлопнула ладонями по коленям. — Знаешь что? Я уже насторожилась. — Что? Она загадочно улыбнулась. — Нужно исправлять ситуацию. Я устало закатила глаза. — Опять ты со своими сумасшедшими идеями… — Спокойно! — подняла она руку. — Всё под контролем. Я уже заранее боялась продолжения. — Я думаю, тебе надо написать ему письмо… — Лена выдержала драматическую паузу. — И вложить в конверт свою фотографию. Я посмотрела на неё так, будто у неё окончательно поднялась температура. — Лен… — Что? — Я ужасно получаюсь на фотографиях. — Враньё. — И вообще, у нас дома нет фотоаппарата. — Зато есть у нас. Она с гордым видом полезла в шкаф. Через секунду на свет появился фотоаппарат. Следом — коробочка с плёнкой. — Контора оплачивает! — торжественно объявила Лена. Я рассмеялась. — Какая ещё контора? — Международное агентство спасения романтических отношений. Я закрыла лицо ладонями. — Господи… — Пошли, — она схватила меня за руку. — Куда?! — В спальню к маме. — Зачем?! — Сейчас увидишь. Через минуту мы уже стояли у шкафа Ирины Александровны. Ленина мама работала в банке. Одевалась она всегда очень элегантно. Платья. Костюмы. Шёлковые блузки. Аккуратно развешанные по цветам. Лена распахнула дверцы шкафа. — Так… Начинаем операцию. Она уверенно перебирала вешалки. — Вот! Она достала светлый жакет. Потом красивую блузку. И приложила их ко мне. — У вас с мамой один размер. Померь вот это. Я отступила на шаг. — Лен… — Что опять? — Я не буду надевать вещи твоей мамы. Это некрасиво.  Лена тяжело вздохнула. — А твой свитер с катышками и шерстяные носки — красиво? — Очень смешно. — Нет, серьёзно, — она снова сунула мне блузку. — Для мужчины надо красиво появляться. Я покраснела до ушей. — Какого ещё мужчины?! Лена выразительно посмотрела на меня. — Ну конечно. Для Майкла Джексона ты собираешься фотографироваться в школьной форме. Очень романтично. Я не выдержала и рассмеялась. — Ты вредная. — Зато эффективная. Она уже подталкивала меня к зеркалу. — Давай, Абрамова. Сегодня ты перестаёшь быть отличницей в растянутом свитере. Сегодня мы делаем фотографию, которую увидит Америка и Майкл Джексон.  Я посмотрела на своё отражение. Потом на сияющую Лену. И вдруг за последние недели поймала себя на том, что мне снова хочется улыбаться. Я всё-таки переоделась. Блузка Ирины Александровны оказалась удивительно мне впору. Я неловко поправила воротник. — Ну как? Лена внимательно осмотрела меня с головы до ног. — Уже лучше, — она подошла ко мне сзади. — Волосы распустить. — Лен… — Даже не спорь. Она ловко сняла с моих волос резинку. Тёмные волосы рассыпались по плечам. Лена довольно улыбнулась. — Вот. Совсем другой человек. Я посмотрела в зеркало и даже немного растерялась. Себя такой я почти никогда не видела. Взрослой. Уверенной. — Так… Чего-то не хватает… Через секунду Лена уже стояла возле маминого туалетного столика. — Ой, Лен… Нельзя… Я не буду краситься. — Можно. Мама всё равно ничего не заметит. — Лена! Но она уже открыла косметичку. — Совсем чуть-чуть. Она осторожно коснулась кисточкой моих щёк. Потом подкрасила губы. Отступила на шаг. Прищурилась. — Ну вот… — она довольно кивнула. — Секси! Я моментально покраснела. — Лен! — Что Лен? Если бы я была парнем, уже влюбилась бы. — Прекрати… Она рассмеялась. — Всё-всё. Пошли в зал. У ёлки позировать будешь. Большая новогодняя ёлка стояла у окна. Вся в стеклянных игрушках, дождике и разноцветных гирляндах. Лена вручила мне маленького плюшевого Микки. — Держи. — Зачем? — Потому что это символично. Я только вздохнула. Следующие десять минут превратились в настоящее испытание. — Нет. Не так. — Почему? — У тебя лицо такое, будто тебя заставляют копать картошку. Я не выдержала. — Потому что ты меня заставляешь фотографироваться! — Именно поэтому улыбайся. — Я улыбаюсь. — Нет. Ты показываешь зубы. Это разные вещи. Я прыснула со смеху. — Вот! Вот это уже было живое! Она быстро вскинула фотоаппарат. — Не двигайся… Щёлк. — Так… Ещё раз. Теперь посмотри в окно. Я послушно повернулась. — Нет, слишком грустно. Теперь сюда. Щёлк. — Улыбнись так, будто тебе только что сказали что-то приятное. — Например? Лена хитро улыбнулась. — Например… “Hello, Nika…” Она очень смешно попыталась изобразить американский акцент. — “…I miss you…” “…I love you…” Я не выдержала и рассмеялась по-настоящему. Именно в этот момент раздался щелчок затвора. Лена медленно опустила фотоаппарат. И довольно улыбнулась. — Вот. Теперь получилось. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты впервые за весь вечер перестала позировать. И стала собой. Я подошла к ней. — Думаешь… Ему понравится? Лена посмотрела на меня очень серьёзно. — Если он увидел в тебе что-то особенное ещё тогда, без этой блузки, без помады и без причёски… — она аккуратно убрала выбившуюся прядь с моего лица. — То эта фотография ему понравится не потому, что ты здесь красивая. А потому, что на ней настоящая ты. Я посмотрела на на фотоаппарат. Потом снова на своё отражение в зеркале. И только тяжело вздохнула. — Хотелось бы верить, что этой фотографией можно что-то исправить… — Выкусите, Наоми и Брук Шилдс! — гордо объявила Лена, опуская фотоаппарат. — У нас своя топ-модель! Она театрально вскинула руку. — Мама Раша! Я не выдержала и расхохоталась. — Лен, ты такая патриотка. — Конечно, — она важно поправила несуществующий галстук. — Пока они там со своими супермоделями по подиумам ходят, у нас Абрамова одним взглядом Голливуд покоряет. — Особенно в маминой блузке. — Не придирайся к деталям. Главное — международный уровень, — она хитро посмотрела на меня. — Представляешь, открывает Майкл конверт. Достаёт фотографию. И думает… Лена нарочно понизила голос, изображая серьёзный американский акцент: — “Oh My God… Nika…” Я прыснула. — Перестань. — Нет, подожди. Она продолжила, уже едва сдерживая смех: — “…О эта русская красавица.” — Лена! — Что Лена? Ты думаешь, он тебя только за английский полюбил? Я моментально покраснела. — Никто меня не… — Всё-всё, молчу! Лена подняла руки. Потом вдруг стала серьёзнее. — А если без шуток… — она аккуратно убрала фотоаппарат в чехол. — Он давно знает, как ты выглядишь. Эта фотография нужна не для этого. — А для чего? — Чтобы он видел, что ты улыбаешься. Пусть даже эта улыбка появилась всего на секунду.  Я посмотрела на ёлку. На огоньки. Потом снова на Лену. — Спасибо тебе…  — Только не начинай. — За что? — За эти твои “спасибо”. Мы с тобой подруги. Сегодня я тебя спасаю. Завтра ты меня спасёшь. — От чего? Лена задумалась на секунду. — Ну вдруг мне завтра тоже какой-нибудь американец писать начнёт. Я рассмеялась. — Сначала английский выучи. — Это детали, Абрамова. Главное — мечтать масштабно. Вернулась я домой уже поздно вечером. В квартире было непривычно тихо. Мама, видимо, уже легла или просто не вышла меня встречать. Зато в гостиной горел торшер. Отец сидел в своём кресле. На журнальном столике давно остыл чай. В руках он держал газету, но, судя по всему, уже давно её не читал. Он поднял глаза, когда я вошла. — Дочь… Давай поговорим. Я напряглась. Молча сняла пуховик и прошла в гостиную. Села в кресло напротив. Несколько секунд он просто смотрел на меня. Так внимательно, как будто пытался понять то, что давно ускользало. — Что происходит, Ника? Я пожала плечами. — Ничего. Он покачал головой. — Я же вижу. Ты стала другой за эти месяцы. Будто постоянно находишься где-то далеко. Я опустила взгляд. Что я могла ему сказать? Что переписываюсь с самым известным человеком на планете? Что мама запретила ему звонить? Что сегодня я прочитала почти прощальное письмо? Он всё равно бы не поверил. Или поверил бы… Что было ещё страшнее. Отец долго молчал. Потом вдруг слегка прищурился. — Это что? Я не сразу поняла, о чём он. Он жестом указал на моё лицо. Я машинально коснулась губ. И похолодела. Помада. Я совсем забыла её стереть. Он чуть улыбнулся. — Вижу, кто-то сегодня навёл красоту. Я моментально покраснела. — Это… Мы с Леной… Он тихо усмехнулся. — Понятно. Я уже начал думать, что у моей дочери появился поклонник. Я едва не поперхнулась. — Пап! Он впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. — Что? Возраст подходящий. Я растерянно отвела взгляд. Если бы он только знал, о ком сейчас подумал… Отец внимательно посмотрел на меня ещё раз. Потом неожиданно сказал уже совсем другим голосом: — Только знаешь… Каким бы ни был человек рядом с тобой… Мне очень хочется, чтобы рядом с ним ты чаще улыбалась. А в последнее время… Я всё реже вижу твою улыбку. Эти слова прозвучали так спокойно, что у меня снова защипало глаза. Я быстро отвернулась к окну. — Всё хорошо, пап. Честно. Он понял, что я не готова говорить. И не стал больше расспрашивать. Только поднялся, подошёл ко мне и неожиданно погладил по голове, как в детстве. — Если когда-нибудь захочешь рассказать… Я всегда выслушаю. Без крика. Без упрёков. Я лишь молча кивнула. И в тот момент поняла, что иногда родители могут любить одинаково сильно… Но понимать своих детей совершенно по-разному. Перед сном я снова села за письменный стол. Настольная лампа освещала только чистый лист бумаги. Весь остальной мир тонул в темноте. Я долго держала ручку в руках. Не знала, с чего начать. Как объяснить человеку за тысячи километров то, что произошло здесь, в нашей маленькой квартире. Как рассказать, что виновата была не я. Что я не просила маму говорить с ним. Что я каждый день ждала его звонка. Что его молчание оказалось для меня таким же тяжёлым, как и для него мой мнимый отказ. Я написала первую строчку. Потом сразу зачеркнула. Слишком сухо. Начала снова. И снова не смогла. Слёзы капнули на бумагу. Пришлось взять новый лист. Я глубоко вдохнула. «Дорогой Майкл…» На этот раз ручка больше не останавливалась. Я писала всё, что носила в себе последние недели. Что никогда не хотела причинить ему боль. Что мама действительно ответила на тот звонок без моего ведома. Что я даже не знала, что он звонил. Что, прочитав его письмо, плакала весь вечер. Я призналась, что очень скучаю по нашим разговорам. Что каждый день надеялась увидеть его письмо в почтовом ящике. Что маленький Микки, которого он прислал, теперь каждую ночь лежит рядом со мной на подушке. Что я по-прежнему верю ему. И что очень боюсь потерять человека, который стал для меня таким дорогим. В конце письма я долго не могла подобрать слова. Потом всё же написала: «Если ты действительно решил больше не писать мне, я пойму. Но, пожалуйста, не принимай это решение из-за слов другого человека. Я хочу, чтобы ты знал правду. Остальное пусть решит время.» Я осторожно вложила в конверт свою фотографию. Ту самую, которую мы сделали с Леной. На мгновение задержала её в руках. — Надеюсь… Ты улыбнёшься, когда увидишь её, — тихо прошептала я. Потом запечатала конверт. И впервые за долгое время почувствовала не отчаяние. А маленькую, почти незаметную надежду. На следующее утро я проснулась раньше обычного. Письмо лежало на столе. Я ещё раз проверила, на месте ли фотография. Аккуратно поправила её внутри конверта и снова заклеила клапан. Мне казалось, что вместе с этим конвертом я отправляю последнюю надежду. Я почти бегом добралась до почты. За окном ещё только начинался рабочий день. Посетителей было немного. Та самая работница почты сразу узнала меня. Она взяла конверт, посмотрела на адрес и едва заметно улыбнулась. — Опять дяде? Я смущённо кивнула. Она стала оформлять отправление. Потом вдруг подняла глаза. — В этот раз без племянницы? Я не сразу поняла, о ком речь. Через секунду до меня дошло. — Лена? Женщина кивнула. — Она заболела. Дома сидит. Попросила меня отправить. Она поставила штамп на конверт. Глухой удар прозвучал неожиданно громко. — Идти будет дольше обычного. Сейчас перед праздниками почта загружена. Недели две, а может, и больше. Я осторожно провела пальцами по конверту, прежде чем окончательно отпустить его. — Ничего страшного… Главное, чтобы оно не потерялось. Работница внимательно посмотрела на меня. Наверное, впервые без привычной иронии. — Не переживай. Если адрес правильный — дойдёт. Я тихо поблагодарила её. Она убрала письмо в большой холщовый мешок вместе с десятками других конвертов. Я ещё несколько секунд смотрела ему вслед. Странно было осознавать, что теперь моё письмо отправится через тысячи километров. Через города. Границы. Океан. Туда, где жил человек, который сейчас, возможно, даже не подозревал, что его прощальное письмо уже изменило чью-то жизнь. Выходя из почты, я глубоко вдохнула морозный воздух. Теперь оставалось только одно. Ждать. 31 декабря наступило слишком быстро. Как будто кто-то просто перелистнул календарь — и вот уже Новый год стоит у двери. В квартире всё было занято привычной предпраздничной суетой. Мама на кухне что-то резала, помешивала, пробовала. Отец ходил по квартире с телефоном, поздравлял коллег, родственников, знакомых. Будто закрывал год длинным списком голосов. Из гостиной доносился телевизор. Голубой огонёк. Я стояла и вяло помогала накрывать на стол. Салаты, тарелки, бокалы — всё казалось каким-то чужим. Праздник был, но как будто не мой. Настроения не было совсем. Я двигалась на автомате. Даже улыбаться не получалось. Лена заглянула к нам ближе к двенадцати, уже в куртке, с красными щеками от мороза. — Пойдём на площадь? — предложила она. — Салюты смотреть. Я не успела ответить. В этот момент в дверь позвонили. Отец открыл. На пороге стоял Никита. В руках у него были пакеты, набитые продуктами так, будто он ограбил магазин перед закрытием. — Это что ещё? — тихо спросила я, выходя в коридор. Он улыбнулся. — Новогодняя поставка. И начал доставать содержимое как фокусник. Коньяк — заграничный, дорогой, явно не с ближайшего магазина. Икра — настоящая, не «замена». Конфеты из Бельгии. Я стояла и не понимала, смеяться мне или ругаться. — Никит… Ты серьёзно? Он пожал плечами. — Праздник же. Потом достал маленькую бархатную красную коробочку. И протянул мне. Я открыла медленно. Серёжки. Золотые. Я замерла. — Это… Слишком уже, Соболев. — Не спорь, — спокойно сказал он. — Просто пусть будут. Я подняла на него взгляд. И впервые не нашлась, что ответить. Отец рядом одобрительно кивнул. — Хороший молодой человек, — тихо сказал он, будто себе под нос. И уже громче: — Никита, оставайся с нами. Тот кивнул сразу, без раздумий. — Конечно. Лена стояла рядом и наблюдала за всем этим с выражением человека, который уже всё понял про жизнь. Она наклонилась ко мне и шепнула: — Кажется, зять времени не теряет. Я резко повернулась к ней. — Лен! — Что? Я же просто наблюдатель международных отношений. Я закатила глаза, но губы сами дрогнули в улыбке. Я уже собиралась уйти в комнату, чтобы перевести дыхание и хоть как-то прийти в себя… Как вдруг почувствовала, что этот вечер только начинает менять своё направление. Мама позвала всех к столу. Дом сразу наполнился шумом, голосами, движением тарелок и стекла. В телевизоре уже шла новогодняя речь. Ельцин говорил медленно, торжественно, как будто каждое слово должно было стать обещанием. Папа разлил всем шампанское по бокалам. — По такому поводу, — коротко сказал он. Лена уже сидела за столом, весёлая, с мандарином в руке. Она что-то рассказывала маме, жестикулируя так, будто это был самый важный разговор в её жизни. Мама ей даже улыбалась. Никита сидел рядом с отцом и спокойно с ним разговаривал, будто они знали друг друга сто лет. А я… Я просто смотрела в телевизор. И слушала. «Грядущий год принесёт нам только хорошее…» Голос звучал уверенно. Почти спокойно. И в этот момент мне очень хотелось в это поверить. Я держала бокал в руках, но не пила. Смотрела на мерцающие огоньки гирлянды на ёлке. На людей вокруг. На то, как Лена смеётся. На то, как папа впервые за весь год выглядит по-настоящему расслабленным. И где-то глубоко внутри, под всей этой тишиной и шумом одновременно, я поймала себя на мысли: «А вдруг правда всё изменится?» Я едва заметно сжала пальцы на бокале. И тихо, почти неслышно, сказала сама себе: — Пожалуйста… Пусть этот год будет другим. За окном начинала сгущаться ночь. До полуночи оставались считанные секунды. И вот началось. Гимн зазвучал громко, торжественно, заполняя весь дом. Все встали. Бокалы поднялись. — Ура! — раздалось со всех сторон. За окном вспыхнули первые салюты. Красные, золотые, белые вспышки отражались в стекле. Новый год пришёл. Настоящий. Живой. Я даже не успела осознать момент, как Никита вдруг повернулся ко мне. И, не спрашивая, просто обнял. Коротко. Тепло. Я замерла. — С Новым годом, — тихо сказал он. Я неловко улыбнулась. — С Новым… Отец, заметив это, одобрительно кивнул, будто поставил невидимую галочку. Лена уже подпрыгивала на месте. — Ну что?! Успеваем ещё на салюты? Она смотрела на нас так, будто собиралась прямо сейчас устроить побег из праздника. Никита усмехнулся: — Успеем. Я у отца машину взял. Доедем быстро. Он кивнул в сторону окна. Там, у подъезда, стоял черный глянцевый мерседес. Я округлила глаза. — Это ты называешь доедем быстро? — Это я называю организованный Новый год, — спокойно ответил он. Родители переглянулись. И неожиданно согласились. — Только недолго, — строго сказала мама. — И шапку надень, — сказала Лена одновременно с ними. Я даже рассмеялась. В квартире началась суета. Все поздравляли друг друга, обнимались, кто-то ещё что-то кричал из комнаты. И в этой суматохе вдруг зазвонил телефон. Обычный стационарный. Отец снял трубку первым. — Алло? Я уже почти не обратила внимания. Но через пару секунд он вдруг посмотрел в мою сторону. Слишком внимательно. Слишком серьёзно. И тихо позвал: — Ника… Это, кажется, тебя. Я застыла. Сердце будто пропустило удар. Все звуки вокруг стали глухими. Салюта как будто не стало слышно. Только одно слово в голове. Меня? Я медленно подошла к телефону. Руки дрожали. Отец передал трубку, и его взгляд был странный. Будто он уже понял, что это не просто звонок. А что-то очень личное. Я прижала трубку к уху. — Алло? И в тот же момент услышала голос. И этот голос я узнала сразу. Сердце резко, почти болезненно, сорвалось вниз. Это был Майкл. — Ника, привет, это я, Майкл. Я на секунду потеряла дар речи. Сердце будто остановилось и сразу же сорвалось куда-то вниз. Я быстро оглянулась. В квартире всё ещё была суета, голоса, смех, бокалы, музыка. Нужно было держаться спокойно. Нельзя было выдать себя. — Майкл… Привет… — я выдохнула в трубку. — Я так рада тебя слышать… Боже мой… Он мягко усмехнулся. — С Новым годом, Ника. Я знаю, что в России это очень важный праздник. — Спасибо, Майкл… — я прижала трубку крепче. — Я разговариваю с тобой из будущего. Я замерла на секунду. И тут же, почти автоматически, улыбнулась сквозь волнение: — А я из прошлого, — он тихо рассмеялся. — Я не забыл о тебе. И ты тоже не забывай обо мне… В будущем. Эти слова ударили слишком тепло. Слишком прямо. В прихожей всё ещё шумели, кто-то звал меня, музыка из телевизора перекрывала голоса. Я быстро прошла в другую комнату и прикрыла дверь, чтобы слышать его лучше. — Майкл, послушай. Я отправила тебе письмо. Пожалуйста, прочти его обязательно… — я заговорила торопливо, боясь, что меня перебьют. — И знай… Я не знала, что ты тогда звонил. Ты разговаривал с моей мамой… И мне так стыдно за то, что она тогда сказала тебе… Я запнулась, почти не успевая дышать. — Ника, всё в порядке, — спокойно сказал он. — Не извиняйся. Я понимаю, что твоя мама переживает за тебя. В этих словах не было обиды. Только тёплое спокойствие. И от этого стало ещё тяжелее внутри. — Но… Это всё неправда, — тихо сказала я. — Я никогда не хотела, чтобы ты думал, что я… Я не договорила. Он мягко перебил: — Я знаю. И от этих двух слов внутри что-то окончательно отпустило. Я закрыла глаза. И впервые за весь вечер перестала дрожать. — Ты получила моё письмо? — спросил он чуть тише. Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. — Да… Получила. Пауза. — Тогда ты знаешь, что я не хотел исчезать из твоей жизни вот так. Я сжала трубку. — Я думала, что ты больше не позвонишь… — Я сказал же, — спокойно ответил он. — Я не забываю людей, которые для меня важны. Я медленно выдохнула. За дверью кто-то засмеялся. Где-то снова взорвался салют. Новый год продолжался. Но в этот момент он будто остановился только для меня. — Ты не одна? — вдруг спросил Майкл. Я на секунду замерла. За дверью всё ещё слышались голоса, смех, хлопки салютов, шум праздника. — Да… У нас гости, — тихо ответила я. И в этот момент из коридора послышался голос Никиты: — Ник! Ну где ты там? Я вздрогнула. Он уже искал меня по комнатам. — Ник, ну выходи уже! Салюты же пропустим! Я быстро закрыла ладонью трубку. — Иду, Никит! Жди меня внизу! — крикнула я в сторону двери. Голос затих, шаги удалились. Дверь закрылась. Я снова прижала трубку к уху. Но Майкл молчал. — Майкл? — осторожно позвала я. — Да, — наконец откликнулся он. Пауза была странной. Чуть тяжелее, чем раньше. — Это твой парень? — спросил он спокойно. Я даже резко выпрямилась. — Нет… — быстро ответила я. — Это друг. Одноклассник. Слишком быстро. Слишком нервно. Я сама это почувствовала. И тут же добавила уже тише: — Просто друг. Он ничего не сказал сразу. И от этой тишины стало немного не по себе. — А как ты там? — поспешила я сменить тему. Небольшая пауза. — Я один, — спокойно ответил Майкл. Я замерла. — Не хотел собирать никого. Были сложные дни… Голос у него был тихий. Без привычной лёгкости. Без шутки. И вдруг мне стало по-настоящему больно за него. Так, как будто этот шумный праздник с салютами, людьми и голосами резко оказался слишком далеко от его мира. — Майкл… — тихо сказала я. — Почему ты один? Он чуть усмехнулся, но совсем без радости. — Так получилось. Я выдохнула. И вдруг поняла, насколько это несправедливо. Он там — один. В Новый год. А я здесь — среди людей, музыки и смеха. И всё равно чувствую, что расстояние между нами сейчас почему-то стало ещё больше. — Мне жаль… — тихо сказала я. — Не надо, — мягко ответил он. — Ты сейчас не должна грустить. Я закрыла глаза. — Но я грущу… И это было правдой. Секунда тишины. Потом он тихо сказал: — Тебя там ждут, беги. Я сжала трубку сильнее. Мне казалось, что сердце сейчас просто не выдержит. Так резко всё обрывалось, когда я только начала снова чувствовать его рядом. — Майкл… — быстро сказала я. — Обещай мне… Что будешь звонить и писать, — я говорила торопливо, будто боялась не успеть. — Помни, что я всегда с тобой рядом. Хоть и так далеко… На другом конце повисла короткая тишина. Потом он тихо ответил: — Я знаю, Ника. Я ценю это, поверь. И в этих словах было что-то очень тёплое, почти бережное. — С Новым годом, — снова сказал он. — С Новым годом, Майкл! — выдохнула я. — Я так рада была тебя слышать! И в этот момент связь оборвалась. Гудки. Я ещё несколько секунд стояла с трубкой в руках, не двигаясь. Просто слушала пустоту. Праздник за дверью продолжался: смех, шаги, голоса, хлопки салютов. Жизнь шла дальше. А я всё ещё стояла в тишине, держа телефон, и вдруг поняла простую вещь. 1994 начался не так уж и плохо.