Осень, когда всё изменилось

Жизнь шла своим чередом. Январь пролетел удивительно быстро. Дни были похожи один на другой. Дом. Школа. Подготовка к выпускным экзаменам. Бесконечные билеты, сочинения, тесты. Никита почти всегда был рядом. Я настолько привыкла к его присутствию, что уже не замечала, как он каждый день встречал меня перед уроками или нёс мой рюкзак, если тот казался слишком тяжёлым. Лена тоже была рядом. Как всегда. В один из дней мы сидели на широком подоконнике во время большой перемены.За окном медленно кружился снег. На коленях у меня лежало письмо. За январь Майкл написал мне дважды. Во втором конверте было ещё и фото. Я осторожно держала его за края. На снимке он сидел у камина. Позади мерцала наряженная рождественская ёлка. Он не смотрел в объектив. Будто задумался о чём-то своём. Фотография получилась очень домашней. Тёплой. Спокойной. Совсем не такой, каким его привык видеть весь мир. Я долго рассматривала снимок. И каждый раз сердце почему-то сжималось. — Ничего себе… — присвистнула Лена. — Вот это эксклюзив. Она наклонилась ближе. — Если продать… На сколько потянет? Я мгновенно выхватила фотографию обратно. — Даже не шути так. Лена подняла руки. — Всё-всё. — Это не продаётся, — я аккуратно убрала снимок обратно в конверт. — Это память. Лена посмотрела на меня уже без улыбки. И только кивнула. В этот момент над самым ухом раздался голос: — Что читаете? Мы обе вздрогнули. Я едва не выронила письмо. Перед нами стоял Никита. И выглядел совершенно довольным собой. Лена схватилась за сердце. — Соболев! Ты больной так подкрадываться?! — Не подкрадывался. Вы просто никого вокруг не замечаете. Я быстро сложила письмо и спрятала его в учебник по английскому. Конверт исчез следом. Никита подозрительно прищурился. — Тайны? — Государственные, — невозмутимо ответила Лена. — Особой важности. — Правда? — Абсолютно, — она серьёзно посмотрела на него. — Если расскажем — придётся тебя ликвидировать. Никита рассмеялся. — Опасные вы, — потом перевёл взгляд на меня. — Всё нормально? Я встретилась с ним глазами. И улыбнулась. — Да. Он кивнул, будто этого ответа ему было достаточно. — Тогда идём. Звонок через две минуты. Когда он отошёл на несколько шагов, Лена тихо наклонилась ко мне. — Фух… Ещё чуть-чуть и твой американский архив стал бы достоянием общественности. Я невольно улыбнулась. И крепче прижала к себе учебник, в котором лежало письмо. Некоторые вещи действительно должны были оставаться только между двумя людьми. Мы сидели на уроке алгебры. Учительница что-то объясняла у доски. Мел скрипел по зелёной поверхности. Одноклассники что-то записывали в тетради. А я снова мысленно была далеко. Перед глазами стояло последнее письмо Майкла. На этот раз оно было совсем другим. Без шуток. Без лёгкости. Он писал, что переживает тяжёлые дни. Что у него дома был обыск. Что следователи задавали бесконечные вопросы. Что ему снова и снова приходилось объяснять одно и то же. Он признался, что почти перестал выходить из дома. Несколько дней вообще не покидал своей комнаты. И больше всего врезалась мне в память одна его фраза: «Пожалуйста, не верь тому, что обо мне говорят. Я хочу, чтобы ты верила тому человеку, которого знаешь.» Я перечитывала эти строки снова и снова. И не знала, как ему помочь. Мне так хотелось написать ему, что здесь, в России, всё совсем иначе. Что, несмотря на всё, его по-прежнему любят. Что его песни продолжают звучать. Что для многих он остаётся самым талантливым артистом на планете. И что лично для меня он прежде всего человек. Добрый. Одинокий. И настоящий. Я уже мысленно начинала составлять новое письмо. Но вдруг услышала своё имя. — Абрамова! Голос учительницы резко выдернул меня из мыслей. Я вздрогнула и подняла голову. Весь класс уже смотрел в мою сторону. — Может быть, вы всё-таки вернётесь из своих размышлений? — спокойно сказала учительница. — Тогда, возможно, сможете решить задачу у доски. По классу пробежал тихий смешок. Я медленно поднялась. Взяла мел. Подошла к доске. Цифры расплывались перед глазами. Я смотрела на уравнение, но вместо него всё ещё видела аккуратный почерк Майкла. И почему-то именно сейчас особенно остро почувствовала, как далеко друг от друга могут находиться два человека. И как иногда это расстояние невозможно измерить ни километрами, ни океаном. Я быстро решила задачу. На удивление даже сама не запуталась. Учительница молча кивнула. — Хорошо. Садись. Я вернулась за парту, положила мел и тихо выдохнула. Кажется, никто и не заметил, что последние пять минут мои мысли были совсем не про алгебру. Лена наклонилась ко мне, едва сдерживая улыбку. — Молодец. — Что? — Даже удивительно. Она огляделась по сторонам и прошептала: — Я уже испугалась, что вместо «икса» ты сейчас на доске напишешь «Майкл». Я толкнула её локтем. — Очень смешно. — А что? Любовь, говорят, ещё и не такое с людьми делает. — Лена… — Всё-всё, молчу. На большой перемене мы, как обычно, сидели втроём в столовой. Перед Леной стояла почти нетронутая тарелка с пюре. Она лениво ковыряла его вилкой. Никита пил чай и выглядел подозрительно довольным. — У меня новость, — наконец сказал он. Мы с Леной одновременно подняли головы. — Какая? Он улыбнулся. — Я подаю документы на визу. — Куда? — спросила Лена, хотя, кажется, уже догадалась. — В Америку. Отец уже почти всё решил. Осталось оформить документы и собрать чемодан. В марте мы летим в Калифорнию. На несколько недель. Я застыла. Ложка медленно опустилась обратно в тарелку. — Серьёзно? — Да. Лена тихо присвистнула. — Классно быть сыном дипломата… —- она задумчиво поковыряла картофельное пюре. — У нас максимум — поездка к бабушке в Рязань. Никита посмотрел на меня. Совсем спокойно. Будто говорил о чём-то совершенно обычном. — Ник… Поехали со мной. Посмотришь Америку. У меня внутри всё остановилось. Америка. Калифорния. Эти слова последние месяцы звучали в моей голове почти каждый день. Я невольно представила океан. Пальмы. И где-то совсем рядом… Неверленд. — Я… Не знала, что ответить. Под столом Лена незаметно пнула меня ногой. Я вопросительно посмотрела на неё. Она почти беззвучно прошептала одними губами: — Соглашайся. Я снова перевела взгляд на Никиту. — Это не так просто… — Почему? — Виза… Деньги… — Это отец решит. Если получится оформить всё, никаких проблем не будет. Лена снова толкнула меня. Уже сильнее. — Ай… — Скажи «ДА», — едва слышно прошептала она. — Когда ещё такая возможность выпадет? Я понимала, что Лена права. Но причина, по которой моё сердце сейчас билось так быстро, была совсем не в Америке. И даже не в путешествии. Я думала о Майкле. О его последних письмах. О том, как тяжело ему сейчас. О том, что он остался один. И где-то глубоко внутри жила почти детская надежда: «А вдруг… если я окажусь рядом…» Я не строила иллюзий. Я не думала, что смогу решить его проблемы. Но мне очень хотелось хотя бы один раз посмотреть ему в глаза и сказать лично: «Ты не один.» Эта мысль согревала сильнее любых мечтаний о поездке. Я медленно посмотрела на Никиту. — Если получится… Я улыбнулась. — Тогда… Я очень хочу увидеть Калифорнию. Лена победно хлопнула ладонью по столу. — Вот! Наконец-то! А то я уже устала тебя под столом пинать. — Так это была ты… — Конечно. Дипломатические переговоры требуют решительных действий. Никита только рассмеялся, не понимая, о чём мы говорим. А я впервые за долгое время позволила себе подумать: А вдруг весна действительно изменит всё? Вечером за ужином я всё-таки решилась заговорить. Мы сидели втроём. Мама раскладывала салат по тарелкам. Отец читал какие-то бумаги, но отложил их, когда заметил, что я явно хочу что-то сказать. — Можно… Я кое-что расскажу? Они одновременно посмотрели на меня. — Сегодня Никита сказал, что в марте они с отцом летят в Калифорнию. Мама сразу подняла глаза. Я продолжила осторожно: — Они предложили мне поехать вместе. За столом повисла тишина. Первой заговорила мама. — В Америку? Я кивнула. Она сразу напряглась. Я видела это по её лицу. — Ника, сейчас? У тебя через несколько месяцев экзамены. Поступление. Подготовка. Это самое важное время. Какие ещё путешествия? Я уже хотела ответить, но отец неожиданно заговорил первым. — А почему бы и нет? Мама удивлённо посмотрела на него. — Саша, ты серьёзно? — Вполне, — он спокойно налил себе воды. — Если всё будет официально оформлено, если поездку организует дипломатическая семья… Я вообще не вижу проблемы. Мама покачала головой. — Ты забываешь, что ей только шестнадцать. — Именно поэтому и нужно увидеть ей мир, — отец посмотрел уже на меня. — Такая возможность выпадает далеко не каждому. Америка. Другие люди. Другой язык. Другой образ жизни. Это тоже образование. Мама вздохнула. — А школа? — Ника всегда училась лучше большинства. Несколько недель ничего не изменят. Она наверстает. Я удивлённо посмотрела на отца. Кажется, он верил в меня даже больше, чем я сама. Мама всё ещё сомневалась. — Мне неспокойно отпускать её так далеко. Отец улыбнулся. — Она ведь будет не одна. С Никитой. Я знаю его отца. Очень порядочный человек. И за Никиту я тоже совершенно спокоен. Мама задумалась. Потом посмотрела на меня. — А ты сама… Так хочешь туда поехать? Я почувствовала, как сердце забилось быстрее. Мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы ответ прозвучал спокойно. — Да. Очень хочу. Это была правда. Только не вся. Я мечтала увидеть океан. Новый мир. Но где-то глубоко внутри была ещё одна причина. О которой я пока не могла рассказать даже родителям. Отец улыбнулся. — Тогда будем думать. Мама неохотно кивнула. — Хорошо. Но только после того, как узнаем все подробности. И никакого ущерба учёбе. — Обещаю, — сразу ответила я. В тот вечер, идя к себе в комнату, я впервые позволила себе подумать, что мечта, которая ещё недавно казалась совершенно невозможной… Может оказаться гораздо ближе, чем я смела надеяться. 1 февраля мы уже были в посольстве США. Отец Никиты помог оформить все необходимые документы, и теперь папка с ними лежала у меня в руках. Оставалось самое волнительное — собеседование. Я заметно нервничала. — Расслабься, — тихо сказал Никита, пока мы ждали своей очереди. — Это обычная процедура. Главное — отвечай честно. И спокойно. Я кивнула. Легко сказать. Когда меня пригласили в кабинет, сердце колотилось так сильно, что, казалось, это слышно всем. За большим столом сидел сотрудник консульства. Серьёзный мужчина в тёмном деловом костюме. Позади него стоял большой американский флаг. На стене висели два портрета Ельцина и Клинтона. Он жестом предложил мне присесть. — Good morning. — Good morning, sir. Собеседование началось на английском. Он внимательно изучал мои документы, время от времени поднимая на меня взгляд. — Your English is very good. Where did you learn it? (У вас очень хороший английский. Где вы его изучали?) — My parents speak several foreign languages. They started teaching me when I was very young. We often spoke English and French at home, so I had a lot of practice. (Мои родители знают несколько иностранных языков. С детства они учили им и меня. Дома мы часто разговаривали на английском и французском, поэтому у меня было много практики.) Он одобрительно кивнул. Потом сделал несколько пометок. Расспросил о школе. Об успеваемости. О планах поступления. Поинтересовался моей семьёй, профессией родителей, бывал ли отец за границей. Листая документы, он неожиданно улыбнулся. — Gold medal candidate? (Здесь указано, что вы претендуете на золотую медаль.) Я слегка улыбнулась. — I hope so. (Надеюсь, что всё получится.) Потом задал главный вопрос: — Why do you want to visit the United States? (С какой целью вы хотите посетить Соединённые Штаты?) Я сделала вдох. — I want to see your country, improve my English, learn more about American culture and spend some time with family friends. (Я хочу познакомиться с вашей страной, попрактиковать английский язык, изучить культуру и провести несколько недель с семьей наших друзей.) Он внимательно слушал. — Do you plan to stay in America? (Вы планируете остаться жить в Америке?) — No. — Any relatives in the United States? (У вас есть родственники в США?) — No. — Friends? На долю секунды я задумалась. Перед глазами возникло лицо Майкла. Его письма. Его почерк. Его новогодний звонок. Но почти сразу я заставила себя вернуться в реальность. — I have acquaintances, but no close relatives. (Есть знакомые.) Он молча кивнул. Потом неожиданно перешёл на русский. С сильным акцентом, но вполне понятно произнёс: — Россия очень бережёт своих красавиц… Чтобы они не оставались в нашей великой державе. Я растерянно улыбнулась, не сразу поняв, шутит он или говорит серьёзно. — Не волнуйтесь, сэр, — осторожно ответила я уже по-русски. — Я люблю свою страну. И собираюсь вернуться домой. У меня впереди выпускные экзамены и поступление в университет. Он несколько секунд внимательно смотрел на меня.Потом закрыл папку с документами. Улыбнулся уже заметно теплее. — Хороший ответ. Желаю вам приятной поездки. Я почувствовала, как внутри медленно отпускает напряжение. Кажется… Самая страшная часть уже закончилась. Выйдя из кабинета, я сразу увидела Никиту. Он стоял у стены, скрестив руки, и явно уже успел заскучать. — Ну наконец-то, — выдохнул он. — Я думал, ты там гражданство оформляешь. Я слабо улыбнулась. — Почти. Его собеседование, как оказалось, заняло гораздо меньше времени. Наверняка помогли связи его отца, иначе объяснить это было сложно. Мы сели в машину. Водитель аккуратно выехал со стоянки, и город поплыл за окнами. Никита потянулся, явно расслабившись после ожидания. — Может, пообедаем? Я уже голодный. Я кивнула. — Было бы неплохо… Я с утра ничего не ела из-за нервов. Он хмыкнул. — Ну вот. А я-то думал, ты из железа, — он обратился к водителю: — Максим, давайте в папин любимый ресторан. — Понял, — спокойно ответил тот и развернул машину. Мы ехали по центру столицы. Мимо проносились здания, машины. Жизнь города шла так, будто ничего важнее не существует. — Там лучшие сырники и борщ, — добавил Никита. Я замерла на слове «борщ». И вдруг вспомнила. Слишком резко. Слишком отчётливо. Борщ я не ела с того самого дня… С того вечера, когда всё ещё было связано с Майклом. Я отвернулась к окну. Молчала. Мысли снова унесли меня далеко отсюда. Где-то внутри всё ещё жила память о тех днях. О другом городе. О другом настроении. О другом «я». Машина остановилась. — Приехали, — сказал Никита. — Выходи. Я подняла глаза. И на секунду замерла. Передо мной был тот самый ресторан. С видом на Кремль. Тот самый. Где когда-то я была… С ним. И это воспоминание ударило неожиданно сильно. Я не сразу смогла сделать шаг. Вышла из машины медленно, будто ещё не до конца вернулась в реальность. В гардеробе посыльный аккуратно помог мне снять мамину бобровую шубу. Тяжёлую. Почти неподъёмную, как и моё настроение в этот момент. Перед выходом мама настояла, чтобы я надела её специально для посольства. «Так лучше впечатление. Что у нас серьёзная семья», — звучало у меня в голове её голосом. Я тогда не спорила. Сейчас тем более не хотелось. Никита уже уверенно прошёл внутрь ресторана. Он чувствовал себя там как дома. Я же будто просто шла следом. Внутри было почти пусто. Ещё утро, около одиннадцати. Только редкие гости, тихие разговоры, звон посуды. Дипломатический обед ещё не начался. — Никита Глебович, добрый день, — услужливо произнёс официант. Я сразу поняла, что его здесь знают. И уважают. Никита кивнул легко, даже не замедляя шаг. А потом… Я увидела официанта внимательнее. И замерла. Он тоже узнал меня. Я узнала его. Он обслуживал нас с Майклом в сентябре. Тогда всё было иначе. Легче. Теплее. Я помнила это слишком отчётливо. Даже его движения, даже то, как он ставил бокалы на стол. Он тоже на секунду задержал взгляд на мне. Но сразу же отвёл глаза. Сделал вид, что не узнаёт. — Что будете заказывать для себя и вашей дамы? — спросил он спокойно, профессионально. Я отвернулась к окну. За стеклом был зимний Кремль. Холодный. Красивый. Равнодушный. Никита даже не заметил моего состояния. — Давай нам сырники… Два оливье… Два борща… И чайник черного чая с Наполеоном, — сказал он. Я сидела, не чувствуя под собой стул. И только одно не отпускало меня. Это место уже однажды было частью совсем другой жизни. Никита чуть откинулся на спинку стула, пока нам несли заказ. — Это место у нас семейное, — сказал он, оглядывая зал. — Отец сюда постоянно приезжает. Тут у них с дипломатами и переговоры, и встречи, и вот это всё… Он кивнул в сторону окна, где за стеклом медленно падал снег. — Борщ здесь, кстати, считается почти стратегическим блюдом. Я едва улыбнулась. Слушала его вроде бы внимательно, но слова проходили мимо. Перед глазами снова был Майкл. Два разных мира. Слишком разные, чтобы вообще помещаться в одной голове. Там — тихий камин, письмо, голос по телефону. Здесь — дорогой ресторан, разговоры о переговорах, дипломатия. И я сама между ними. Как будто из одной жизни меня резко пересадили в другую. — Ника? — голос Никиты вернул меня обратно. — А? — Ты меня вообще слушаешь? Я моргнула. — Слушаю… Прости. — Я говорю, что мой отец здесь половину сделок в жизни обсуждал за этим столом, — Никита прищурился, но без злости. — Удобно, — тихо сказала я. Он усмехнулся. — Да. Особенно когда нужно убедить кого-то, что русская кухня решает больше вопросов, чем переговорщики. Я кивнула, но мысли снова уплыли. И вдруг вырвалось само: — Как думаешь… Когда одобрят визу? Никита посмотрел на меня чуть внимательнее. Пауза повисла между нами. — Обычно недолго, — сказал он наконец. — Если всё чисто и документы в порядке — может, пара дней, может неделя. Он наклонился чуть ближе. — Ты нервничаешь? Я честно выдохнула. — Немного. Он кивнул, будто это нормально. — Не переживай. Всё уже почти решено. Я посмотрела в окно. Кремль был всё тем же. Холодным. Неподвижным. Но внутри меня почему-то всё дрожало так, будто вот-вот должно было случиться что-то очень важное. И я не знала радоваться этому или бояться. Через несколько дней мы сидели с Леной у меня дома. В комнате было тепло, батареи шумели, за окном падал мягкий зимний снег. Лена, как обычно, устроилась за столом и нагло списывала у меня домашнее задание по химии и английскому. — Так… “photosynthesis”, — бормотала она, щурясь в тетрадь. — Это точно не про фотки Майкла? — Лена… — устало протянула я. Я сидела на подоконнике, поджав ноги. Смотрела то на заснеженный двор, то на фотографию Майкла в руках. Опять. Слишком часто. Слишком долго. — Ты сейчас в нём дыру протрёшь, — не отрываясь от тетради, сказала Лена. Я даже не подняла глаз. — Задумалась… Лена хмыкнула. — Опять? Я кивнула. Она отложила ручку и посмотрела на меня внимательнее. — Ты ему сказала, что подала документы на визу? Я чуть помолчала. Пальцы крепче сжали край фотографии. — Нет… — Почему? Я тихо выдохнула. — Решила, что напишу, когда получу одобрение. — Это ты сейчас из серии “не буду тревожить великого человека по пустякам”? — она фыркнула. Я не ответила сразу. Слишком точно попала. — Просто… Зачем беспокоить его зря, если ничего ещё не известно, — сказала я наконец. Лена закатила глаза. — Ника, ты иногда как будто из другого века. — В хорошем или плохом смысле? — В драматическом, — мгновенно ответила она. Я впервые за день слегка улыбнулась. Лена закрыла тетрадь и откинулась на стуле. — Слушай, — уже тише сказала она. — Ты же понимаешь, что он всё равно за тебя переживает? Я опустила взгляд. — Понимаю… — Тогда он точно не “лишний раз беспокоится”. Он просто… Живёт и ждёт твоих новостей. Я снова посмотрела на фото. На его лицо. Спокойное. Немного усталое. И почему-то в этот момент мне стало особенно ясно. Расстояние между нами измеряется не только километрами. А ещё молчанием. — Ладно, — тихо сказала я. Лена тут же оживилась. — Что “ладно”? — Я напишу. Она победно хлопнула ладонями. — Наконец-то! А то я уже думала, ты устроишь международную драму без связи. — Лена… — Всё, молчу-молчу. Она снова потянулась к моим тетрадям, но уже с довольным видом. А я ещё долго сидела у окна, держа фотографию в руках и думая о том, как странно устроена жизнь. Иногда самое простое письмо кажется сложнее любого решения в алгебре. 10 февраля нам пришёл ответ. Этот день начался как обычно. Перемены, шум столовой, подносы, смех. Я сидела с Леной за столом и лениво ковыряла еду, почти не слушая её болтовню. И вдруг… — Пляши, детка! Голос Никиты раздался так громко, что половина столовой обернулась. Он появился у нашего стола с огромным конвертом формата А4 и с видом человека, который только что выиграл эту жизнь. И не просто появился. А эффектно швырнул конверт прямо на стол. Лена поперхнулась котлетой. — Ты больной?! — закашлялась она. Я медленно подняла на него глаза. — Что это? Никита улыбался так, будто сейчас начнётся салют. — Виза в кармане! — Он театрально отсалютовал. — Встречай нас, дядя Сэм! И добавил с явным американским акцентом: — We are coming! На секунду у меня внутри всё просто остановилось. Я не сразу поняла, что это правда. Руки слегка дрожали, когда я взяла конверт. Слишком тяжёлый. Слишком настоящий. Лена вскрикнула так, что снова на нас посмотрели все вокруг. — ААА! Ну всё, Абрамова! — она уже почти подпрыгивала на месте. — С тебя жвачки, кола и новые джинсы! Я не смогла сдержать улыбку. — Лена… — Не привезёшь — убью! — Очень мотивирующе, спасибо. Но даже её крик не перекрывал того, что происходило внутри меня. Америка. Калифорния. Майкл. Я прижала конверт к груди и на секунду закрыла глаза. И вдруг почувствовала: всё это — уже не мечта на расстоянии. А реальность, которая становится всё ближе с каждым днём. Я открыла глаза. И только тогда заметила, что на нас действительно смотрела вся столовая. И даже Мира Лебедева. Но мне впервые было абсолютно всё равно. Вечером того же дня я села за стол. В комнате было тихо. Только лампа светила жёлтым мягким светом, и за окном снова падал снег. Я долго держала ручку над бумагой, не зная, с чего начать. Потом всё-таки начала. Сначала коротко. Потом быстрее. Словно боялась передумать. Я написала Майклу, что получила визу. Что в марте лечу в Калифорнию. Что всё получилось. И что это уже не мечта, а реальность. Я остановилась на секунду, перечитала написанное и добавила ещё несколько строк. Что я очень жду нашей встречи. Что надеюсь, он найдёт для меня немного времени в своём графике. Что мне важно просто увидеть его. И сказать всё это не через письмо. А вживую. Рука дрогнула, когда я поставила точку. Я сидела, глядя на конверт, и вдруг почувствовала, как сердце бьётся быстрее обычного. Остался месяц. Всего один месяц. И мы встретимся. Я аккуратно сложила письмо. Запечатала конверт. И долго ещё сидела, не двигаясь. Словно боялась спугнуть то, что только начинало становиться реальностью. В этот момент мама постучала в дверь. Я резко вздрогнула и машинально спрятала письмо под тетрадь с домашним заданием. — Входите! — сказала я чуть быстрее, чем обычно. Мама зашла в комнату, прикрыла за собой дверь и спокойно села рядом со мной на край кровати. На лице у неё появилась мягкая улыбка. — Радуешься? — спросила она. Я не сдержалась. — Не поверишь как! Она кивнула, будто этого и ожидала. — Тебе понравится. Твой отец был в восторге от Штатов, когда туда ездил, — призналась она. — Жаль, что сейчас поездки уже не такие активные, как раньше… Я тихо кивнула. Я понимала, о чём она говорит. Страна стала другой. Более сложной. И даже обычная поездка теперь казалась почти событием. Мама помолчала, а потом вдруг посмотрела на меня внимательнее. — Ты собираешься с ним встретиться? Я сразу поняла, о ком она. И на секунду в комнате стало слишком тихо. Я отвела взгляд. — Мам… — Я не против поездки, Ника, — мягко сказала она. — Я просто боюсь, чтобы ты не оказалась втянута… В историю. В ту, о которой сейчас столько говорят. Я сжала пальцы. Сердце неприятно кольнуло. Я резко подняла голову. — Мам, Майкл не такой, — голос дрогнул, но я не остановилась. — Он не делал того, в чём его обвиняют. Его оболгали. Мама вздохнула. — Ты его идеализируешь. — Я его знаю, — почти шёпотом ответила я. И сама испугалась того, как это прозвучало. Потому что в глубине души я понимала: я знала его не как мир знает его. А как человек, который пишет письма. Который звонит ночью. Который говорит тихо и одиноко в трубку. Мама долго смотрела на меня. Потом осторожно взяла меня за руку. — Я просто хочу, чтобы тебе не было больно. Я ничего не ответила. Потому что уже не была уверена, где заканчивается правда… И начинается то, во что я очень хотела верить. Весь февраль прошёл в учёбе и подготовке к поездке. Билеты уже были куплены на 3 марта: Москва — Чикаго — Лос-Анджелес. Иногда мне казалось, что эти даты звучат как что-то нереальное, будто это не со мной происходит. Лена почти каждый день приходила ко мне домой. Сегодня она снова сидела на полу в моей комнате и “помогала” с вещами, точнее мешала мне складывать всё по порядку. — Так, это возьмёшь… Это не возьмёшь… Это вообще зачем тебе? — она вытаскивала из шкафа какие-то вещи и тут же спорила сама с собой. Потом вдруг с победным видом достала из пакета платье. Новое. С этикеткой. Красивое, но слишком короткое для меня. — Лен, ты откуда это взяла? — Из шкафа мамы. — Зачем? Она пожала плечами. — Мама его так и не надела, поправилась, сказала. Я подозрительно посмотрела на неё. — Ты серьёзно сейчас сравнила меня с твоей мамой? — Не сравнила, а вдохновилась, — спокойно ответила Лена. Она подняла черное платье и покрутила передо мной. — Как тебе идея гулять в этом по Лос-Анджелесу? Я нахмурилась. — Мне кажется, там люди вообще в чём угодно ходят. — Вот именно! — оживилась она. — Тогда ты должна выглядеть как “в чём угодно, но дорого”. Я фыркнула. — Это вообще как? Лена села рядом и прищурилась. — Это называется стиль. И вообще… Ты в чём перед Майклом собиралась появиться? Я замерла. — Лена… — Что? Я просто уточняю стратегию встречи. — У меня нет никакой “стратегии”. — Ну конечно, — протянула она. — Просто случайно летишь через полмира. Я отвернулась к окну, стараясь скрыть улыбку. За стеклом падал снег, спокойный и тихий. А внутри меня всё было совсем не спокойно. Март приближался слишком быстро. И вместе с ним то, о чём я старалась думать и не думать одновременно. В последнем письме я написала Майклу, что лечу 3 марта и пробуду в Америке три недели. Это письмо получилось самым важным и самым волнительным из всех. Работница почты сказала, что оно дойдёт быстрее обычного. Будто сейчас наладили маршрут, и доставка писем за границу стала проще и быстрее. Я хотела в это верить. Очень. Когда мы с Леной подошли к стойке, она уже посмотрела на нас тем особенным взглядом, который бывает у людей, когда они видят тебя слишком часто. Будто мы были здесь каждую неделю с одной и той же миссией — отправить очередное “судьбоносное письмо”. Лена, как всегда, жевала жвачку и выглядела абсолютно спокойно. Я же нервничала. Руки немного дрожали, когда я передавала конверт. Работница почты взяла его, взвесила, поставила печать и снова посмотрела на нас. — В Америку? — сухо уточнила она. Лена даже не моргнула. — Не переживайте, — язвительно сказала она. — Больше вас не побеспокоим. Я бросила на неё взгляд. — Лена… — Что? — невинно пожала плечами она. — Мы же теперь к дяде летим. Женщина за стойкой медленно подняла глаза. Посмотрела на нас так, будто за всю свою карьеру она видела многое, но это уже перебор. Женщина тяжело вздохнула. — Наконец-то… И поставила штамп. Громко. Чётко. Окончательно. Я смотрела на конверт, который теперь был уже “в пути”, и вдруг почувствовала странное спокойствие. Как будто вместе с этим штампом началась новая точка отсчёта. До марта оставалось совсем немного.