Three is perfection. Три - это идеал.

      Чан и Чанбин прекрасно знают, что из ночей, когда они сочиняют песни за выпивкой, ничего хорошего не выходит. Но всё равно, словно муха, опасно жужжащая у входа в плотоядное растение, они продолжают это делать.       Они уже выпили по две бутылки, когда из уст Чанбина вырвалось признание.       — Забудь про всех этих университетских «омег». Знаешь, кто красивее всех них? — говорит Чанбин после их не слишком связного спора о том, какой студент станет их следующей целью, чтобы удовлетворить их потребности как одиноких «альф». — Феликс. Твой брат. Я знаю, что не должен этого говорить, но, блять. Сколько бы я отдал за ночь с ним...       Чан немного протрезвел при упоминании о своём младшем брате, и тем более в контексте того, о чём они говорили. Он смотрит на друга несколько долгих секунд, наблюдая, как тот начинает ёрзать и пьяно пытается придумать какое-то оправдание, чтобы не быть убитым мстительным старшим братом.       Тем не менее Чан задумывается, мысли кружатся в его голове, подстёгнутые алкоголем. Он обдумывает это, несмотря на то, что каждая тикающая секунда ложится на его плечи обременительным грузом. Чан знает, что ему не следует этого делать. Однако внутри него бушует море чёрных волн - хаос подавленных желаний и задушенных стремлений, борющихся с навязанными самим себе нормами, - которое подняло своё уродство после того, как слова Чанбина дали ему на это разрешение.       Чан делает глубокий вдох.       И решает свалить вину за свои следующие слова на алкоголь.       — О какой сумме, собственно, идёт речь?       Он не испытывает недостатка в деньгах. Он без проблем может оплачивать свою квартиру и даже вкладывать деньги в аренду их музыкальной студии через день. Чанбин тоже это знает, хотя благодаря своей семье он находится на целые мили впереди и живёт гораздо более обеспеченно, чем Чан когда-либо сможет.       Итак, Чанбин, с беспокойным взглядом, но с твёрдым выражением лица, называет сумму.       

***

      Чан изо всех сил старается, днём и ночью, быть хорошим человеком, даже если в глубине души знает, что таковым не является. По-настоящему. Он постепенно приходил к этому выводу в течение последних нескольких лет.       Поэтому неудивительно, что на следующий день, когда он уже полностью трезв, он всё ещё обдумывает предложение Чанбина.       

***

      Это почти слишком просто. Выбрать день. Убедиться, что Феликс будет в квартире в тот вечер.       Это просто, потому что Феликс живёт в одной квартире с Чаном, так как он переехал к нему, когда омега поступил в университет. А младший брат Чана - настоящий домосед, склонный посвящать большую часть своего бодрствования играм.       Это легко, потому что Чан знает, что любимый напиток Феликса - соджу с персиковым вкусом, поэтому он заранее запасается им в избытке.       И это легко, потому что Чан знает, что Феликс уже был немного влюблён в Чанбина, поэтому не составляет труда уговорить Феликса присоединиться к Чану и Чанбину за ужином, а позже - за выпивкой.       Чан видит, как Чанбин всю ночь смотрит на его брата. Видит, как тот обращает внимание на каждую мелочь, каждое выражение лица Феликса и каждое слово, которое вырывается из его маленького рта. Видит, как он переосмысливает их договорённость, пересматривает планы на этот вечер, прежде чем окончательно утвердиться в решении всё-таки пойти на это. Именно тогда запах Чанбина начинает меняться: землистый и острый аромат его табачных листьев, словно естественный парфюм, постепенно перебивает запах алкоголя.       Феликс уже слегка перебрал, и его щеки покраснели - от алкоголя или от внимания альфы, Чан не уверен.       Это ему очень идёт.       Он выглядит ещё прекраснее, когда Чанбин наклоняется к нему после того, как они пересели на диван: крупный альфа с мощным телосложением полностью закрывает тело брата, за исключением ног, обтянутых леггинсами. Чан видит, как эти ножки дёрнулись, в тот же момент, когда слышит звук поцелуев, и его лицо горит, когда в воздухе начинают разноситься тихие стоны довольного омеги, сопровождаемые божественно сладким ароматом.       Чан глубоко вдыхает, стараясь быть как можно тише, в то время как его развратное воображение жаждет возбуждённого аромата брата.       Но, похоже, феромоны возбуждения Чанбина не являются непогрешимыми, потому что прошло всего несколько минут, как Феликс начинает сопротивляться ему.       Именно в этот момент у Чана встаёт.       Телосложение Феликса - это всё, что только можно представить себе, думая об омеге. Стройное, но не худое тело, с идеальным балансом мягких линий и выпуклостей в нужных местах. С другой стороны, Чанбин - воплощение всего, о чём только может мечтать альфа. Широкоплечий, с крепкими конечностями и сильный, как никто другой. Так что Феликс не имеет ни малейшего шанса выиграть эту схватку, ни в коем случае.       Альфе даже не нужно хватать его за загривок. Он просто принимает слабые удары кулаками по своему торсу, а затем схватывает хрупкие запястья и прижимает его к себе, так что у того не остаётся пространства для сопротивления. Затем он поднимается с дивана, неся Феликса, словно тот весит не больше пёрышка, и переносит его удары, как будто это не что иное, как ласки возлюбленного.       Чан дрожит от предвкушения, его переполняет чувство, которое он не может назвать, но он заставляет себя оставаться на диване. Что бы ни подсказывало ему сердце, как бы больно это ни было, ему не отведено никакой роли в этом спектакле.       Феликс встречается взглядом с Чаном как раз в тот момент, когда Чанбин переступает порог комнаты Феликса с всё ещё сопротивляющимся омегой на руках. Чан не знает, что именно видит его брат на его лице, но, похоже, это заставляет его перестать сопротивляться, как только его заносят дальше в комнату.       Как только они скрываются из виду, у Чана сжимается желудок по целому ряду причин. Дверь, однако, остаётся приоткрытой, потому что, хотя Чан и пообещал оставить его на ночь, его условием было, что он сможет слышать всё, что происходит.       Он хочет таким образом мучить себя.       

***

      Феликс пьян, но не настолько, чтобы не понимать, что происходит. Он был в приятном опьянении благодаря сладким напиткам, которые принёс Чан, когда Чанбин поцеловал его, и он ответил на поцелуй, потому что это был Чанбин. Красивый, сильный, милый альфа Чанбин. Но потом тот начал прикасаться к нему, углубляя поцелуй так, что Феликс слишком хорошо понимал, к чему это приведёт, и не остановился. Он проигнорировал отказ Феликса, его сопротивление и удары кулаками, а вместо этого отнёс его в относительно уединённую комнату Феликса.       Комнату Феликса, отделённую от комнаты его брата всего одной открытой дверью, а тот смотрел на него с собственной неукротимой страстью и похотью.       Это то, что он пока не в силах осознать.       Феромоны Чанбина одновременно прекрасны и ужасны: землистый аромат наполняет дыхательные пути Феликса и затуманивает его разум ещё сильнее, чем это уже сделал алкоголь. Альфа с предельной осторожностью опускает его на кровать, затем забирается на матрас вслед за ним и смотрит на Феликса с тем, что тот может описать лишь как неподдельное обожание.       Однако он не собирается останавливаться.       Он прижимает Феликса своим удивительно крепким телом, принюхиваясь к его шее и прижимаясь к нему. Альфа уже возбуждён, и трение о лоно Феликса достаточно, чтобы лишить его дыхания. Он толкает его массивные плечи, прекрасно понимая, что не может сопротивляться могущественному альфе, но всё равно чувствуя необходимость хоть что-то сделать со всем этим.       — Ты так приятно пахнешь, Ликси, — стонет Чанбин, прижавшись к его ключицам, и именно чистый инстинкт омеги заставляет Феликса попытаться отстраниться, чтобы не дать ему приблизиться.       Конечно, Чанбин не собирается с этим мириться: он дёргает его за бёдра и настойчиво прижимается. На этот раз Феликс вздрогнул, и по его венам пробежали искры, когда эрекция коснулась того места, где он с каждой минутой становился всё влажнее.       Глупое, предательское омежье тельце.       Чанбин, похоже, улавливает это, потому что повторяет движение снова и снова, пока из уст Феликса не вырывается полный, насыщенный стон. Альфа отвечает собственным рычанием, целуя кожу на шее Феликса, от чего Феликс вздрагивает.       Холодный воздух обдаёт Феликса, когда Чанбин отстраняется, на мгновение ошеломляя его, а затем альфа снимает свою кофту, обнажая рельефную массу аппетитных мышц. Блять, Чанбин огромный во всех лучших смыслах этого слова - великолепно вылепленные и загорелые мышцы по всему телу: на плечах, груди, прессе. Чанбин не упускает этого взгляда из виду: на его лице появляется самоуверенная ухмылка, придающая ему смелости. Его руки скользят под мешковатый свитер Феликса, чтобы схватиться за край его леггинсов и стянуть их вниз. Его движения не агрессивны, но решительны - он срывает с него эту одежду. Он не обращает внимания на тщетную попытку остановить его, игнорируя тихий возмущённый крик Феликса, когда его нижняя часть тела оказывается обнажённой.       Феликс отталкивает альфу ногой, пытаясь удержать его на безопасном расстоянии. Но Чанбин хватает его за лодыжку и тянет, прижимая к кровати, а затем переворачивает так, что тот оказывается лицом вниз. Феликс впадает в панику, и его страх усиливается, когда после короткой борьбы руками, которую Чанбин без колебаний решает с помощью небольшой силы, его свитер задирается и спадает с тела.       — Чанбин… — умоляет Феликс, даже когда слышит, как он невнятно произносит согласные.       Чанбин никак не подавал признаков того, что услышал его. Полностью обнаженный на своей кровати, Феликс может только с растущим беспокойством наблюдать, как Чанбин расстёгивает ремень и молнию на джинсах. Но беспокойство не одиноко, и в его душе проскальзывает чертовски возбуждающее ощущение.       Что с ним не так?       Омега видит возможность, когда у Чанбина обе руки заняты одеждой, и стремительно бросается к краю кровати, чтобы спрыгнуть. Неважно, что он не знает, куда ему деваться, будет ли Чан все ещё на диване в гостиной, затащит ли его собственный брат обратно, чтобы отдать его своему другу.       И почему это заставляет это неуместное предвкушение гореть ещё сильнее?       Однако Чанбин не даёт его мечтаниям зайти дальше и ловит его, прежде чем тот успевает даже подползти к краю кровати. Он притягивает Феликса к себе, вставая между ног омеги, чтобы тот не смог его пнуть, прижимает его к кровати и сжимает запястья. Ничего из этого не причиняет боли, даже когда он крепко удерживается, а его ноги беспомощно дёргаются в попытке защититься.       — Всё в порядке. Чшш, всё в порядке. Всё в порядке, — успокаивает его Чанбин, и его тёплый, спокойный голос контрастирует с прерывистым дыханием Феликса.       Особенно унизительно, когда Чанбин меняет хватку так, что одной рукой удерживает обе руки Феликса.       — Чёрт, ты такой красивый, — ругается Чанбин, его тёмный взгляд блуждает по каждому участку обнажённой кожи Феликса.       — Чанбин! Не надо, прошу… ммх! — начинает говорить Феликс, но его фраза обрывается, когда Чанбин наклоняется и целует его в щеку, а после в уголок рта.       Феликс извивается под тяжёлым телом альфы, отворачивая лицо от ищущих губ. Однако все его сопротивление прекращается, когда он чувствует, как толстые пальцы скользят вниз по его складкам.       — Блять. Ты уже так мокрый из-за меня. Чёрт.., — хрипло стонет Чанбин прям около его уха.       В любой другой день Феликс, возможно, наслаждался бы тем, как возбуждённо и взволновано звучит голос Чанбина, тем, как он дрожит. Но сейчас для таких мыслей нет места, потому что пальцы альфы скользят вниз, всё ниже, и затем проникают в него, а его собственное тело не оказывает никакого сопротивления. На этот раз громкий вздох Феликса заглушает тихое ругательство Чанбина. Его позвоночник выгибается от ощущения наполнения - такого насыщенного и приятного, что ноги дрожат.       — Боги, Феликс... Феликс, — повторяет Чанбин, входя глубже, наслаждаясь ощущением узкого влажного тепла вокруг себя.       Палец выходит, лишь для того, чтобы снова войти, ещё настойчивее, начиная движения взад-вперёд, сопровождаемые влажными звуками, издаваемыми влагой Феликса. Он такой мокрый, что его тело полностью игнорирует его волю в погоне за тем, что природа всегда предназначала для омег. Пальцы Чанбина только усугубляют ситуацию, заставляя из него вытекать ещё больше смазки - столь же явное доказательство, сколь и неправильно понятое признание.       Слишком быстро мышцы Феликса расслабляются настолько, что в него может войти ещё один палец, и он вскрикивает от этого растяжения, приносящего приятную боль. Конечно, он может принять его - его тело омеги готово и жаждет принять ещё больше альфы. Но это так приятно, что вызывает противоречивые чувства, и столкновение этих двух эмоций только ещё больше запутывает его разум.       — Подожди, Чанб… ннх! Перестань… — пытается умолять Феликс, даже когда его постоянно прерывают собственные вздохи и стоны, а звуки наслаждения постепенно лишают его возможности говорить.       Медленно, неумолимо кровь в его венах нагревается, словно превращаясь в расплавленное золото с каждым движением пальцев Чанбина. Это отражается на голосе Феликса: его стоны становятся всё выше, пока альфа ускоряет темп - идеально синхронно и с единственной целью. Каждая волна наслаждения наслаивается на предыдущую, наполняя каждую поверхность и каждую щель, пока пружина в глубине Феликса не ломается. Он кончает, обхватив пальцы Чанбина с криком, который так и не вырывается из его приоткрытых губ, а его влажные стенки пульсируют вокруг пальцев, словно жаждая ещё большего удовольствия и ещё большего количества плоти.       — Блять, ты идеален, — шепчет Чанбин, и это звучит скорее как молитва, чем как констатация факта.       Ласковые и нежные поцелуи сыплются по всей шее и верхней части груди Феликса, в то время как пальцы, всё ещё находящиеся внутри него, продолжают двигаться, продлевая его наслаждение. Воспользовавшись податливостью тела омеги после оргазма, Чанбин добавляет третий палец, который легко скользит внутрь рядом с остальными.       — Можешь подарить мне ещё один, малыш? — спрашивает Чанбин, жадно впиваясь тёмными глазами в лицо Феликса. — Хочу, чтобы тебе было хорошо.       Слабый стон прерывает тяжёлое дыхание Феликса. Пальцы Чанбина вновь разжигают тлеющие угли в глубине Феликса, но прошло слишком мало времени после его оргазма, и его последствия гасят пламя, оттягивая то, что просто неизбежно. Но тут большой палец Чанбина находит клитор Феликса, описывая круги вокруг затвердевшего бугорка, и все тело Феликса охватывает новое неистовое вожделение.       — Да. Ты так хорош, Ликси, — шепчет Чанбин, безжалостно поглаживая его самое чувствительное место.       Через несколько секунд дыхание Феликса становится прерывистым: острое наслаждение пронизывает каждую его клетку и заставляет его сдерживать любой звук, пытающийся вырваться из его губ. Он напрягается. Он дрожит. Это не то, что он может просто отрицать.       Это занимает совсем немного времени. Целенаправленная атака Чанбина бросает его в новую гонку к грани, которую он бессилен замедлить. Феликс вцепился в руку Чанбина, удерживающую его, и откинул голову в сторону, крепко зажмурив глаза, когда новый оргазм захлестнул его. На этот раз кайф оказался острее, но, к счастью, короче, хотя и оставил его без сил.       — Ты такой красивый, малыш. Такой хороший омега, — хвалит Чанбин, убирая палец с клитора, но ещё несколько раз поглаживая его остальными пальцами, прежде чем отстраниться. — И ты так чертовски хорошо пахнешь, когда кончаешь. Чёрт. Я заставлю тебя кончать снова и снова, детка. Ты будешь пахнуть для меня так сладко.       Чанбин зарывается головой в изгиб шеи Феликса, не обращая внимания на то, как тот напрягается, и прижимается к этому чувствительному месту. Сладкий, приторный запах удовлетворённого омеги медленно насыщает воздух в комнате, почти перебивая мускусные альфьи феромоны Чанбина. Нигде не осталось и следа запаха беспокойства.       Феликс бездумно смотрит в потолок, его сознание с трудом успевает соображать, когда мягкие губы прижимаются к его пахучей железе. Он слабо вскрикивает, отшатываясь, не имея куда деваться, и извивается под непоколебимым альфой, пытаясь сбросить его с себя, заставить уйти - подальше от своей пахучей железы.       Рычание - глубокое и гулкое, прерывает их борьбу. Рычание, которое донеслось сверху, над Феликсом. Чанбин поднимает голову с того места, где он прижимался к Феликсу, и смотрит в сторону открытой двери, прислушиваясь к предупреждению альфы.       Чан. Он действительно всё ещё там, прямо за дверью комнаты Феликса, одновременно пугающе близко и устрашающе далеко.       — Никаких игр с железой. Понял, — говорит Чанбин в сторону открытой двери, голосом ровным, но достаточно громким, чтобы его услышали.       Горло Феликса сжимается, дыхание перехватило, он тяжело дышит, сердце колотится в ушах. Его брат, его родная плоть и кровь, находится за той дверью. Чан прямо там. Чан. Его брат.       Чан.       Феликс делает то, о чём, как он знает, потом пожалеет.       — Чан! Прошу тебя, пожалуйста, Чан, — умоляет он, когда Чанбин поворачивается к нему, с голодным и невозмутимым взглядом, словно их только что не прервали. — Пожалуйста.... — Ему не нравится, как его голос слабеет с каждым словом, но он вынужден это сделать.       Потому что такого не может быть. Не с Чанбином - альфой, который, как когда-то думал Феликс, будет для него очень много значить. Не с Чаном - его собственным братом. Но Чан был рядом, когда Чанбин прижал его к дивану, и он не шелохнулся, когда Феликс попытался оттолкнуть его лучшего друга, не помешал Чанбину унести его. Что бы это ни было… Чан в этом замешан. И хотя Феликс понимает, что, обращаясь к нему за помощью, он, вероятно, затягивает узел на собственной шее, но он должен попробовать.       Чанбин, однако, ничуть не останавливается.       — Прости, малыш. Но Чан сегодня вечером не будет нам мешать, — шепчет альфа, находясь всего в дюйме от лица Феликса, и это так напоминает интимный разговор влюблённых.       У Феликса сжимается сердце. Он качает головой, и в горле у него подкатывает рыдание. Но тут рука, которая всё это время держала его в плену, отпускает его; кожа на запястьях покалывает и похолодела там, где их крепко прижимали. Феликс в замешательстве моргает, опуская руки по бокам головы, когда альфа отстраняется.       Теперь, когда Феликс больше не прижат к кровати, Чанбин не теряет ни секунды. Он быстро и ловко снимает верхнюю одежду, а затем сбрасывает брюки и нижнее белье. Взгляд Феликса неотрывно приковывается к члену Чанбина, уже покрасневшему и твёрдому, с блестящей капелькой на кончике. Как и всё остальное в его теле, член Чанбина удивительно толстый, и Феликс не может отвести взгляд, заворожённо наблюдая, как альфа поглаживает себя, смазывая себя омежьей смазкой. От движения кожи и вен вокруг члена у Феликса само собой текут слюни. Это зрелище превосходит всё, о чём Феликс когда-либо фантазировал в те многочисленные моменты, когда он был просто возбуждённым омегой, ищущим быстрого облегчения, думая о великолепно мускулистом друге своего брата, зная, насколько это недопустимо, но всё равно предаваясь фантазиям.       — Да, я дам тебе именно то, чего ты хочешь, Ликси, — прерывает Чанбин его размышления, верно угадав, о чём тот думал. Его голос - не более чем тихое урчание, и от него Феликс мгновенно поднимает на него взгляд. — Ты будешь сладко стонать для меня?       Вопреки собственному желанию, у Феликса сжимается желудок от мрачного предвкушения. Чанбин снова забирается в постель, и Феликс видит это словно в замедленном движении, видит, как альфа приближается к нему, пока он замирает на месте, парализованный. Вблизи обнаженный Чанбин выглядит ещё более великолепно: свет, проникающий через открытую дверь комнаты, ласково обволакивает все изгибы его мускулов, и Феликс не может не задаться вопросом, не так ли смотрит на пламя мотылёк.       Пламенная сила голодного взгляда Чанбина действует на Феликса не хуже, чем любой крепкий захват его рук. Омегу одолевает слабость, не имеющая ничего общего с его физической силой, и он не может пошевелиться, пока Чанбин сокращает расстояние между ними. Воздух наэлектризован, когда Чанбин прижимает его к кровати, вырывая кислород прямо из лёгких Феликса с слышимым хрипом.       — Согласен, малыш? — Слова шепчутся, словно нежные прикосновения к его щеке.       А потом он берет одно из колен Феликса, отталкивает его вверх и в сторону, раскрывая его и…       Он не в силах сдержать высокий, прерывистый стон, вырвавшийся из его губ, когда член Чанбина коснулся его входа и начал проникать внутрь. Он не выполняет просьбу Чанбина, действительно не выполняет, но Чанбин скользит в него лучше, чем в любой мечте, наполняя его, растягивая так восхитительно, что Феликс закрывает глаза, боясь, что у него начнётся косоглазие. Альфа, должно быть, знает, какое воздействие он на него оказывает, потому что он хмыкает - в этом звуке слышится первобытное удовлетворение.       Даже несмотря на мягкую напористость Чанбина, даже несмотря на осторожные, но жадные толчки альфы, когда тот проникает до самого основания в тело Феликса, ничего из этого не причиняет боли. Напротив, это пробуждает в глубине Феликса бушующее пламя, от которого он дрожит и хочет большего.       Чанбин издаёт низкий звук как раз в тот момент, когда он вошёл до конца, и нежно целует Феликса в подбородок, словно благодаря его за то, что тот позволяет ему трахать себя. Не то чтобы Феликс ему это позволял, но он действительно ничего не может поделать, когда Чанбин начинает двигаться, выскальзывая из него, пока не оказывается на грани того, чтобы выскользнуть совсем. Руки Феликса бросаются к любой части тела Чанбина, до которой он может дотянуться, чтобы… схватить или оттолкнуть - он сам не уверен. Но Чанбин, не сдаваясь, снова входит в него, его бедра - мощные и уверенные, пока он скользит по влажной внутренности омеги. Рот Феликса слегка приоткрывается, из него вырывается беззвучный стон, его руки судорожно впиваются в плечи альфы, а затем опускаются на простыни и вцепляются в них.       Однако никакие попытки удержаться не могут быть эффективными против натиска Чанбина.       Феликс уже не девственник, но ни один из его предыдущих партнёров не вызывал у него таких ощущений. Как будто они собираются довести его до оргазма всего за несколько толчков, как будто Феликс - инструмент, а его партнёр - мастер, владеющий им в совершенстве.       Как только звук вырывается из уст Феликса, он становится прерывистым и подавленным - удовольствие поглощает его голос так же, как поглощает его внутренности. Его тело само по себе сжимается, мышцы напрягаются вокруг твёрдого члена, преследующего его влажное тепло, ускоряя его к новому, ослепительному оргазму. Феликс кусает губы так сильно, что появляется кровь, но всё равно из его горла предательски вырывается тихий крик, когда он невольно кончает на члене Чанбина.       — Ты…? — спрашивает Чанбин, замедляя темп и ослабляя хватку, чтобы позволить Феликсу прокатиться на последних волнах своего оргазма. — Уже? Но я только… — Удивление уступает место действию, и его бедра снова начинают двигаться в такт, словно двигаясь по собственной воле, чтобы утолить голод альфы. — Чёрт. Чёрт. Ладно, малыш. Позволь мне доставить тебе удовольствие.       Прежний ритм - ничто по сравнению с тем темпом, который Чанбин задаёт сейчас, входя в него с удвоенной интенсивностью. Возобновившаяся стимуляция так скоро после оргазма заставляет Феликса задыхаться, извиваться, чувствовать, что это слишком, но в то же время встречать изгибы альфы своим собственным, готовым принять его телом.       Чанбин не останавливается, не сбавляет темпа, и его хриплые вздохи смешиваются с отчаянными тихими звуками, которые он так искусно вырывает из Феликса. Омега хмурит брови, его взгляд становится стеклянным, а внутри него бушует смесь желания и сопротивления. Ему приходится прилагать усилия, чтобы сомкнуть губы, которые грозят размыкаться от нескончаемого наслаждения, доставляемого членом Чанбина, восхитительно скользящим в него снова и снова.       — Ты так красиво выглядишь, малыш. Тебя должен кто-нибудь трахать постоянно, — говорит Чанбин, и его собственное удовольствие придаёт его голосу благоговейный оттенок.       Смесь стона и хныканья вырывается из уст Феликса в ответ на похвалу, прозвучавшую от потрясающе красивого альфы. Но это слишком приятно, и у Феликса нет сил сдерживать звуки наслаждения, нарастающие внутри него. Он поднимает руки, чтобы прикрыть лицо, прижимая их к губам, чтобы заглушить свои постыдные звуки.       Но Чанбин не собирается с этим мириться.       Сильные руки сжимают предплечья Феликса и опускают их, и омега бессилен сопротивляться его силе. Чанбин использует этот захват как рычаг, чтобы войти в него с новой силой - ему больше не нужно держать Феликса раскрытым, ведь мысли омеги о побеге исчезли ещё два оргазма назад.       — Нет. Позволь мне увидеть тебя. Позволь мне услышать тебя, — говорит Чанбин, его взгляд темнеет, прежде чем он наклоняется низко, близко, чтобы прошептать: — Пусть Чан тебя услышит.       Темп, который он набирает в этот момент, безжалостен, лихорадочен, и Феликс рад этому, потому что может свалить вину на него за громкий стон, вырвавшийся из его уст.       Это проще, чем признать, что он почувствовал, когда Чанбин упомянул его брата.       Чанбин хрипит, врываясь в него с опьяняющим отчаянием, заставляя Феликса выгнуть спину от интенсивности этого нового угла. Его руки невольно впиваются в руки Чанбина, который не колеблется и не останавливается, с силой врываясь в него в погоне за собственной разрядкой.       Между отчаянными попытками сопротивления и хриплыми стонами Феликс бессилен остановить Чанбина или задержать собственное стремление к кульминации. Первым признаком становятся звуки Чанбина - уже не столько хрипы, сколько громкие стоны, а удары его бёдер - быстрые и ровные, пока не становятся неровными. Оргазм Феликса накрывает его первым - ослепляющим и оглушающим, заставляя напрячь мышцы по всему телу. Чанбин стонет, достигая собственного оргазма; его дыхание дрожит, когда он вытаскивает член и доводит себя до конца, изливаясь на вагину и бёдра Феликса.       — Чертовски красиво, — хрипло произносит Чанбин, не отрывая взгляда от того места, где его сперма, несомненно, стекает по всей вагине омеги.       Феликс отводит взгляд, его взор расфокусирован и блуждает где-то у потолка его комнаты, поэтому он не видит, как Чанбин наклоняется. Однако он чувствует это, когда чьи-то губы прижимаются к его опухшим, набухшим губам.       — Ннх! Что…? — восклицает Феликс, и его руки стремительно опускаются, чтобы схватить Чанбина за волосы.       Альфа отвечает тем, что облизывает его влагалище по всей длине, а затем начинает сосать, издавая тихие стоны, которое Феликс ощущает вибрацией на своей коже. Феликс задыхается, широко раскрыв и моргая глазами, а бёдра отчаянно дёргаются, пытаясь оттолкнуть альфу, лакомящегося смесью их соков. Но Чанбин прижимает оба его бедра к постели, и никакая сила не заставит его сдвинуться ни на дюйм. Феликс с надрывным криком сжимает волосы Чанбина, когда его губы находят и начинают сосать его клитор, но альфа лишь стонет, сося с ещё большей энергией.       Острое, бурное удовольствие нарастает внутри Феликса, усиливаясь с каждым поцелуем и каждым прикосновением губ и языка Чанбина к его клитору. Феликс дрожит, мышцы его живота сжимаются и расслабляются по мере того, как ощущения нарастают. Его стоны сдавленные, заглушаемые каждой новой волной наслаждения, следующей за греховными прикосновениями рта Чанбина. Но как раз в тот момент, когда он находится на грани нового оргазма, альфа отстраняется, оставив последний поцелуй на его лоне, и Феликс задыхается, отчаянно пытаясь восстановить дыхание.       Чанбин притягивает его ближе, обхватывая бедра Феликса и с благодарностью сжимая мягкую плоть в этом месте, а его губы скользят вниз, чтобы поцеловать нежный изгиб его животика.       — Хотел бы я, чтобы у нас было больше, чем одна ночь, — шепчет Чанбин, словно это признание, глядя на Феликса с того места, где он по-прежнему нежно целует мягкую кожу. — Ты даже не представляешь, как долго я этого хотел, малыш.       Феликс отворачивает голову, не в силах выдержать нежность во взгляде Чанбина. Глаза у него горят. Он тоже этого хотел. Достаточно было одного взгляда на добрый взгляд Чанбина и намёка на его застенчивую полуулыбку и Феликс был очарован, в полном соответствии со стереотипом первокурсника, испытывающего юношескую влюблённость в старшекурсника. К тому же это был безопасный выбор - выбор, к которому он действительно мог стремиться.       По крайней мере, так он думал, пока Чан не заявил, что его друзья - запретная зона.       — Ничего страшного, — голос Чанбина возвращает Феликса в настоящее. Когда он снова смотрит на Чанбина, тот пристально смотрит на его торс, глазами скользя по обнажённой, покрытой веснушками коже. Феликс задаётся вопросом, нормально ли чувствовать себя ещё более обнажённым, чем он есть на самом деле. — Мы извлечём из этого максимум пользы.       Нежные большие пальцы скользят по двум вершинам сосков Феликса, и там, где обычно это вызывает разве что щекотку, теперь ощущение становится почти электризующим. От прикосновения он выгибает спину, невольно приближаясь к альфе, словно предлагая себя на серебряном блюдечке. Чанбин усмехается, повторяя движение и разжигая затухший огонь в его недрах.              Феликс не может сказать, что не ожидал этого, когда альфа наклонился, чтобы взять сосок в рот, но он уж точно не ожидал того усиления ощущений, которое от этого испытал. Чанбин сосёт и поглаживает затвердевший кончик, поглаживая большим пальцем другой сосок, чтобы уделить внимание обоим одновременно. Феликс тихо стонет, не привыкший к такому особому виду удовольствия. Но когда он пытается оттолкнуть голову Чанбина от своей груди, альфа сопротивляется, вместо этого крепко сжимая его руки и продолжая ласкать твёрдые соски.       Только когда соски становятся набухшими и сверхчувствительными к прикосновениям, Чанбин отпускает их, переходя к покусыванию и сосанию окружающей кожи, игнорируя протесты Феликса по поводу следов, которые он наверняка оставит. Прямо как распускающиеся цветы на фоне звёздного неба его веснушек.       На этот раз, хотя альфа приближается к его шее и уделяет должное внимание ключицам, он не добирается до пахучих желёз Феликса. Тем не менее омега ёрзает под Чанбином, чувствуя себя неловко от того, что тот снова оказался так близко.       — Можешь… уйти, теперь? — спрашивает Феликс слабым, но слышимым голосом благодаря горлу, пересохшему от всех стонов и криков.       Похоже, всё подходит к концу, и Чанбин уже кончил, так что теперь Феликс хочет, чтобы его оставили в покое. На долгое-долгое время. Нет нужды затягивать это.       Чанбин напевает, слегка касаясь губами кожи на груди, а затем приподнимается, чтобы встретиться с его взглядом. И тогда становится больно - видеть эту нескрываемую нежность в блестящих тёмных глазах Чанбина. Единственная боль, которую он испытал этой ночью. Феликс закрывает глаза, отказывая ему в том немногом, что он может дать.       Он снова открывает их, когда его грубо, но решительно переворачивают на живот. И именно в этот момент он чувствует это. Член Чанбина, снова твёрдый, скользит по изгибу его ягодиц.       Не может быть, чтобы Чанбин…       Твёрдый член альфы скользит ниже, между ягодицами, и ещё ниже, касаясь его входа, не оставляя ни малейшего места для сомнений.       — Подожди! Хватит… — умоляет Феликс, вслепую протягивая руки за спину в безнадёжной попытке остановить альфу.       — Прости, малыш. Чан сказал, что я могу провести с тобой всю ночь, — говорит Чанбин, даже не обращая внимания на сопротивляющиеся руки Феликса.       Используя своё выгодное положение, он приподнимает бёдра Феликса, прижимая его ноги к себе собственным телом. А затем, благодаря обильной смазке, выделяемой предательским телом Феликса, он входит в него одним длинным, восхитительным толчком.       — Ты такой хороший омега, так хорошо открываешься для меня, — хвалит Чанбин, наслаждаясь ощущением его тёплых стеночек, медленно покачивая бёдрами.       Феликс не открывается специально, нет, он просто измотан после того, как кончил бог знает сколько раз, и у него не осталось сил, чтобы приподнять себя. Он едва может вцепиться в простыни, пока Чанбин набирает уверенный и размеренный темп, вколачиваясь в тело Феликса и удерживая его на месте сильными руками на бёдрах.       Как бы он ни старался, Феликс не может подавить ритмичные сладкие звуки, которые Чанбин вызывает в нём, вырывающиеся из него при каждом толчке, когда его тело сталкивается с телом альфы.       — Блять, каждая часть твоего тела просто великолепна, — говорит Чанбин, замедляя толчки, чтобы погладить кожу вдоль позвоночника Феликса, при этом сжимая и лаская его.       Феликс скулит и пытается отползти вперёд, но Чанбин снова кладёт руки на бёдра и резко толкается вперёд, заставляя Феликса задыхаться и стонать от возобновившегося темпа. Так приятно - быть раскрытым для траха с альфой, принимать этот толстый член, который так идеально достигает всех нужных точек внутри него.       Его стоны невольно становятся всё громче, а веки сами по себе закрываются. Это так неловко - как быстро этот альфа сводит его к бессмысленному бормотанию из-за переполняющего его удовольствия. Феликс опускает голову, обмякая на матрасе, пока ощущения нарастают.       — Вот так. Кончи для меня ещё раз, — говорит Чанбин тихим голосом, обращаясь только к нему.       И Феликс, не в силах удержать прорвавшуюся плотину, кончает. Его тело сжимается вокруг неумолимой длины альфы, словно жаждая снова быть окрашенным в белый цвет. Чанбин замедляет темп, наслаждаясь трепетанием стенок омеги, глубоко входя в него. А когда дыхание Феликса выравнивается, он возобновляет толчки.       Феликс стонет, ошеломлённый, но у него нет другого выбора, кроме как позволить альфе использовать своё тело. То, как тот сжимает его бёдра - отчасти из удовольствия, но в основном для того, чтобы удержать его на месте и трахать, - говорит ему о том, что завтра на этих местах у него точно останутся следы.       Чанбин берёт его с полной отдачей, быстрыми рывками бёдер, которые порой сменяются медленными движениями, наслаждаясь и трахая омегу именно так, как ему нравится.       Феликс выдохся, огонь внутри него на время угас, превратившись в тихое пульсирование от толчков Чанбина, которые делают его мягким и податливым. Он радуется этому, когда Чанбин становится более нетерпеливым, его дыхание становится тяжелее и время от времени прерывается тихими стонами.       Все нервы Феликса оживают, когда толстые пальцы нащупывают его клитор, и он издаёт тихий крик от резкого всплеска удовольствия.       — Хочешь кончить вместе? — хрипло спрашивает Чанбин, его голос почти не слышен от того, насколько он низкий. — Ещё один раз, детка.       Феликс вскрикивает от непрекращающегося воздействия на его клитор, протягивая руку, чтобы оттолкнуть эту ладонь, потому что это слишком сильно, слишком быстро. Но, как и во всём остальном с Чанбином, он не может ему отказать, не может оттолкнуть его или отодвинуться. Слишком скоро омега начинает задыхаться и стонать, его мышцы сокращаются, пока Чанбин продолжает поглаживать этот маленький узелок нервов. Достаточно всего нескольких толчков, и Феликс кончает, приглушая свои высокие стоны подушками. Чанбин следует за ним вскоре после этого, снова выскальзывая из него, чтобы погладить себя и излиться на него.       Феликс, которого больше не поддерживают руки Чанбина, медленно опускается на матрас, тяжело дыша после оргазма, а глаза сами собой закрываются. Он благодарит небеса за то, что на этот раз Чанбин не слизывает с него сперму, а вместо этого ложится рядом с Феликсом. Омега даже не пытается сопротивляться, когда Чанбин притягивает его к себе, и поддаётся, пока тот устраивает их так, что Феликс оказывается плотно прижатым к его груди, а нос рядом с пахучей железой альфы. Чанбин пахнет божественно, как всегда: землистые нотки свежего табака сладко сочетаются с опьяняющим мускусом его желания.       Феликс вспоминает, как впервые встретил Чанбина, когда Чан впервые их познакомил, и как он незаметно пытался вдыхать побольше запаха альфы, удивляясь его сложности. Как он жадно принимал объятия Чанбина, когда они стали ближе, надеясь, что его дыхание не слышно, когда он пользовался случаем, чтобы вдохнуть его запах. Как он втайне надеялся, что альфа забудет какую-нибудь вещь в их квартире, которую Феликс мог бы услужливо принести ему обратно.       Именно с этими мыслями, кружащимися в голове, Чанбин поднимает голову Феликса, положив руку ему на подбородок, и наклоняется к нему, а Феликс поддаётся поцелую. Он мягкий и нежный - резкий контраст с тем страстным и требовательным поцелуем, с которого всё это началось уже неизвестно когда. Он слабо следует за Чанбином и не сопротивляется, когда альфа проскальзывает языком между его губами. Чанбин при этом издаёт низкий, довольный звук, притягивая Феликса к себе и углубляя поцелуй. Руки Феликса дёрнулись там, где они лежали на Чанбине, но у него не хватило ни сил, ни желания, чтобы оттолкнуть его.       Нет, он устал сопротивляться. С каждым слоем сопротивления и отрицания, которые неумолимый альфа снимает с него один за другим, он остаётся обнажённым, уязвимым и беззащитным. Он больше не может уклоняться от этой обрекающей на провал правды: всё, что Чанбин делал с ним сегодня вечером, доставляло удовольствие больше, чем просто наслаждение, в разы лучше, чем он когда-либо чувствовал с любым партнёром. И когда он тает в поцелуе Чанбина, когда чувствует раскалённый ток, который вызывает скольжение его языка по языку партнёра, он на самом деле исполняет желания своего юного «я», только что вступившего во взрослую жизнь и влюбившегося в этого крупного, мускулистого, но нежного альфы.       Так что, возможно, когда Чанбин приподнимает внешнюю ногу Феликса, пока она не окажется поверх его собственной, и направляет свой твёрдый член внутрь него, Феликс сопротивляется растяжению и тому гулу наслаждения, которое это вновь пробуждает. Но затем, когда Чанбин отстраняется и медленно входит обратно, Феликс движется вместе с ним, стремясь к этой горячей длине, которая так искусно вырывает из него сладкие звуки.       Ведь Феликс заметил, что Чанбин не завязывает его узлом, а вместо этого предпочитает выходить. Это жертва удовольствия альфы ради более короткого рефрактерного периода.       А это значит, что ночь для Феликса будет намного, намного длиннее.       

***

      Чан предполагает, что есть и худшие виды пыток, чем слушать стоны своего младшего брата, пока лучший друг Чана трахает его всю ночь напролёт, но ему не хотелось бы испытывать их, когда и так уже достаточно тяжело. Однако он выжил. Чего не скажешь о подушке, которую он схватил, сидя на диване, чтобы вцепиться в неё, сдерживая себя от того, чтобы ворваться в комнату Феликса и вырвать его из рук альфы. Но нет, Чан вёл себя как нельзя лучше. Если под «лучшим поведением» понимать возбуждение от звуков удовольствия собственного брата и доведение себя до оргазма. Дважды. Хотя вполне могло быть и трижды, учитывая, как близко он был к оргазму, когда Феликс застонал - Чан догадывается, что это произошло, когда в него впервые вошли.       Он не питал никаких иллюзий и прекрасно понимал: в аду для него припасено отдельное местечко.       Заснуть ему было почти невозможно, даже после того, как пара успокоилась настолько, что стало ясно: они уснули. Тем не менее, он всё-таки немного поспал, хотя бы потому, что его разбудило тихое шептание в комнате позади него, когда солнце уже взошло, а спина протестовала против неудобной позы на диване.       Он моргнул, открыв глаза, собираясь… что? Дождаться, пока они уйдут? Но эти мысли улетучились, когда за тихими голосами последовал мягкий протест, а затем влажный звук поцелуя. А потом - сладкие звуки приглушённых стонов.       Едкое жжение обжигает горло Чана.       — Мы договорились на одну ночь, — рычит он, обращаясь к пустоте за спиной.       Он уже достаточно долго позволял Чанбину быть с Феликсом.       Чанбин благоразумно воспринимает угрозу в голосе Чана, потому что поцелуи прекращаются, сменяясь шуршанием ткани, а затем звуками шагов в обуви, входящих в гостиную, пока его друг не появляется в поле зрения Чана.       — Ты позаботишься о Феликсе? Он… — начинает Чанбин, его глаза усталые, но жёсткие.       — Позабочусь, — перебивает его Чан.       Никто не знает Феликса лучше, чем Чан: что ему нужно, как о нём заботиться.       Чанбин кивает - и в знак согласия, и на прощание - и поворачивается, чтобы выйти из квартиры. Чан настолько сосредоточен на том, чтобы другой альфа ушёл, что не замечает никакого движения за своей спиной. Но как раз перед тем, как он слышит, как за Чанбином закрывается входная дверь, до него доносится звук из ванной, расположенной чуть дальше по коридору.       Феликс.       Чан ждёт, но только когда из-за закрытой двери доносится шум душа, он встаёт с дивана.       

***

      Феликс мог бы часами стоять под тёплыми струями воды, если бы мог. Он позволяет горячей струе обрушиваться на себя, смывая с кожи и из головы все мысли. И только когда горячая вода начинает становиться слегка тёплой, он наконец находит в себе силы закрыть кран. Он хватает своё большое пушистое полотенце, которое обычно приберегает для тех моментов, когда каждый нерв кажется оголенным до крови, например во время течки. Надевая самую удобную одежду из всего своего гардероба, он смотрит на себя в зеркало, но даже не сосредотачивается на своей фигуре - его взгляд устремлён в несуществующую точку вдали.       Его мысли затихли, словно закрыли дверь, пропустив внутрь ту безграничную пустоту, которая заполнила его сознание с самого пробуждения. С тех пор как Чанбин уехал, и он остался опустошённым, стоя на земле, о которой не уверен, состоит ли она из лепестков цветов или колючих ветвей.       Когда он выходит из ванной, Чана нигде не видно, и что-то неприятное сжимает Феликса изнутри. Он идёт в свою комнату, сжимая желудок в ожидании не застеленной и испачканной кровати, которая его встретит - последнего напоминания, которое он не смог смыть под душем.       Но его кровать чиста. Только что застеленная. С идеально выглаженными простынями, накинутыми на матрас так аккуратно и ровно, как Феликс сам никогда не смог бы, сколько бы ни старался. Простыни, пахнущие его братом, не оставляющие места ни для какого другого запаха.       Грязная одежда, которую нёс Феликс, падает на пол.       Он громко выходит из своей комнаты и направляется к единственной другой комнате в их совместной квартире. Когда он открывает дверь спальни Чана, не постучав - ведь какой смысл соблюдать приличия после всего, что произошло, - Чан смотрит на него, сидя в кресле за письменным столом. В взгляде брата, наблюдающего за Феликсом, ворвавшимся в его комнату, нет ни улыбки, ни вопроса.       Нет, там только настороженность и сдержанность.       Какой прекрасный контраст с бурей, бушующей в голове Феликса. Он входит в комнату и не останавливается, движимый гневом и болью, но в основном - неуверенностью. Он отодвигает кресло Чана. Забирается ему на колени. Берёт брата за подбородок, заставляя поднять взгляд на своё лицо. Он тяжело дышит, и его тяжёлое дыхание - единственный звук в тишине напряжённой комнаты.       Чан не сопротивляется. Он не мешает Феликсу сесть ему на колени. Не отталкивает его и не вырывается из его объятий. Нет. Он остаётся. И смотрит на Феликса глазами, в которых бушует всё более сильная буря.       — Чан… — говорит Феликс, и едва узнаёт свой голос. Он высокий, но глухой и хриплый.       В его памяти всплывает дверь. Дверь, через которую он только что прошёл. Закрытая. А за ней - пустота, от которой сердце Феликса каждый раз замирало. Потому что каждый раз Феликса оставляли позади, одного, забытого. И ещё то слово, о котором он не позволял себе думать.       Но это же неправда, верно?       Сердце Феликса бешено стучит в ушах, и он погружается вглубь себя, ища те воспоминания, которые он тщательно спрятал подальше, хранил в тайне. Так далеко, чтобы его жадные маленькие пальчики не смогли их достать. Чтобы он не мог надеяться на нечто столь совершенное и в то же время столь запретное. Феликс думает о своём брате, высвобождая свои омежьи феромоны, позволяя своему запаху измениться.       В нечто такое...такое сладкое.       Мёд. Молоко. С лёгкими нотками корицы и пряностей, исходящими от желания Феликса. Дразнящий аромат омежьих феромонов - то, что невозможно подделать, более истинное, чем если бы он открыл своё сердце и заглянул в самую глубину своей души.       Реакция Чана не заставляет себя ждать.       Его зрачки заполняют всё пространство радужной оболочки. Его руки поднимаются к бёдрам Феликса, не для того, чтобы оттолкнуть его, а чтобы удержать на месте. И тут поднимается его собственный запах, разносится по воздуху, переплетаясь с запахом Феликса. Обычный запах кедра его брата, такой уютный и успокаивающий. Но так безвозвратно переплетённый с гвоздикой и пряностями собственной похоти альфы.       Феликс закрывает глаза, позволяя себе несколько драгоценных секунд, чтобы просто вдыхать весь аромат Чана, такой соблазнительный сам по себе и такой опьяняющий в сочетании с ароматом омеги Феликса.       И когда он открывает глаза, в них читается жёсткость. Непрощение.       Он спускается со стула, не обращая внимания на то, что смог это сделать только потому, что Чан ослабил хватку и позволил ему. Он смотрит на брата: губы приоткрыты, а взгляд мягкий, но пламенный. Какой контраст по сравнению с тем, как он себя вёл, когда Феликс вошёл.       Омега поворачивается и уходит, решительно закрывая за собой дверь. Он получил то, за чем пришёл.       Невысказанное обвинение.       С соответствующим, невысказанным ответом.