Three is perfection. Три - это идеал.

      Во сне Феликса его обволакивают тёплые и крепкие руки, нежно обнимающие его. Его целуют нежно, с любовью, и он буквально расцветает под вниманием альфы, от которого исходит пряный и травянистый аромат. В этом есть какая-то естественность, от которой сердце Феликса сжимается от счастья.       Пока этот мир не рушится под звук его пронзительного и жестокого будильника.       Исчезновение его хорошего сна похоже на физическую утрату, и ещё большую боль причиняет тот факт, что это не просто сон, а воспоминание. Те последние мгновения, которые он провёл с Чанбином неделю назад, когда солнце только-только пробивалось сквозь щели в жалюзи, когда они оба были слишком уставшими, чтобы попытаться ещё раз, и Чанбин довольствовался тем, что изливал на Феликса свою нежность как только мог. Это чувство заботы, ощущение того, что ты для кого-то важнее всего, пусть даже на несколько мгновений, оставило след в душе Феликса.       Если бы только это не произошло в такой ситуации. Когда его согласие не имело значения. Или, что ещё хуже, когда в это был вовлечён его собственный брат.       С горько-сладким чувством, ставшем его верным спутником, Феликс просыпается и механически выполняет повседневные дела. К счастью для него, он проснулся так поздно, что Чан уже ушёл из их квартиры, так что Феликсу не пришлось ходить на цыпочках, чтобы не наткнуться на брата.       Это его способ отомстить. Чан не извинился перед ним и не сделал ни одного шага навстречу. Поэтому Феликс отомстит ему единственным способом, который он знает, - своим отчуждением и дистанцированием от него. Хотя с каждым днём он всё чаще задаётся вопросом, больно ли Чану так же, как больно ему самому.       К счастью или к несчастью для него, Чан не исчез из его жизни полностью. По всей квартире до сих пор остаются следы его брата, которые не дают ему почувствовать себя слишком одиноким даже во время этого молчаливого бойкота. Например, запах кофе, который каждое утро ждёт его, несмотря на то что Чан ненавидит этот напиток, или миска со свежими фруктами, которая всегда полна, хотя Феликс берет ровно два яблока каждый день, чтобы перекусить между занятиями, а Чан не ест их вообще, потому что ему никогда не нравилась их текстура.       Набравшись мужества, в наличии которого он не совсем уверен, Феликс берет ключи и отправляется в университет, закрывая за собой дверь в то священное место, которое уже не является священным.       По крайней мере, Чанбина легче избегать, поскольку у них нет общих занятий и они даже не обедают вместе. Друзья Чана и Феликса никогда не сходились - этому не позволяла разница в возрасте. Феликс должен быть благодарен за это. Ему не следует иметь ничего общего с этим альфой после того, что тот натворил. И всё же иногда, в минуты слабости поздней ночью или в убежище своих снов, он ловит, как его сердце почти… тоскует по нему. Как будто его сердце пристрастилось к нежной ласке Чанбина, и теперь ему придётся вечно голодать. Ещё хуже, когда он ловит себя на том, что задумывается об этом.       Но он не сдастся. Он не может.       В некоторые дни, когда пребывание в квартире становится для него невыносимым, Феликс даже отправляется к своим одноклассникам-омегам и остаётся ночевать в их общежитии. Но это никогда не длится дольше пары дней. Он ненавидит тупиковую ситуацию, в которой оказался, но ещё больше ненавидит навязываться другим. И, как омега, он жаждет своего дома, своего гнёздышка.       Даже если «дом» теперь омрачён воспоминанием о том, как друг его брата насильно овладел Феликсом. Даже если невозможно войти в свою комнату и не вспомнить ту тихую силу, с которой Чанбин прижимал его к его же кровати. Невозможно увидеть идеально выглаженные простыни и не вспомнить, как они сминались под его напряжёнными руками, когда он кончал снова и снова под воздействием силы, столь сладкой, что голова Феликса превратилась в спутанный клубок, а сердце - в ещё больший хаос.       Это не имеет смысла. Ни то, что произошло, ни реакция его предательского тела на это, даже спустя неделю после случившегося. То, как вспышки образов крепких мышц или остаточные образы каждого восхитительно мощного толчка, сталкивающегося с его более мягким телом, пробуждают в его глубине извращённое тепло. Как трудно удержать руки от того, чтобы они не скользили по его торсу в уединении его закрытой спальни. Как хорошо и как плохо ему становится, когда он вспоминает, как лучший друг его брата трахал его, не обращая внимания на его согласие, и как его брат способствовал всему этому.       С Чаном и Чанбином, безусловно, что-то не так.       Но и с Феликсом тоже что-то не так.       

***

      Уже не в первый раз Феликс жалеет, что его брат не слабее.       Феликс уже - образно говоря - высказал ему всё, что думает, но Чан так и не предпринял ничего, чтобы отреагировать на это или хотя бы отговорить его от этой затеи. Из-за этого Феликс чувствует себя ещё хуже, что ещё больше запутывает ситуацию, ведь он знает, что ему меньше всех следует переживать.       Правда?       Кто вообще решает, что лучше, а что хуже, когда речь идёт о «серой» морали? Где проходит грань, если она вообще существует?       Как бы Феликс ни старался избегать Чана, всё равно случаются моменты, когда они сталкиваются друг с другом. В конце концов, они всё ещё живут вместе. Феликса бесит, что именно он тот, кто не согласен с их молчаливым затишьем, но от отсутствия общения он просто сойдёт с ума. Так всё начинается медленно, мучительно, с обмена формальными фразами. Стало ясно, что ни один из них не станет говорить о том, что висит в воздухе, так что, может, Феликсу пора оставить прошлое в прошлом.       Это, безусловно, полный бред - что его желание получить извинения затмевается чистой потребностью вернуть брата.       Но, с другой стороны, это же Феликс. Чего ещё он мог ожидать?       — Тебе стоит заехать домой, — говорит Феликс Чану однажды вечером, ополаскивая последнюю тарелку после ужина. Каждая фраза - словно белый флаг. — Мама скучает по тебе. Она не скажет тебе этого напрямую, потому что ты знаешь, какая она, но она скучает по тебе.       В предыдущие выходные Феликс ездил домой, пытаясь ещё раз отдалиться от их общей квартиры. Это сработало. В некоторой степени.       Чан в ответ лишь промычал под нос, даже не глядя на Феликса, который упаковывает остатки еды и ставит их в холодильник. Феликс вздыхает. Это действие словно новая повязка, наложенная на его плохо залатанное сердце. Он не думает, что сможет выдержать большего.       Звук электронного замка входной двери отвлекает Феликса от мрачных мыслей, но именно вид Чанбина, входящего в их квартиру, заставляет его от удивления уронить кухонное полотенце.       Он даже не видел альфу с той ночи.       Феликс не знает, что делать. У него было несколько дней, чтобы привыкнуть к присутствию Чана, но он не готов снова встретиться с Чанбином, по крайней мере, не так скоро. Может, и вовсе никогда. Может, ему… начать ругаться на него? Избегать его и убежать в свою комнату? Или, что ещё лучше, уйти из квартиры? Зачем вообще пришёл Чанбин?       И самое главное. Какой Чанбин это? Тот напористый, который игнорировал его мольбы остановиться? Или тот милый, который в конце проявил к нему безграничную нежность?       Чанбин ничем не помогает прояснить стремительно меняющиеся вопросы, проносящиеся в голове Феликса. Более того, Чанбин даже не произносит приветствия, а просто стоит у входа с мрачным выражением лица, его взгляд прикован к Феликсу словно неотразимой силой. И когда он наконец отводит взгляд от него к Чану, Феликс тоже смотрит на своего брата.       На этот раз Чан смотрит на Феликса. Смотрит на него по-настоящему, так, как не смотрел за все эти дни, которые казались скорее затянувшимся застоем, чем наказанием. В глазах брата читается сдержанная напряжённость, от которой у Феликса перехватывает дыхание, когда он сухо глотает, не проглатывая ничего.       Никто не шевелится, и всё же Феликс всё сильнее чувствует себя добычей, только что попавшей в капкан. Он переводит взгляд с Чана на Чанбина, а затем обратно.       — На этот раз ты не собираешься меня напоить? — спрашивает Феликс, пытаясь проявить сарказм, но это не смягчает то неприятное чувство, словно у него закрутило в животе.       Ни один из них не отвечает. Но им и не нужно. Потому что в комнате начал распространяться отчётливый запах желания - манящий и угрожающий. И он исходит с обеих сторон. Это должно было бы оттолкнуть Феликса, ему должно было бы стать тошно от того, что он вновь сталкивается с этими запахами. Но это не так. И ему не тошно. Нет ничего даже отдалённо разумного в том мрачном предвкушении, ползущем по его телу, когда он вдыхает опьяняющий дымный аромат кедра и табачных листьев.       Не только желание Чанбина.       Но и его брата.       Внутри него поднимается что-то горячее и гневное. Прошло уже несколько недель. Несколько недель с тех пор, как он переспал с лучшим другом своего брата. С тех пор, как он осознал, что Чан причастен ко всему этому, и вытянул из него правду единственным способом, который ему был известен. Только чтобы впоследствии столкнуться с отстранённостью и молчанием - безмолвным подтверждением того, что всё пойдёт так же, как и раньше, будто всю эту историю можно просто замять и больше никогда о ней не вспоминать.       Но теперь вот это?       Его брат - такой трус.       Феликс двумя шагами преодолевает расстояние до Чана. По комнате раздаётся звук удара - его ладонь врезается в торс Чана, но альфа даже не шелохнулся. И Феликс делает это снова. И снова. И снова, пока Чану, похоже, не надоело, и он не сковал руки Феликса своими.       — Не смей… — пытается сказать Феликс, но слова умирают у него на языке, когда Чан с лёгкостью обхватывает его талию руками и поднимает.       Феликс не может сдержать лёгкий вздох отчаяния, вырвавшийся у него с уст. Чан силён, слишком силён, и как бы он ни барахтался и ни извивался в его объятиях, брат не выпускает его. Как будто он ничего не весит. Как будто он кукла, созданная только для того, чтобы подчиняться прихотям своего хозяина.       Длинные шаги Чана приводят их к комнате Феликса, и он не может сдержать то странное волнение, сжимающее его живот. Но затем Чан идёт дальше, мимо его приоткрытой двери. И это ощущение становится ещё сильнее.       Он же не может иметь в виду…?       Чан несёт его в свою комнату, и Феликс уже не знает, как дышать.       — Здесь? Ты уверен? — спрашивает Чанбин, впервые проявив неуверенность с тех пор, как вошёл в их квартиру.       Чан не удостаивает его ответом, а просто опускает Феликса - осторожно, потому что, судя по всему, его брат бывает нежным даже тогда, когда принуждает его - в беспорядке из несогласованных движений на идеально застеленную кровать.       Феликс пытается привстать, но Чанбин уже рядом - весь в мощных мышцах и с тёмным взглядом, с которым Феликс уже слишком хорошо познакомился. — Подожди… — вырывается у него, и тревога и страх хлынут по его венам, когда Чанбин направляется к ногам Феликса, обтянутыми спортивными штанами. Но он ничего не может поделать, потому что в следующую миллисекунду Чан уже рядом, окружая Феликса клеткой из мускулистых рук, которые с лёгкостью обездвиживают его. Мгновенно его наполняет тепло, распространяющееся от крепкого торса, прижатого к его спине, и от конечностей, удерживающих его в плену.       Это слишком приятно.       Это как выпить кристально чистую воду после месяцев обезвоживания.       Он настолько ошеломлён близостью брата, что не в силах сообразить, как реагировать, когда Чанбин приближается к нему и снимает с Феликса штаны и нижнее бельё. Его щеки пылают от собственной предательской рассеянности, но его крик тревоги вызван не только тем, что его насильно раздевают.       — Разве ты не хочешь почувствовать себя хорошо, Ликси? — спрашивает Чанбин сладким и томным голосом, от которого у Феликса сжимается живот. Вот оно. Феликс получил свой ответ. — Ты такой прекрасный был для меня в прошлый раз, помнишь? Можешь ли ты снова порадовать меня?       Крепкая грудь, к которой прижался Феликс, начинает вибрировать, но не успокаивающим высоким мурлыканьем, а чем-то гораздо более глубоким и резким. Феликс видит, как взгляд Чанбина на мгновение - который кажется слишком тяжёлым - отвлекается на Чана, а его руки зависают над ногами Феликса, пока не касаясь его. Но гул затихает так же быстро, как и начался, и тут же исчезает клетка Феликса. Чан встаёт с кровати, унося с собой своё тихое, но болезненное тепло, оставляя Феликса опустошённым и беззащитным.       Взгляд Феликса следует за братом, который садится на стул у письменного стола всего в нескольких шагах от кровати, с жёстким и многозначительным выражением лица. У него нет времени скорбеть о потере этого драгоценного прикосновения, потому что, теперь, когда Чан ушёл, Чанбин может свободно распоряжаться его телом. Как будто его небольшой тёмный изгиб губ был недостаточен, альфа хватает Феликса за бёдра и располагает его по своему усмотрению посередине кровати Чана. Феликс пытается отбиться, он действительно пытается, но Чанбин проскальзывает под его слабыми, неуверенными движениями и захватывает его бёдра, словно тот и не оказывал никакого сопротивления.       Оказаться в такой же ситуации снова - это должно было бы быть унизительно. Но Феликс слишком хорошо знает, что будет дальше - он отчётливо помнит это с прошлого раза. И это только разжигает огонь внутри него ещё сильнее. Так, как ни в коем случае не должно происходить, он возбудился до предела. Поэтому, когда Чанбин наклоняется и сокращает расстояние между своими губами и обнажённой киской Феликса, тот делает последнюю попытку оттолкнуть альфу от себя. Что угодно, лишь бы держать его подальше от уличающего доказательства своего неуместного желания.       Если, конечно, не брать во внимание запахи.       Ведь если раньше он мог чувствовать лишь опьяняющую смесь кедра и табака, то теперь его собственный, предательски сладкий запах медленно, но неоспоримо начал распространяться в воздухе.       Его последняя попытка оказывается тщетной, к его большой радости и разочарованию. Губы Чанбина горячие и страстные ласкают его чувствительную кожу, словно альфа голодал с тех пор, как впервые вкусил его много ночей назад. Он облизывает половые губы Феликса, проникая между ними, чтобы ласкать и пробовать сладкую смазку, сочащуюся из него. Он издаёт тихий стон одобрения, от которого Феликс яростно краснеет, осознавая, как его тело его предало. Но как бы омега ни пытался выгнуться или освободить бёдра из захвата другого, Чанбин держит его крепко, прижимая к постели, чтобы взять его. Он ненасытен, и когда его губы обхватывают клитор Феликса, руки того тянутся к волосам альфы, впиваясь в кудрявые пряди в поисках опоры, потому что, боги!.. Он кончит в мгновение ока, уже слишком возбуждённый от ласк Чанбина и сдерживающего объятия Чана, которое было ещё раньше.       Его мысли зацикливаются на брате - на том неоспоримом присутствии, которое окутывает комнату, хотя он и не принимает активного участия, давя на кости Феликса неосязаемым давлением, пока тот извивается под Чанбином. Тот самый брат, который сейчас сидит слишком близко к кровати и бесстрастно наблюдает, как его лучший друг ласкает вагину его младшего брата. Совершенно беспомощный перед магнетическим притяжением, Феликс бросает на него быстрый взгляд и, как только их взгляды встречаются, сразу понимает, что это был неправильный шаг. Взгляд Чана мрачен, его веки опущены, и он смотрит на него с жгучей интенсивностью, которая не имеет ничего общего с братской любовью.       От этого зрелища у него перехватывает дыхание. И волна наслаждения достигает пика - неумолимого и неоспоримого.       В последней попытке самосохранения - поскольку Чан находится прямо здесь - Феликс закрывает лицо рукой и поворачивается в сторону, подальше от Чана, пока волны накрывают его. Сладкие, сдавленные стоны вырываются из его плотно сжатых губ, пока он дрожит в момент оргазма, и эти ощущения только усиливаются от осознания того, что его брат сидит в первом ряду и наблюдает, как он кончает. Так. Мучительно. Близко.       — Блять, Ликси, ты такой вкусный, — стонет Чанбин за трепещущими веками Феликса. Он мутно наблюдает, как альфа приподнимается и подносит руку, чтобы вытереть слюну с губ и подбородка. При этом виде у Феликса сжимается желудок. „ Даже лучше, чем я помню, а это о многом говорит. “       Феликсу не приходится искать, чем ответить на это, благодаря его собственному брату.       — Давай уже, — рычит Чан, и в его голосе слышится нотка, которую Феликс не может точно определить. У него и нет на это времени, потому что Чанбин начинает раздеваться, обнажая великолепные участки плотной, мускулистой кожи. Это зрелище - то, о котором Феликс до этого момента даже не подозревал, что так жаждал, - заставляет его взгляд беспомощно блуждать по аппетитным изгибам тела. Его внушительные грудные мышцы, чудесно мускулистый животик и член - большой и твёрдый…       Он вздрогнул, когда руки, явно не принадлежащие Чанбину, схватили его рубашку и подтянули её вверх по туловищу - так решительно, что у Феликса не осталось иного выбора, кроме как подчиниться. Тихий звук протеста заглушается тканью, но к тому моменту, когда он освобождается от этой части одежды, он видит не Чана, а Чанбина, столь близко к нему, что его фигура затмевает всё остальное в комнате. Он крупный, но не в угрожающем смысле, и тем не менее при этом виде у Феликса сжимается желудок. Чувствуя себя меньше, чем когда-либо, Феликс обнаруживает, что лежит неподвижно, словно оленёнок перед хищником, пока Чанбин встаёт между его ног. Он стоит перед лицом неизбежности того, что вот-вот произойдёт, и вместо страха или ужаса его жилы наполняют лишь безудержное возбуждение и предвкушение, от которых он дрожит.       Когда что-то горячее и тупое прикасается к его входу, он от шока мгновенно приходит в себя, и даже тогда его руки стремительно хватаются за предплечья Чанбина - скорее для опоры, чем чтобы помешать ему. Пальцы превращаются в когти в тот момент, когда Чанбин входит в него - так легко, так безболезненно, и, несомненно, благодаря обильному количеству смазки, которую вырабатывает его тело омеги. Ему уже следовало бы привыкнуть к этому, но он всё равно издаёт напряжённый стон от ощущения этой невероятной полноты, растягивающей его, когда лучший друг его брата входит в него до самого конца. Прямо перед ним.       Это уже слишком. Чувства, настолько острые, что оставляют сердце Феликса нежным и ранимым на своём пути, подступают к горлу, и Феликс вновь закрывает лицо, чтобы не видеть двух других мужчин в комнате. Чтобы они не видели его. Это приятно, но в этом и заключается проблема с Чанбином. Всё, что он делает, доставляет удовольствие, даже когда этого не должно быть, особенно когда всё происходит именно так.       Чанбин напевает - успокаивающий звук, который удерживает Феликса в его буре эмоций. Мягкие губы прижимаются к его грудине, затем к основанию шеи, пробуждая за собой приятную искру. Каждая нежная ласка подтягивает Феликса ближе к оргазму, и к тому моменту, когда Чанбин начинает двигаться, напряжение покидает тело Феликса, оставляя после себя лишь знакомую томность.       Первое выскальзывание кажется бесконечным, лаская все нужные места внутри Феликса, раздувая тлеющие угли желания в пламя. А затем он снова входит нежным, но решительным движением, заставляя огонь распространиться по его венам и расслабляя его губы в стоне, который отказывается вырваться наружу.       — Такой красивый, — восхищается Чанбин, покачивая бёдрами так, что у Феликса перехватывает дыхание. — Твоё тело красиво, твой голос красив. Не покажешь ли нам своё красивое личико, малыш?       Феликс стонет, прикрываясь руками, но его тело предательски сжимается вокруг Чанбина. Тихий смешок над головой подсказывает ему, что альфа это почувствовал, и в следующий момент он ощущает, как тёплые пальцы нежно, но крепко обхватывают его запястья и отводят их в сторону. Вид Чанбина, проникающего в него, расплывается перед глазами, и Феликс задаётся вопросом, какой взгляд смотрит на него в ответ.       — Вот так, дай нам тебя увидеть, — шепчет Чанбин, и его ритм начинает ускоряться.       Феликс издаёт стон, который из-за безжалостного совокупления с Чанбином звучит почти как хриплое икание. Однако альфа, кажется, остаётся равнодушным к его страданиям, мягко удерживая его руки, так чтобы Феликс не мог вырваться. Феликс чувствует себя обнажённым - и телом, и душой - готовым к тому, чтобы оба альфы поглотили и разорвали его на части так, как им заблагорассудится. И это кажется настолько неправильным, что в этот момент кажется правильным.       Низкий стон, раздавшийся рядом с Феликсом, превращает его кровь в чистую лаву - безжалостное напоминание о том, что Чан находится рядом и наблюдает, как его трахают. Ему нравится смотреть, как его трахают. Он наслаждается этим зрелищем. Это осознание должно было бы вызывать у него тревогу, заставить его отстраниться и попытаться спрятаться. И всё же из его опухших от укусов губ в этой ситуации начинают вырываться не стоны страдания, а сладкие звуки - бархатные вздохи, раздающиеся эхом по спальне его брата - в том месте, где он никогда не мог себе представить, что будет заниматься этим.       Чанбин хрипло стонет, когда его толчки набирают скорость, и внимание Феликса вновь обращается к нему - к его внушительной фигуре, входящей в него с неоспоримой силой. Вскоре чистое наслаждение затуманивает зрение Феликса, а его тело пытается сдержать эти ощущения. Не осталось и следа той нерешительности, которая царила в их первую ночь, когда альфа осторожно изучал тело Феликса, словно осторожные пальцы, прослеживающие контуры карты. Чанбин досконально изучил его, знает, какие впадины заставляют его вздыхать, а какие вершины - кричать, и он не колеблется применить свои знания на практике, чтобы довести Феликса до предела. Быстрее, чем Феликс успевает подготовиться, Чанбин ускоряет толчки до бешеного темпа, от которого все его мышцы начинают напрягаться, дыхание застревает в горле, а стоны становятся всё более жаждущими. Ведь если и было что-то, что, казалось, нравилось Чанбину, так это доводить Феликса до оргазма, снова и снова, на его члене.       Как только новый оргазм начинает нарастать, Феликс возобновляет попытки вырвать руки из захвата Чанбина, слишком хорошо осознавая, кто сидит рядом с ним. Он ни за что не может позволить Чану увидеть его таким, увидеть, как он кончает, пока его лучший друг трахает его. Но что бы он ни делал, ему не удаётся вырваться из крепкого захвата Чанбина, не удаётся укрыться от жгучего взгляда брата, когда его стоны становятся всё громче. Ощущения нарастают, их невозможно остановить, его тело сжимается в попытке сдержаться, но это как-то играет против него, поскольку всё наоборот накаляется.       Нет, нет, нет. Он кончит. Он кончит, и Чан увидит, Чан увидит…       Опустошённый взгляд Феликса метнулся к брату. Просто чтобы проверить. Просто чтобы убедиться, действительно ли тот смотрит или нет.       Пылающий блеск в глазах Чана - это зрелище, которое навсегда запечатлеется на сетчатке Феликса. Чан смотрит на него с жаждой, способной поглотить любой другой голод, словно он - единственное ценное в этом мире и ничто на свете не сможет разлучить его с Феликсом.       У Феликса перехватило дыхание. Натянутая струна лопнула. И наслаждение обрушилось на него раскалёнными волнами, заставляя его закатить глаза и утратить из виду брата и его пламенный взгляд. Сквозь трепещущие ресницы он слышит тихое проклятие; дымный аромат кедра так сильно витает в воздухе, что словно обволакивает дрожащее от наслаждения тело Феликса.       Толчки Чанбина замирают вокруг судорожно сжимающегося тела Феликса, но он сохраняет ритм, затягивая свой оргазм, пока его переполняющие стоны не сливаются в едва слышные вздохи.       Феликс всё ещё чувствует, будто его кожа сделана из сверкающего золота, когда Чан встаёт со стула и быстрыми шагами удаляется от пары на кровати - слишком быстро, чтобы Феликс успел разглядеть его выражение лица. За ним тянется волна дымного аромата кедра, но в ней есть и привкус гари, которого Феликс никогда раньше не чувствовал на нём. Чан оставляет их в своей комнате, не сказав ни слова и даже не оглянувшись, и Феликс ощущает отсутствие пристального взгляда брата так, будто на его обнажённой коже начали образовываться крошечные сосульки.       — Эй, — шепчет Чанбин так тихо и нежно, что Феликс не может удержаться и наконец отрывает взгляд от пустого дверного проёма, чтобы посмотреть на него. Он совершенно не готов к той теплоте, которую обнаруживает во взгляде Чанбина, и сердце сжимается от нежности, смягчающей взгляд альфы.       Вот он. Вот тот Чанбин, которого помнит Феликс. Тот нежный и любящий альфа, которого он мельком увидел тогда, в тихом единении тех последних мгновений с Чанбином, прежде чем Чан велел ему уйти. Когда изнеможение сломило его защитные барьеры, обнажив чувства, которые он давно похоронил. Когда существовали только альфа, омега, влечение и наслаждение. Так просто, как ничто другое в этом мире.       Ни один из них не сопротивляется невидимой силе, сближающей их, поглощающей расстояние между ними, пока одна пара губ не встречается с другой в сладком, полном покорности поцелуе. Феликс не может сдержать тихого стона, когда губы Чанбина так идеально прилегают к его губам. Его руки двинулись сами по себе, обхватив крепкую спину альфы, чтобы притянуть его к себе, ближе, пока между их телами не исчезнет это беспощадное расстояние. Вес тела Чанбина на нём приятен, успокаивает, и Феликс ловит себя на том, что жаждет ещё больше губ Чанбина.       — Чанбин, — стонет Феликс тихо и прерывисто в их новой тихой уязвимости.       — Я знаю.       И, возможно, Чанбин действительно так думает, потому что он начинает плавно прижиматься бёдрами к Феликсу - так легко и медленно, что у Феликса невольно приоткрываются губы. Омега цепляется за плечи Чанбина, прижимая его к себе, словно таким образом он сможет заставить этот момент длиться вечность.       — Ты такой красивый, когда лежишь вот так, — шепчет Чанбин так тихо, что даже Феликсу приходится напрячь слух, чтобы разобрать его слова. — Ты создан для любви и наслаждения, правда, Ликси?       Феликс всхлипывает от этих слов, сам не понимая, почему. Его губы ищут губы Чанбина с новой отчаянной жаждой получить его побольше, жаждая принять всю нежность, которую альфа может дать. Чанбин отвечает на его желание, усиливая движения бёдрами, от чего у Феликса сгибаются пальцы на ногах от того, как хорошо ему. Это совершенно не похоже на быстрый и грубый ритм, который был раньше, и вскоре Феликс задыхается от удовольствия - оно слишком велико, чтобы удержать его в себе.       На этот раз его оргазм наступает медленно, поднимаясь изнутри, как неумолимый прилив, пока дыхание не замирает, а тело не начинает дрожать от нахлынувшего на него эйфорического состояния. Он не такой резкий, как раньше, но глубокий и насыщающий, отчего веки Феликса становятся тяжелее, чем должны.       — Ты такой красивый для меня, — хвалит Чанбин, по-прежнему шепча, словно желая, чтобы эти слова остались между ними. Альфа покрывает нежными поцелуями шею, подбородок и щеки Феликса, пока тот не поворачивает голову, чтобы прикоснуться к его губам своими. Чанбин снова начинает двигаться внутри него, заставляя Феликса выдать стон. — Прости, малыш. Я не знаю, сколько времени у нас осталось.       При этих словах у Феликса в животе зашевелилось что-то неприятное, но Чанбин не дал ему долго об этом задумываться: он приподнялся и перевернул Феликса. Когда Чанбин снова вошёл в него в этой позе, ритм стал совершенно иным, и его мощные толчки заставляли Феликса задыхаться от наслаждения.       — Чёрт, как же с тобой хорошо, — говорит Чанбин, и его голос звучит гораздо громче, чем раньше, может, даже чуть громче, чем нужно. — Я заставлю тебя кончить ещё много раз, Ликси. Я заставлю тебя почувствовать себя так хорошо.       Феликс жалобно хнычет от этих слов, совершенно не готовый кончить снова так скоро. Но с Чанбином он уже успел понять, что возможно всё.       Чанбин замедляет темп, ровно настолько, чтобы наклониться и прошептать ему на ухо: — Подари мне себя, малыш.       И Феликс, к этому моменту вечера ставший просто пластилином в руках альфы, так и делает. Это чудесное ощущение - опускаться на матрас, пока спина не выгибается дугой, раздвигая ноги, чтобы Чанбин мог трахать его лучше. Погрузившись в свои мысли, Феликс протягивает руку, чтобы ухватиться за единственный доступный предмет, на который можно опереться, - подушку. Он притягивает её к себе и приглушает свои тихие, переполненными эмоциями стоны на её мягкой поверхности - не потому, что не хочет, чтобы Чанбин его слышал, а потому, что ему приятно сдерживать себя.       Это ошибка. Огромная, огромная ошибка.       Мгновенно его ноздри наполняет пьянящий аромат кедра, зажигающий каждую клеточку его тела, словно этот запах был создан специально для него. Это и лучшее, и худшее напоминание о том, в чьей постели они находятся, кто вообще допустил, чтобы это произошло, кто, вероятно, где-то рядом с ними, прислушивается к ним, а может, вот-вот войдёт и будет наблюдать со своего поста у кровати. Этот аромат, это осознание в сочетании с неумолимыми толчками Чанбина заставляют стон, вырвавшийся из уст Феликса, звучать почти порнографично. Он вдавливает лицо в подушку, жаждая ещё большего количества этого идеального запаха, с каждой секундой всё сильнее пристращаясь к нему.       Как может нечто настолько идеальное быть настолько запретным?       И что ещё лучше, как Чан может это отрицать? Неужели Феликс - единственный, кто испытывает это так сильно?       Что ж, ну и пусть будет так. Феликс ослабляет хватку на подушке и слегка поворачивает голову. Когда Чанбин делает следующий толчок, звук наслаждения, вырывающийся из его губ, громкий и ничем не сдерживаемый.       Пусть его брат услышит, что он упускает.       

***

      В воздухе гостиной тревожно отсутствуют почти удушающие ароматы молока с корицей и густых табачных листьев. Однако эта разница ничуть не успокаивает Чана, который так сильно стискивает зубы, что у него начинают болеть челюстные мышцы. Он сжимает спинку дивана так крепко, что ему следует быть благодарным за то, что ткань достаточно прочная и не оставит на мебели никаких необратимых повреждений. Всего в нескольких шагах от него из открытой двери его спальни доносится запретно-сладкие стоны - не громкие, но именно такой интенсивности, что, как он знает, эти звуки будут слышны по всей этой проклятой квартире.       Ему хочется записать их и слушать вечно.       Однако периодические рычания альфы ему совсем не по душе. Если бы только не Чанбин вызывал эти звуки у Феликса, а Чан…       Нет. Нет, он не станет снова об этом думать. Он не может прикоснуться к своему брату, и на этом, блять, точка. За последние дни он достаточно поразмыслил, прокрутил в голове бесконечное количество сценариев и возможных последствий и наконец пришёл к выводу - что единственный способ заполучить Феликса - это вернуть Чанбина в игру. Воспользоваться их прежней договорённостью и чувством вины, которое, скорее всего, мучает его лучшего друга, чтобы ещё раз отведать запретный плод, который он вкусил той ночью, когда они напоили Феликса.       Это неразумно. Это недостойно уважения. Но это единственный способ получить то, чего он жаждет больше всего, не переступая черту, которую никому не следует переступать.       И вот они наконец-то снова здесь. Это желание уже начинало сводить Чана с ума.       Оглядываясь назад, наверное, было бы лучше не поддаться искушению в тот первый раз. Ведь после того первого случая, услышав восхитительные звуки удовольствия своего младшего брата, почувствовав сладость желания в его запахе, становилось всё труднее прожить ещё один день без них.       В нескольких шагах позади него, вне поля зрения, стоны Феликса начинают приобретать отчаянную нотку, намекающую на то, что он близится к новому оргазму. Это самый прекрасный звук, который Чан когда-либо слышал. Поддавшись тому, чего он не может иметь, но при этом чрезмерно осмеливаясь расстоянием, Чан расстёгивает ширинку и хватает свой член без тени нежности. Ему приходится сильнее прикусить губу, чтобы заглушить собственное хрипение, наконец-то уделив себе немного внимания, не желая омрачать симфонию совокупления своими проклятыми звуками. Феликс близок к кульминации, но так же близок и Чанбин, и Чан ласкает себя в такт ритму, с которым его лучший друг трахает его брата.       Это не занимает много времени. Но это именно то, чего он хочет - нет смысла зацикливаться на недостижимом. Феликс издаёт самый сладкий, высокий стон, когда кончает, приглушённый чем-то - его рукой? Матрасом? Грёбанным Чанбином? —, и оргазм Чана наступает буквально спустя секунду. Он позволяет наслаждению захлестнуть себя, пока в его памяти отпечатывается образ того, как греховно хорошо выглядел Феликс, когда Чанбин трахал его прямо на глазах у Чана.       Ведь это и было его новым условием. Чанбин мог обладать Феликсом во второй раз, но это должно было произойти на его глазах. Ему нужно было увидеть, как выглядит Феликс, когда ему доставляют удовольствие, когда альфа трахает его так, как и должно быть. Звуки, которые он слышал в прошлый раз, стали недостаточными, не способными удовлетворить ту одержимость, которая, казалось, только росла и росла в его тёмном сердце. И это было одновременно и лучшим, и худшим, что ему когда-либо доводилось видеть. Феликс был идеален, конечно. Слёзы на глазах и розовые губы, опухшие от того, как он пытался сдерживать стоны; бесконечно бледная кожа, сверкающая созвездиями веснушек; мягкость и податливость его омежьей сущности; его характерный низкий голос, перешедший на более высокий регистр от удовольствия. Чан никогда не видел более прекрасного омеги, и теперь он будет обречён всю оставшуюся жизнь гнаться за этим недостижимым идеалом, зная, что никто никогда не сможет с ним сравниться.       Ему никогда не удастся заполучить Феликса. Но благодаря Чанбину он, по крайней мере, теперь знает с абсолютной уверенностью, какого душераздирающего идеала он будет жаждать до конца своих дней.       Шуршание позади него наконец заставляет Чана сдвинуться с места, и он, шаркая ногами, направляется в ванную, чтобы привести себя в порядок. Механически выполняя движения, не осознавая, что происходит вокруг, он старается не смотреть на своё отражение. Он и так знает, что, наверное, выглядит как призрак - бледный от того времени, которое он провёл, запершись в кабинете или в своей комнате, чтобы избежать последствий своего извращённого сердца.       Когда у него не остаётся больше поводов задерживаться в ванной, он выходит, и его ноги неуклонно ведут в свою комнату. Стараясь не издавать ни звука, Чан подкрадывается настолько близко, чтобы разглядеть пару - нет, чтобы увидеть Чанбина и Феликса на кровати. Они стоят к нему спиной: Феликс лежит на кровати, а Чанбин склонился над ним. Альфа трахает его очень медленно, словно это передышка между раундами. Но даже в тишине комнаты Чан видит, как ноги Феликса дрожат при каждом плавном толчке, слышит, как дыхание его брата на несколько мгновений замирает, а затем вырывается сладким хрипом.       Чан в ярости. Как Чанбин смеет! Это он должен заниматься сексом со своим братом, точно выяснять, что нравится Феликсу, и сделать своей миссией на всю жизнь испробовать все возможные способы доставить ему удовольствие. Именно он должен баловать его, восхвалять так, чтобы Феликс знал, насколько он прекрасен и совершенен, пока ни в одной из его клеток не останется ни капли сомнения. Даже на атомном уровне. Это Чан должен быть тем, кто занимается с ним любовью так, как он того заслуживает, наполняет его своим запахом, пока инстинкты не будут удовлетворены, и любить его так, как он того заслуживает.       Это должен быть он. Он оторвёт Чанбина от своего брата, он собирается…       Осознание обрушилось на него, как ведро холодной воды. Чан отрывается от дверного проёма, стараясь не издавать ни звука, в надежде, что двое на кровати слишком заняты, чтобы уловить его убийственный запах сквозь облако, пропитанное сексом.       Это же он всё организовал, чёрт возьми.       Если сейчас он чувствует себя ужасно из-за этого, то он этого заслуживает.       

***

      Ожидание - это невыносимое испытание его терпения. Ему хочется вернуться в комнату столько раз, что он даже не может сосчитать, и только благодаря чистой мазохистской силе воли ему удаётся оставаться на своём месте на диване. Он просто не доверяет себе и тому, что он может натворить, если снова увидит Феликса в агонии наслаждения - таким, каким тот сладко поддался оргазму, несмотря на явное волнение от присутствия Чана, который наблюдал за ним. И больше всего он не доверяет себе в том, что не совершит чего-то непростительного по отношению к своему лучшему другу.       Он забывает, как часто повторяет себе, что именно он пригласил Чанбина именно по этой причине. Что его друг не делает ничего, что Чан не одобрил бы заранее.       Но это другое. Он хочет этого. Но при этом он это презирает.       Такое часто случается, когда речь идёт о Феликсе.       Подслушивать всё, что происходит в его комнате, - самая сладкая из всех мук, просто пытка. Он не особо стремится к оргазму, но в стонах Феликса есть что-то такое, что неизменно заставляет его возбудиться. Поэтому, когда напряжение становится невыносимым, он берёт свой член в руку и синхронизирует свои движения с Феликсом, подстраиваясь под того. Ускоряя темп, когда стоны брата становятся высокими, и крепко сжимая себя у основания, когда омега кончает. Ведь Феликс - просто чудо, его так легко довести до оргазма снова и снова, и, раз начавшись, он не показывает никаких признаков угасания. Поэтому Чану приходится регулировать темп и сдерживаться, позволяя себе один оргазм на каждые три или четыре оргазма брата, в зависимости от того, что в это время делает Чанбин.       Ночь продолжается в том же духе, пока едва сдерживаемое кипение зависти, смешанное с гневом, не становится невозможным выносить этого.       Он ждёт, пока Чанбин кончит - он, конечно, козёл, но не настолько уж, - и прежде чем Чанбин успевает сделать то, что он обычно делает между их раундами, Чан дважды стучит по дверному косяку. Он даже не знает, который час, а жалюзи опущены, и он не может увидеть солнце, если оно вообще есть.       — Чанбин, — тихо зовёт Чан.       Чанбин напрягается, склонившись над Феликсом, но через мгновение подчиняется и отступает с кровати. Феликс тут же переворачивается на матрасе, скрывая свою грудь от взглядов— от Чанбина или Чана, он не уверен.       Скорее всего, от Чана.       Он ждёт, пока Чанбин оденется, и выходит из комнаты только для того, чтобы убедиться, что тот действительно покинул квартиру. И снова они не обменялись ни словом, пока Чанбин не вышел и дверь не закрылась за ним.       Когда Чан поворачивается, его взгляд сразу же устремляется к своей комнате. Последние несколько часов были настоящей пыткой - слушать, но не видеть. Но теперь нет секса, который мог бы ввести его в искушение. Нет друга, ради которого он мог бы поставить под угрозу свои семилетние отношения ради чего-то, чего не должно быть. А теперь… теперь Феликс один. Теперь Чан может смотреть. Может же?       Феликс, должно быть, устал. Ему, наверное, хочется спать, у него всё болит, и он злится на те многочисленные жидкости, испачкавшие его идеальную кожу, похожую на звёздное небо, но у него нет сил что-либо с этим поделать.       Чан может помочь.       Феликс любит обниматься. А вдруг он хочет обняться прямо сейчас? А вдруг он будет искать безопасности в крепком теле Чана?       Чан поможет.       Но когда он подходит к дверному проёму своей комнаты, его кровать пуста, а беглый взгляд на комнату Феликса показывает, что его дверь закрыта. Послание ясно и недвусмысленно. Чану не следует беспокоить его, разговаривать с ним или обнимать его. Не сейчас. Кто знает, будет ли это вообще когда-нибудь.       И зачем ему это нужно? После того как Чан так с ним поступил - не один раз, а дважды. Неважно, что Чан специально выбрал Чанбина, в которого, как он знает, Феликс был влюблён. Это неважно, потому что он сделал всё это только для того, чтобы удовлетворить свои извращённые желания.       Он заслуживает молчания Феликса. Его отстранённости.       Нет. Он заслуживает гораздо, гораздо худшего.       Когда прежняя надежда угасла, Чан с трудом дотащился до своей комнаты. Его взгляд невольно остановился на кровати, на смятых грязных простынях - да, ему нужно поменять постельное бельё - и на подушке, лежащей немного криво.       Подушка…?       Словно мотылёк, увлечённый пламенем, его ноги сами понесли его к краю кровати, и Чан наклонился к подушке. Делая глубокий вдох.       Феликс. Чистое, неразбавленное медовое молоко, утопающее в пряной корице. Это, пожалуй, единственное место, где пахнет только Феликсом, и нет ничего от Чанбина. Чан делает глубокий вдох, его веки трепещут, закрываясь, когда опьяняющий аромат наполняет его дыхательные пути. Словно Феликс потёр об подушку свои шейные железы, покрыв ею всю ткань.       Это лучший запах, который Чан когда-либо чувствовал.       Со сдавленным тихим стоном Чан расстёгивает молнию и тяжёлой рукой скользит вверх и вниз по своей длине. Сегодня ночью он кончал уже столько раз, но реакцию на желание брата он просто не может игнорировать. Чувство вины подступает к горлу, и Чан резко толкает член в свою ладонь, уткнувшись лицом в подушку. Так, без запаха другого альфы, он может притвориться, что это желание предназначено только ему. А не тому мужчине, который давно украл сердце его брата. Неважно, что он должен быть благодарен за то, что увлечение Чанбина его братом провело границу, которую Чан пока не пересёк.       Может, немного наклонился к ней.       Но не пересек.       Чан кончает в мгновение ока, отчаянно заглатывая носом пряный мёд. Его клыки удлиняются, и на пике наслаждения он со стоном впивается зубами в пропитанную ароматом подушку.       Ещё никогда он не кончал так сильно и так быстро.       Он тяжело дышит носом, спускаясь с пика наслаждения, когда вдруг ощущает неприятную текстуру ткани и влажность собственной слюны. Он отпускает подушку и отшатывается от свидетельства своей ничтожности. Реальность - горькая пилюля, но только она заставляет его снять постельное белье и убрать подушку и заменить их новыми, пахнущими химикатами.       Он не может удержаться от того, чтобы ещё раз заглянуть к Феликсу, но видит только ту же закрытую дверь. И вряд ли что-то изменится. Сердце ещё сильнее сжимается в груди, и Чан, взяв ключи, выходит из квартиры, чтобы отправиться в студию.       Там он даст Феликсу то пространство, в котором тот так явно нуждается, а сам Чан, по крайней мере, займётся чем-то полезным.       Ну и что, что его музыка никогда не сравнится с красотой стонов Феликса.       Это трагедия, которую должен оплакивать он сам.