«Твоя любовь — не лекарство»

Мне было 8, когда я потерял всё. Я не про дом. Не про игрушки. Не про свою комнату с голубыми обоями, где на стене до сих пор висел рисунок — солнце, трава, два человечка за руки. Один — я. Второй — мама. Я про то, что она посмотрела на меня так, будто я перестал быть её сыном. — Ты мне больше не сын, — сказала она. Голос был сухой. Как бумага. В нём не было слёз. Не было крика. Была только пустота. Я стоял в коридоре полицейского участка. Рядом — двое в форме. На мне была куртка, которую я не успел снять, потому что приехали они, когда я ещё сидел на полу рядом с ним. С ним. Я до сих пор не знаю его имени. Только то, что он был старым. И что я не хотел его убивать. — Он не специально, — говорила мама. — Специально. Не специально. Неважно, — ответил следователь. — Восемь лет. Убийство. Его отправят. Я не понимал, что значит «отправят». Я думал, меня отвезут домой, я лягу в свою кровать, и мама скажет: «Всё хорошо, сынок. Это был несчастный случай». Она не сказала. Она ушла. Просто развернулась и ушла. Я смотрел, как её пальто мелькает между дверями. Как она садится в машину. Как машина уезжает. Я ждал, что она обернётся. Она не обернулась. — Пошли, — сказал тот, что был сбоку. Я не шевелился. — Я сказал — пошли. Он схватил меня за плечо. Сильно. До синяка. Я не закричал. Я уже тогда понял, что кричать бесполезно. --- Колония. Я запомнил её по запаху. Запах лекарств, старого железа и чужого пота. Серые стены. Решётки. Кровати в три яруса. Мне выделили нижнюю. Холодную. Твёрдую. — Это твоё место, — сказал охранник. Я сел. Не плакал. Никто не плакал здесь. Первые дни меня не трогали. Я сидел на кровати и смотрел в стену. Смотрел так долго, что переставал видеть цвет. Просто серая бесконечность. Мне снились кошмары. Про руки. Про кровь. Про то, как он падает. Про то, как я смотрю на них — свои маленькие ладони — и они красные. Я просыпался в холодном поту. Я не знал, где я. Забывал. — Ты новенький? — спросил кто-то. Это был парень. Лет 16. Татуировки на руках. Высокий. Худой. Он смотрел на меня сверху вниз, и я видел в его глазах что-то, что потом научился узнавать. Смерть. Но он не тронул меня. — Ты слишком маленький, — сказал он. — Тебя оставят на потом. Я не понял, что он имел в виду. Понял через неделю. --- Я сидел в столовой. В руках была ложка. Еда — серая, безвкусная, жидкая. Я не хотел есть. Я хотел домой. Я всё ещё ждал, что мама придёт. Она не пришла. — Эй, — раздалось сзади. Я обернулся. Трое. Старше меня. Намного старше. Один схватил меня за руку — ту, что с ложкой. Дёрнул. Ложка упала на пол. Зазвенела. — Ты маленький, — сказал он. — Где ты взял эту еду? — Мне дали. — Дай нам. Я молчал. Он ударил меня. Сначала в живот. Потом по лицу. Я упал. Голова ударилась о ножку стола. В глазах вспыхнули искры. Я не плакал. Я просто лежал. Дышал. Они забрали мою еду. Ушли. Я поднялся. Собрал ложку с пола. Сел обратно. Есть было нечего. Я сидел и смотрел на пустую тарелку. И в тот момент я понял, что мама не придёт. Никогда. --- Я не знаю, сколько я там был. Годы смешались в один долгий серый день. Я стал старше. Научился драться. Научился терпеть. Научился не чувствовать. Таблетки появились позже. Когда я перестал спать. — Это успокоительное, — сказал врач. — Будешь принимать каждое утро и вечер. Я принимал. Глотал, не запивая. Старался, чтобы они действовали быстрее. Чтобы голова переставала болеть. Чтобы сны исчезли. Но сны не исчезали. Мне снился он. Тот старик. Каждый раз — разный. Иногда он улыбался. Иногда кричал. Иногда протягивал ко мне руку, и я просыпался в крике. Я не кричал вслух. Просто внутри. Меня выпустили, когда мне было 17. Я стоял у ворот. На мне была одежда, которую я не выбирал. За спиной — рюкзак с вещами. Внутри — пустота. Я не знал, куда идти. Я пошёл в ту сторону, где был город. В новой школе я был тихим. Никто не знал, где я был. Я сам никому не говорил. Но я помнил. Я помню до сих пор. Мне было 8. Я убил человека. Я потерял маму. Я потерял себя. --- Я принимаю таблетки каждое утро. Чтобы не кричать. Чтобы быть нормальным. Чтобы быть тем, в кого можно влюбиться. Но внутри я всё ещё тот ребёнок. Тот, кто стоит в коридоре полицейского участка и смотрит, как уезжает мамина машина. Она не обернулась. И я не плакал.