Цена выбора

Дорога до загородного поместья верховного судьи прошла в абсолютном, тяжелом молчании. Мари сидела в закрытой карете, чувствуя, как экипаж мерно покачивается на парижских мостовых, увозя её всё дальше от Консьержери. Когда колеса зашуршали по гравию ухоженного двора, Мари поняла: всё началось по-настоящему. Поместье Фролло встретило её строгой, почти монастырской тишиной, лишенной вычурной роскоши, но дышащей непоколебимым благородством. Слуги, вышколенные до идеала, приняли её без единого лишнего взгляда. Мари выделили просторную, уединенную комнату на втором этаже, где уже вовсю полыхал камин, разгоняя январскую стужу. Оставшись одна, Мари наконец смогла вздохнуть свободно. Месяц на дне Парижа остался позади, но его следы нужно было смыть немедленно. Привычка к санитарии и чистоте, въевшаяся в неё за годы медицинской практики, осталась и здесь. Ещё находясь во Дворе Чудес, она предусмотрительно раздобыла и спрятала острую бритву — и теперь, избавившись от всего лишнего, Мари чувствовала себя готовой к новой роли. Министр разрешил ей воспользоваться личной купальней, и, зайдя в нее, девушка увидела тяжелую деревянную бадью, уже наполненную горячей водой. Мари с блаженством погрузилась в неё, смывая с себя копоть, грязь и липкий страх застенков Консьержери. На комоде среди прочих вещей она отыскала тяжелую глиняную баночку. Откупорив её, Мари ощутила густой, благородный аромат лаванды, розмарина и масел — изысканное притирание, которое явно привозили для судьи из Италии. Она тщательно вымыла голову, позволяя благовониям очистить её длинные волосы. Спустя час Мари сидела на невысоком кресле у камина, завернувшись в мягкую, чистую простыню. Её темно-каштановые пряди тяжелыми волнами спускались по плечам, медленно подсыхая от жара пламени. Кожа пахла травами, а в полумраке комнаты, освещаемой лишь всполохами огня, Мари выглядела невероятно нежной и в то же время величественной. Дверь тихо отворилась. Клод Фролло вошел без стука. На нем больше не было судейских регалий, только простая домашняя сутана из тонкого темного сукна. В свои тридцать шесть лет он был на пике мужской силы — высокий, статный, с резкими, породистыми чертами лица, которые сейчас казались мягче в неверном свете камина. Он плавной поступью хищника медленно подошел к девушке. Его дыхание было неровным. Всё то дикое, грязное вожделение, которое ещё несколько часов назад будила в нем цыганка, окончательно угасло, сгорев без остатка на площади. Но здесь, глядя на нее, Клод чувствовал совершенно иной пожар — неодолимый, яростный голод мужчины, который пришел взять то, что теперь принадлежит ему. Он наклонился к ней, сокращая расстояние до минимума, и Мари ощутила его горячее дыхание на своем лице. Клод порывисто, резко накрыл её рот своими губами. Поцелуй получился властным, требовательным. Мари, не ожидавшая такой немедленной лавины страсти, на секунду замерла, не успев ответить. Фролло резко отпрянул, его глаза потемнели от внутреннего напряжения, а на губах заиграла горькая, опасная усмешка. — А ты чего ожидала, девка? — хрипло бросил он, тяжело дыша. — Что в моем доме ты останешься лишь гостьей? Мари подняла на него свои серо-зеленые глаза. В её двадцать восемь лет её трудно было испугать мужским напором; она слишком хорошо понимала человеческую природу и то, какой шторм сейчас бушует в его груди. Она не отступила. Вместо ответа Мари сама потянулась к нему навстречу. Когда Клод снова припал к её губам, она ответила сразу — уверенно, жадно, зарываясь пальцами в его густую, жесткую шевелюру. Этот ответ сокрушил остатки судейской выдержки Фролло. Подхватив её на руки вместе с шуршащей простыней, обвивавшей ее тело, он перенес её на огромную кровать, на ходу освобождая её от ткани и быстро сбрасывая собственную одежду. Взгляд Клода скользнул по её обнаженному телу, и судорожный вздох сорвался с его губ. Она была прекрасна — изящная, высокая, с идеальными линиями, подсвеченными золотом камина. Возбуждение судьи достигло предела. Он принялся ласкать её кожу, его сильные, жадные, властные руки изучали каждый изгиб. Мари была отзывчивой; изнемогая от нахлынувшего желания, она подавалась навстречу его пальцам, тихо издавая стоны и млея под его весом. В его движениях не было нежности – лишь требовательная почти пугающая жажда обладания, выжженная годами аскезы. Он вжимал её в простыни так, словно пытался силой вытравить из собственных мыслей чужой образ. Мари принимала его натиск стойко, отвечая на его страсть глубокими, затаенными стонами. Унять этот пожар было уже невозможно. Клод резко, подавшись вперед всем телом, вошел в неё, стремясь полностью подчинить себе эту женщину. Мари громко отчаянно вскрикнула — её плоть оказалась тугой, узкой, судорожно сжавшейся вокруг его горячего члена. Плеву прорвало единым, безжалостным толчком, и Клода обдало изнутри густым, обжигающим кровяным теплом. Её пронзила резкая, ослепляющая боль. Всхлипнув Мари до боли впилась ногтями в его плечи, пока её бёдра крупно дрожали под ним. Она была девственна. Фролло замер, глубоко похороненный в её теле и чувстуя как её узкие стенки пульсируют, пытаясьвытолкнуть и одновременно удержать его внутри. Опустив взгляд, он увидел, как на белых простынях под ними, прямо у основания его паха, расплывается небольшое красное пятно, марая его бёдра. В средневековом Париже, вопреки всем догматам, благочестие было редким гостем, и Клод был искренне удивлен. Вид этой чистой, нетронутой крови, смешавшейся с его соками, вызвал в нем волну дикого, почти первобытного удовлетворения — эта женщина принадлежала только ему. Он остановился, сдерживая собственный яростный порыв. Бережно, ласково Клод начал гладить её по волосам, целовать лицо и плечи, шепча что-то успокаивающее, давая Мари привыкнуть к его размеру и дожидаясь, пока утихнет первая боль. Когда её дыхание выравнялось, а пальцы крепче сжали его плечи, он возобновил движение. Теперь это были мерные, поступательные и глубокие толчки, сопровождаемые его собственными низкими, хриплыми стонами. С каждым новым движением Клод входил в неё уже жестче, заставляя её влажную согретую плоть хлюпать под его натиском. Боль Мари ушла, растворившись в нарастающей, оглушительной волне удовольствия. Она извивалась под его крепкими руками, широко разводя бёдра навстречу сокрушительным толчкам, и с её губ то и дело срывалось единственное имя, смешанное с громкими рванными стонами: — Клод... О, Клод... Её неистовая отзывчивость подстёгивала его. Движения судьи становились всё более яростными, стремительными. К моменту, когда Мари уже трижды дошла до изнеможения, коснувшись самого края блаженства, Клод с протяжным, глубоким стоном излился в неё, отдавая этой женщине всё то, что копилось в нем годами. Выйдя из неё, он тяжело опустился рядом на подушки, судорожно переводя дух. Потребовалось несколько минут, чтобы его дыхание восстановилось в тишине спальни. Клод повернулся на бок, подперев голову рукой, и посмотрел на Мари. Его взгляд изменился — в нем больше не было ледяной судейской отстраненности, только глубокая, собственническая нежность. Он протянул руку, аккуратно убирая влажную каштановую прядь с её лба. — Дитя моё, — негромко произнес он, и это обращение прозвучало удивительно естественно. — Моя дорогая Мари... — Ваша честь… — по привычке тихо отозвалась она, все еще пытаясь прийти в себя. Фролло коротко усмехнулся, качнув головой и прервав её. — Некоторое время назад я был Клодом, дорогая. Ни к чему возвращаться к формальностям. Он помолчал, всматриваясь в её расслабленное тело, а затем в его голосе проскользнула едва заметная, жесткая нотка упрямого мужского властолюбия. — Ты была чиста, милое дитя. Для уличной певицы это... редкость. Для кого ты берегла себя, дитя? Мари мягко улыбнулась, глядя на него снизу вверх. Она умела говорить правду так, что та казалась самой прекрасной сказкой, не выдавая при этом лишнего. — Я никого не искала, — тихо ответила она и эти слова на её губах прозвучали как ласка. — Я просто знала, что этот момент должен принадлежать только одному человеку. Однажды, оказавшись на улицах этого города, я увидела Вас. Вашу силу, вашу строгость... Я не знаю, как это назвать, но с того самого дня я больше не принадлежала себе. Моё сердце сделало выбор задолго до того, как Вы обратили на меня взор. Я берегла себя для Вас. Только для Вас. Фролло замер, вслушиваясь в её слова. Его эго, его мужская гордость были полностью удовлетворены этой чистой, звенящей правдой. Колкие слова, готовые сорваться с его губ, растаяли без следа. — Ты удивительная женщина, — признал он, касаясь губами её ладони. Но его строгий аналитический ум требовал прояснить еще один вопрос. — И все же, ты так легко отреклась от тех, с кем ты жила, я думал, что в дворе чудес там все один за одного... Ты ушла из Консьержери без тени сожаления. — Они никогда не были мне товарищами, — Мари нахмурилась, и в её глазах мелькнуло искреннее отвращение. — Всё то время, что я провела во Дворе Чудес, я всем сердцем ненавидела это место, его грязь и законы. Я лишь выживала там. — А тот калека на помосте? — Клод внимательно следил за её лицом, специально называя своего приемыша грубым словом, проверяя её реакцию. — Ты нарушила мой приказ ради него. Мари вздохнула, её взгляд стал серьезным. — Во мне сыграло обычное человеческое милосердие, Клод. Мне стало искренне жаль несчастного. К тому же, в Париже каждый знает, что этот горбун — твой воспитанник. Подобные уроки для толпы действенны, но если бы он испустил дух прямо там, на глазах у черни, это не принесло бы ничего хорошего. Это вылилось бы в бессмысленную и непомерно сильную жестокость, а я как человек миролюбивый не могла стоять в стороне. Клод молча притянул её к себе, утыкаясь носом в её пахнущие лавандой волосы. Эта женщина думала о нем. Своим мягким миролюбивым заступничеством она уберегла его воспитанника от ярости черни, оградив их обоих от безссмысленной жестокости толпы о его порядке, защищая его воспитанника от ярости толпы. Он окончательно понял, что его ночная буря утихла, оставив после себя абсолютную уверенность в ней. — Отныне твое место здесь, моя дорогая, — тихо, но непреклонно произнес Фролло. — Ты больше не уличная девка и ты здесь не пленница. Ты под моей защитой, в моем доме. Он поднялся с кровати, накинув сутану, и подошел к двери. — Одевайся, дитя моё. Мы спустимся в столовую — тебе нужно восстановить силы. И я немедленно прикажу слугам вызвать лучшего городского портного. Тебе нужны новые платья. Трапезная в поместье верховного судьи тонула в полумраке, согревая воздух лишь отблесками высоких свечей и теплом массивного камина. Мари сидела напротив Клода, чувствуя, как приятная сытость окончательно возвращает бодрость её телу. Напряжение последних недель улетучивалось, уступая место первому за долгое время покою. Они едва успели закончить с переменой блюд, и Клод, чей взгляд теперь то и дело теплел, обращаясь к ней, как раз собирался что-то сказать, когда тишина дома была грубо нарушена. Тяжелые дубовые двери столовой распахнулись с глухим стуком. На пороге показался начальник городской стражи, тяжело дышащий, покрытый грязью и изморосью. За его спиной в коридоре замерли несколько гвардейцев. — Ваша честь! Простите за дерзость, но дело не терпит отлагательств, — выдохнул офицер, низко склоняя голову, но не скрывая паники в глазах. Фролло мгновенно изменился в лице. Расслабленность исчезла, уступив место привычной стальной жесткости. Он выпрямился, и его темные глаза опалили вошедшего ледяным огнем. — Говори, капитан. Надеюсь, у тебя веская причина нарушать покой моего дома. — Цыганка, мэтр... Эсмеральда, — заикаясь, произнес стражник. — Во время транспортировки из Консьержери к месту казни... на повозку напали. Её сообщники из Двора Чудес устроили засаду в узком переулке у моста Менял. Стража была смята. Девка сбежала! Мари увидела, как Клод буквально вспыхнул от ярости. Он резко поднялся со своего места, едва не опрокинув тяжелый кубок с вином. Лицо его побледнело, а вены на висках напряглись. Вся его выдержка, казалось, была готова треснуть перед лицом этого вопиющего позора. — Как?! — его голос прозвучал как раскат грома под сводами столовой. — Как вы могли это допустить? Нападение на судейский конвой в самом сердце Парижа? Отребье Двора Чудес диктует свои условия моей страже?! Где она сейчас? — Мы преследовали её, ваша милость, но... она успела скрыться за вратами Собора Парижской Богоматери. Она потребовала права убежища. Арихидьякон наотрез отказывается выдавать её гвардии без вашего личного приказа и должного разбирательства. Клод судорожно выдохнул, беря себя в руки, но его челюсти были крепко сжаты. Парижем управлял закон, и этот закон только что растоптали уличные воры. Судья повернулся к Мари. В его глазах все еще горели отголоски ярости, но, глядя на неё, он заставил свой голос звучать тише и мягче. — Я должен идти, моя радость, — произнес он, делая шаг к ней. Клод взял её руку, касаясь сухими, горячими губами её ладони в быстром, но собственническом поцелуе. — Моё присутствие у собора необходимо. Он круто развернулся, и полы его темной сутаны взметнулись, когда он стремительным шагом покинул столовую, увлекая за собой стражу. Двери захлопнулись, оставив Мари в звенящей, давящей тишине. Оставшись одна, Мари бессильно опустила голову на сложенные руки. Весь её покой испарился в одно мгновение, уступив место дикой, удушающей женской ревности, которая темной лавиной накрыла её разум. Мари встала и принялась мерить шагами пустую столовую, едва сдерживая желание закричать от бессилия. «Сбежала... Эта чертова мелкая пигалица всё-таки сбежала!» — мысленно шептала Мари, и её ногти до боли впивались в ладони. Внутри неё бушевал пожар. Ей было двадцать восемь лет — зрелая женщина, хирург, построившая свою жизнь на логике и расчете, и сейчас её счастье, её выстраданная любовь к Клоду зависели от существования шестнадцатилетней легкомысленной девчонки. Мари осознавала, какую опасность несет в себе Эсмеральда. Даже если сейчас Клод сгорал от вожделения к ней, Мари, появление цыганки в соборе, её близость к его мыслям могли снова пробудить в нем тех темных бесов, которые уничтожили бы всё. Наедине с собой, скрытая от чужих глаз стенами поместья, Мари была готова буквально рвать на себе волосы от этой беспомощности. Она тихо, яростно ненавидела эту мелкую цыганку за её глупость, за её дикий танец, за то, что она одним своим существованием заставляла Клода страдать. Мари опустилась на колени перед камином, глядя на пляшущие языки пламени, и её молитва к небу была темной и отчаянной: «Пусть для неё всё закончится пламенем. Пусть она оступится. Господи, сотри её с его пути, пока она не погубила нас обоих...» Тем временем у Собора Парижской Богоматери разворачивался настоящий военный лагерь. Клод Фролло прибыл на площадь, когда зимние сумерки окончательно сгустились над Парижем. Вокруг великого собора уже стояло плотное оцепление из городской стражи. Факелы коптили ночное небо, отражаясь в холодных лужах и на лезвиях алебард. Судья шел сквозь ряды гвардейцев, и чернь испуганно расступалась перед его тяжелой, стремительной фигурой. Зайдя под мрачные, сводчатые потолки собора, Фролло столкнулся лицом к лицу с арихидьяконом. Их разговор в полумраке нефа был тихим, но полным скрытой, звенящей ненависти. Архидьякон твердо стоял на своем: Церковь свято хранит право убежища, и судейские ищейки не имеют права проливать кровь в Доме Божьем. Клод анализировал каждое слово священника, понимая, что пойти на прямой штурм храма сейчас — значит развязать войну с Римом и королем. Он лично прошел к галереям, где укрылась Эсмеральда. Цыганка забилась за одну из массивных колонн, глядя на него из темноты дикими, испуганными глазами. Фролло замер в нескольких шагах от неё. Он смотрел на неё сверху вниз — и с удивлением ловил себя на мысли, что прежний палящий туман похоти, который мучил его на площади, больше не имел над ним стопроцентной власти. В его памяти слишком прочно укоренился образ Мари, её зрелая красота, её лавандовый аромат и её тихое «Я подчиняюсь Вашей воле». На фоне этой ментальной силы Эсмеральда казалась ему лишь грязным, кричащим недоразумением. Но закон был нарушен и Фролло, не имея возможности схватить её внутри, отдал ледяной приказ начальнику стражи: — Оцепить собор. Закрыть все выходы. Никто не должен войти или выйти без моего ведома. Если эта девка сделает хотя бы шаг за порог — немедленно заковать в кандалы и доставить ко мне. Мы возьмем её измором. Была уже глубокая ночь, когда карета верховного судьи вернулась в поместье. Мари не находила себе места, карауля у окна в своей комнате. Услышав стук копыт, она мгновенно собралась и еле сдерживая эмоции дождалась, когда Клод поднимется в спальню. Клод вошел уставший, осунувшийся, в его нахмуренных бровях залягла глубокая складка, делая его вид еще более измученным. Мари, стоявшая у окна, сделала шаг навстречу, её серо-зеленые глаза были полны тревоги, которую она больше не могла скрывать. — Клод... — тихо позвала она, нарушая тишину. — Ты так быстро ушел... Всё в порядке? Услышав её голос, он словно сбросил с себя часть судейского груза. Фролло, снимая тяжелое одеяние, подощел к ней, мягко взял её за плечи и заставил посмотреть на себя. — Теперь всё под контролем, дорогая, — его голос звучал глухо, но спокойно. — Пойдем к камину. Ночь выдалась долгой, и мне нужно согреться. Клод опустился в глубокое кресло у огня, Мари устроилась на небольшом пуфе рядом, преданно глядя на него и готовая слушать. Судья выпил глоток подогретого вина и принялся рассказывать, его строгий аналитический ум шаг за шагом восстанавливал хронологию этой безумной ночи. — Твоя бывшая... соседка по камере оказалась хитрее, чем я думал, — медленно произнес Клод, и Мари внутренне сжалась от этого упоминания. — Ей помогло её цыганское отребье. Перевернули судейскую повозку, устроили резню в переулке. Стража проявила непростительную слабость. Девка успела добежать до собора и попросить убежища у алтаря. Мари внимательно ловила каждое слово, анализируя его интонации. Она искала в его голосе признаки прежней одержимости, но, к её огромному облегчению, Клод говорил об Эсмеральде с холодным раздражением государственного мужа, чьи планы были нарушены, а не раненого любовника. — И что теперь? — Мари осторожно коснулась его колена. — Архидьякон не выдал её? — Не выдал, — Фролло мрачно усмехнулся, глядя на пламя. — Старик держится за церковные кутюмы, как слепой за стену. Но я не позволю уличной воровке смеяться надо мной. Собор взят в плотное оцепление. Мои люди стоят у каждого портала, у каждой потайной двери. Ей не вырваться из этой каменной клетки, Мари. Париж огромен, но собор станет для неё капканом. Рано или поздно голод или страх заставят её сделать шаг наружу. И тогда я завершу это дело. Мари облегченно перевела дыхание, скрывая за поклоном головы торжествующий блеск в глазах. Эта маленькая заноза заперта в соборе. Опасность не исчезла совсем, но теперь она была локализована, изолирована стенами из камня. Мари мягко накрыла ладонью его руку, чувствуя, как Клод расслабляется под её пальцами. В эту ночь она отстояла свое право быть рядом с ним, и пока Эсмеральда тонула в сырости собора, молодая женщина согревалась у камина в доме человека, который стал её вселенной. Следующие три дня превратились для Мари в изощренную психологическую пытку. Внешне в поместье верховного судьи всё текло своим чередом: слуги безмолвно выполняли приказы, в камине трещали дрова, а Клод, возвращаясь по вечерам, становился всё более внимательным, окружая её той суровой, собственнической заботой, от которой сладко ныло в груди, она шаг за шагом прочно укоренялась в жизни этого мужчины. Портной уже снял мерки, и в её покоях появились первые изысканные платья. Но наедине с собой, когда Клод уезжал во Дворец Правосудия, Мари не находила себе места. Новость о том, что собор всё еще оцеплен, а цыганка укрывается внутри, висела над ней дамокловым мечом. Молодая женщина знала, что пока эта девчонка жива, её собственное счастье висит на волоске. Взрослый, циничный ум двадцативосьмилетнего хирурга требовал окончательного, радикального решения проблемы: гнойную рану нельзя оставлять недолеченной, её нужно вырезать. Она страстно, до темноты в глазах, желала, чтобы эта малолетняя пигалица совершила глупость и попалась. На четвертый день ожидания развязка наступила. Январское утро выдалось на редкость промозглым. Мари сидела в малой гостиной у окна, когда в тишину дома снова ворвался перестук копыт. Сердце мгновенно пропустило удар. Спустя минуту в комнату быстрым, решительным шагом вошел Клод: он был в своей рабочей, строгой сутане, а его лицо, обычно непроницаемое, сейчас дышало суровым, мрачным удовлетворением. — Её взяли, дитя моё, — коротко произнес он, даже не снимая перчаток. — Три дня голода и страха в соборе сломали её упрямство. Цыгане не умеют долго сидеть в четырех стенах. Она попыталась проскользнуть мимо постов в предрассветных сумерках, переодевшись в лохмотья нищенки, но не вся моя стража — разгильдяи. Лейтенант опознал её по походке и она снова в Консьержери. Мари медленно поднялась с кресла. Внутри неё разлилось ледяное, торжествующее облегчение. Наконец-то. Но внешне она лишь преданно и серьезно посмотрела на него, сохраняя идеальный баланс между покорностью и умом. — Ты должен ехать на судилище, Клод? — тихо спросила она, подходя ближе и мягко касаясь его предплечья. — Да. Закон требует немедленного финала, — Фролло накрыл её ладонь своей рукой, и в его темных глазах мелькнула стальная решимость. — Мятеж против короны и оскорбление суда на площади перед тысячной толпой не прощаются. Сегодня на Гревской площади будет гореть костер, дорогая. Париж должен увидеть, что бывает с теми, кто идет против моей воли. Вечером всё будет кончено. Он коротко, крепко прижал её к себе, вдохнув аромат её волос, и стремительно покинул поместье. Мари осталась стоять у окна, провожая взглядом его карету. Ревность, которая душила её все эти дни, наконец-то отступила, сменившись холодным, расчетливым спокойствием. Костер. Самый надежный, самый окончательный способ стереть соперницу из истории. Женщина вернулась к камину, чувствуя, как внутри воцаряется абсолютный мир. Эта цыганка сгорит, и Клод навсегда останется только её мужчиной. Дворец Правосудия встретил верховного судью звенящей, парализующей тишиной застенков. Клод Фролло шел по подземным переходам Консьержери, и шлейф его черной сутаны казался предвестником самой смерти. Его аналитический ум работал без сбоев: все улики были собраны, свидетели из числа стражников давали четкие показания, а сам факт побега из-под стражи лишь усугублял вину девки. Когда Клод вошел в зал допросов, Эсмеральда, закованная в тяжелые железные кандалы, сидела на деревянном стуле в центре комнаты. От её прежней дерзости не осталось и следа. Девка была истощена, её яркое платье превратилось в грязные лохмотья, а в диких глазах метался затравленный, детский ужас. Она выглядела жалкой. Фролло остановился напротив неё, заложив руки за спину. Он смотрел на неё сверху вниз, препарируя её страх своим холодным, судейским взглядом. В этот момент он окончательно осознал, насколько сильно Мари отличалась от цыганки и изменила что-то в нем самом. Раньше, глядя на эту девку, он боролся с палящим, грязным туманом вожделения, который лишал его разума. Теперь же, имея в своем доме Мари — её чистоту, её зрелый, восхитительный ум и стоны, в которых звучало его имя, — Клод чувствовал к Эсмеральде лишь брезгливость государственного мужа к опасному, хаотичному элементу порядка. Эта страница действительно была перевернута. И сегодня она должна была сгореть. — Суд города Парижа признает тебя виновной в колдовстве, подстрекательстве к мятежу и оскорблении королевского правосудия, — ледяным, монотонным голосом произнес Фролло, и каждое его слово падало на каменный пол как удар топора. — Приговор окончателен и обжалованию не подлежит. Сегодня на закате тебя ждет очищающее пламя костра на Гревской площади. Цыганка закричала, забилась в цепях, выкрикивая проклятия и умоляя о пощаде, но Клод даже не дрогнул. Для него этот крик был лишь шумом ветра за окном. Он развернулся и вышел из зала, отдавая короткий приказ палачу: — Готовьте помост. Нам не нужны задержки. Мари провела вторую половину дня в абсолютном уединении, сознательно заставляя себя не думать о часах. Молодая женщина знала, что прямо сейчас на Гревской площади вершится история, которая навсегда закрепит её право на счастье. Когда солнце начало клониться к горизонту, окрашивая небо Парижа в багрово-алые, тревожные тона, она вышла в сад поместья. Воздух был морозным и чистым. Где-то далеко, на самом краю горизонта, в небе поднялась тонкая, едва заметная струйка черного дыма. Мари смотрела на неё без капли жалости. Шестнадцатилетняя девчонка, возомнившая себя королевой улиц, только что заплатила за свою глупость. Мари глубоко вдохнула холодный воздух, чувствуя, как с этим дымом уходит последняя тень её женской ревности. Карета Клода въехала во двор, когда на город окончательно опустилась ночная тьма. Мари встретила его в холле. Фролло вошел медленно, его плечи казались тяжелыми от усталости, а лицо было бледным от копоти и пережитого напряжения. Судья выглядел опустошенным — масштабное судилище и казнь забрали у него много сил. Заметив девушку, которая вышла к нему в новеньком платье цвета охры, он остановился, и в суровых глазах отразилось глубинное, уставшее облегчение. Мари подошла к нему вплотную, нежно забирая его холодные руки в свои ладони. — Всё кончено, Клод? — тихо, с мягкой заботой спросила она, заглядывая в его лицо. — Да, моя дорогая Мари... Всё кончено, — глухо ответил Фролло, сильнее сжимая её пальцы. — Пламя очистило город от скверны. Закон восторжествовал, и Париж снова может спать спокойно. Он прижал её к себе, утыкаясь лицом в её волосы, пахнущие лавандой, словно пытаясь смыть с себя запах гари и чужой смерти. Мари обняла его за шею, крепко прижимаясь к его сильной груди. Главная угроза их будущему была уничтожена. Они так и стояли в холле. Мужчина тяжело выдохнул, но Мари кожей почувствовала, насколько задеревенели его плечи — мышцы под её руками были напряжены до предела, словно каменные плиты, натянутые от изнурительного, страшного дня на площади. Не отходя от него, Мари мягко, но уверенно скользнула ладонями под ворот его сутаны. Действуя со знанием дела, она начала аккуратно, круговыми движениями массировать зажатые участки. Её пальцы, сильные и точные, безошибочно находили узлы напряжения на шее и плавно спускались ниже. Клод вздрогнул от неожиданности, его плечи на секунду дернулись. — Любовь моя, что ты делаешь? — глухо спросил он, пытаясь обернуться. — Ты слишком напряжен, Клод, — тихо, но с мягкой настойчивостью пресекла его попытку Мари, продолжая планомерно разминать дельтовидную мышцу и плотные пучки между шеей и плечом. — Дай мне помочь тебе. Расслабься. Сначала Клод резко втянул сквозь зубы воздух — мышцы задеревенели настолько, что первые глубокие нажатия отозвались острой, пронизывающей болью. Но Мари не прекращала работу, точно дозируя силу и заставляя кровь циркулировать, разбивая многолетний зажим судейской собранности. Уже через пару минут на смену боли пришло долгожданное, блаженное облегчение. Клод почувствовал, как тяжесть, давившая на него, начинает таять. Он прикрыл глаза, невольно откидывая голову назад, на её плечо, и тихий, глубокий вздох сорвался с его губ. Ему определенно нравилось то, что делали эти нежные  руки. — Дорогая... — хрипло, с нарастающим опасным предупреждением произнес Фролло, ловя её запястье, когда её пальцы скользнули чуть ниже по лопаткам. — Если ты продолжишь в том же духе, я просто не сдержусь. В серо-зеленых глазах Мари промелькнуло чисто женское лукавство. Вместо того чтобы остановиться, она мягко высвободила руку и с легким нажимом провела вдоль его шеи, заставляя Клода судорожно вздохнуть. — Ах так? — в глазах судьи вспыхнул темный, яростный огонь вожделения. Одним мощным, порывистым движением он подхватил её на руки, заставив Мари тихо ахнуть, и стремительно унес на огромную постель. На этот раз в его действиях не было прежней грубой, отчаянной поспешности. Это занятие любовью было неторопливым, тягучим, но невероятно нежным и глубоким. Клод бережно, словно боясь повредить хрупкое сокровище, освободил её от платья, покрывая поцелуями каждый открывающийся участок кожи. Его ласки стали более чуткими, а сильные руки двигались плавно, заставляя Мари трепетать от предвкушения. Когда он вошел в неё — медленно, давая её телу привыкнуть, — Мари лишь тихо, сладостно застонала, обвивая его бедра ногами. В полумраке спальни, согреваемой лишь гаснущими углями камина, их движения слились в единый, страстный ритм. Клод сгорал от нежности к этой женщине, которая, казалось, знала его до самых глубин. Каждое его плавное глубокое движение внутрь её горячего податливого лона заставляло Мари судорожно сжиматься вокруг его горячей плоти, принимая его до самого предела. Он двигался неторопливо, прижимаясь к ней до упора, чувствуя, как её узкие, влажные стенки пульсируют, обволакивая его, и как с каждым толчком внутри неё нарастает нестерпимый жар.  Мари полностью отдавалась этому чувству, зарываясь пальцами в его жесткие волосы и выдыхая его имя в темноту. Это было абсолютное единение двух взрослых людей, где каждый толчок приносил не боль, а оглушительное, чистое наслаждение. Влага их тел смешивалась, а тихие, прерывистые стоны Мари становились всё громче по мере того как Клод ускорял темп, толкаясь всё глубже и заставляя её бёдра дрожать. Мари изнемогала; коснувшись самого края блаженства она сдавленно вскрикнула, когда волна наивысшей точки экстаза подхватила её тело, заставив её внутренние стенки плоти судорожно и крепко зажать мужчину внутри себя. Потеряв остатки контроля от этой ласки, Клод с низким, хриплым стоном излился глубоко в неё, заполняя её своим горячим семенем до самых краёв. Это было изнурительное, тягучее упоение, которое окончательно смыло с министра копоть Гревской площади.