Между пеплом и светом

Первые месяцы в клане Вэнь Полина мерила не днями — днями мерить было слишком страшно, — а маленькими, крошечными победами. Выучила десять новых слов. Поняла фразу, брошенную слугами за спиной. Съела всё, что положили в плошку, не поморщившись. Не заплакала за день. Каждая такая победа была крохотным кирпичиком в стене, которую она строила между собой и этим миром — не чтобы отгородиться (отгородиться всё равно бы не вышло), а чтобы не рухнуть. Комнату ей не сменили. Всё та же келья с каменными стенами и узким окном под потолком — не тюремная камера, но и не покои господской дочери. Циновка на полу, низенький столик, кувшин с водой, жаровня, которую слуги растапливали только в самые холодные дни. Полина мёрзла часто — тело Зоряны, выросшее в северных краях, холода не боялось, но душа Полины помнила центральное отопление, тёплый плед и горячий чай с сахаром. Чай здесь был горьким и травяным, пледов не существовало как явления, а отопление заменяла та самая жаровня, которую зажигали экономно, словно делали одолжение. Впрочем, ей грех было жаловаться — она понимала, что слуги живут в куда худших условиях. Дочь главы, пусть и нелюбимая, пусть и чужая по крови и виду, всё же имела право на отдельную комнату, еду дважды в день и обучение. Уже что-то. Но была одна вещь, с которой Полина не могла смириться при всём своём прагматизме. Чай. Горький, травяной, несладкий. В её прошлой жизни чай был ритуалом: пакетик с бергамотом, две ложки сахара, печенье или бутерброд с маслом. Здесь же чай был просто горячей водой с травяной горечью, и каждый глоток напоминал ей о том, как далеко она от дома. Господи, как же я хочу сахар. Обычный белый сахар. Или мёд. Или хотя бы что-то сладкое. Неужели здесь совсем ничего нет? Она уже знала, что сахар в этом мире существует — в новелле упоминались какие-то сладости на базарах, — но дочери главы подавали только горький чай, и просить о другом она пока не решалась. Слишком много чести для «призрака». А еда... еда была отдельной мукой. Острая, пряная, с обилием перца — такого, что у неё слезились глаза и першило в горле. Она пыталась есть медленно, маленькими кусочками, запивая водой, но желудок, привыкший к более щадящей пище, бунтовал. Однажды, в первый месяц, она не выдержала и отложила палочки, чувствуя, как внутри всё горит. Служанка, принесшая поднос, посмотрела на неё с плохо скрытым презрением — мол, неженка, слабачка. Полина сжала зубы и заставила себя доесть. Назло. Потом сидела и пила воду, чтобы смыть жгучий привкус, и мысленно проклинала всё на свете. Рис. Опять рис. Я Могу его есть конечно, но. Это просто... варёный рис. Три раза в день. С острыми приправами. Боже, я бы сейчас отдала полжизни за кусок хлеба с маслом. Или за макароны. Или за суп. Да за обычную картошку, блин! Где тут у вас картошка, а? Правильно, она сейчас наверное только в естественной среде обитания, где-нибудь в Южной Америке, если тут такая вообще имеется. Она вздыхала, убирала поднос и ложилась спать, стараясь не думать о том, что дома у неё в холодильнике стоит йогурт, а на полке — печенье к чаю. Стоп, — вдруг одёрнула она себя, чувствуя, как внутри поднимается волна стыда. — Я тут ною из-за того, что мне подают только лишь рис. А Вэй Усянь в этом возрасте… он же вообще не знал, будет ли у него еда завтра. Он жил на улице. Голодал. Мёрз. Четыре года, пока его не нашёл Цзян Фэнмянь. А я тут сижу в тёплой комнате, пусть и каменной, и жалуюсь на острую еду. Она вспомнила сцену из новеллы, где Цзян Чэн с отвращением смотрит, как жадно ест Вэй Усянь, и только потом понимает, что тот просто привык, что еду могут отобрать в любой момент. Полина передёрнула плечами. Вот же я идиотка. Ною из-за еды, когда у меня её в достатке. А он… он в это время, наверное, ещё даже не знает, что его заберут в Пристань Лотоса. Он где-то там, на улицах Илина, ищет, что съесть, чтобы пережить ещё один день. А я… я хотя бы знаю, что завтра меня накормят. Пусть и рисом. Она вздохнула, чувствуя, как внутри разливается странная, щемящая тоска. Не по себе — по нему. По тому мальчишке, который ещё не знает, что его ждёт впереди. Который станет основателем Темного Пути, повелителем мертвецов, самым ненавистным человеком в мире заклинателей. И который всё равно останется тем же голодным ребёнком, готовым драться за каждый кусок. Ладно, — сказала она себе, отгоняя грустные мысли. — Хватит ныть. У меня есть крыша над головой и еда. Даже если это острый рис. Надо благодарить за то, что есть. И готовиться к тому, что будет дальше.

***

Язык давался тяжело. Нет, Полина не была бездарной к языкам — английский она знала прилично, на уровне «свободно читаю и могу поддержать беседу», ЕГЭ по русскому когда-то сдала на девяносто один балл, так что с родным языком проблем не было никогда. Но китайский — местный китайский, не тот, что учат по методичкам с пиньинем и аудиозаписями, — был совершенно другой стихией. Во-первых, тоны. Четыре тона, и от каждого зависел смысл слова. «Ма», сказанное с одним тоном, означало «мать», с другим — «конопля», с третьим — «лошадь», с четвёртым — «ругать». Нянька Чжан не объясняла теорию — она просто заставляла повторять, и когда Полина путала тон, шлёпала её по затылку. Не сильно — но обидно, унизительно, и с каждым таким шлепком внутри закипала злость, которую приходилось гасить. Руки распускать — это у нас, значит, метод преподавания? — думала она, потирая затылок после очередной ошибки. — Интересно, а если я начну её поправлять в славянском, она мне ещё и подзатыльник отвесит? Педагогика уровня «я старше — я права». Ну-ну. Посмотрим, кто кого переживёт. Во-вторых, иероглифы. Их были тысячи, и каждый надо было запоминать не как букву, а как целую картинку со смыслом. Нянька Чжан выдала ей кисточку, тушечницу и грубую бумагу, и Полина часами выводила чёрточки — горизонтальные, вертикальные, косые, — пытаясь запомнить, в каком порядке они пишутся. Рука быстро уставала, кисточка скользила, тушь ложилась неровными, рваными линиями, и каллиграфия получалась отвратительной. Нянька морщилась, забирала лист и демонстративно сжигала его в жаровне. «Переписывай заново». И она переписывала. Снова и снова. Иногда нянька, видя её усердие, смягчалась и даже изрекала что-то вроде наставления: — Запомни, девочка: «Учиться — всё равно что плыть против течения: остановишься — и тебя отнесёт назад». Так говорил мудрец. Если хочешь выжить в этом мире — учись без остановки. Полина запомнила. Не столько мудрость, сколько её вторую половину. Если хочешь выжить — учись. Это она и так знала. А китайские мудрецы, оказывается, не совсем и дураки были. В-третьих, речь. Слуги говорили быстро, проглатывали окончания, использовали слова, которых нянька ей не давала. Первые недели Полина сидела на семейных ужинах как глухонемая — смотрела в плошку, ела и молчала, потому что не понимала почти ничего. Но постепенно, слово за словом, фраза за фразой, речь окружающих начинала обретать смысл. Сначала — отдельные знакомые слова, выхваченные из потока: «еда», «господин», «учить», «поклон». Потом — целые фразы, которые вдруг складывались во что-то осмысленное. — …и передайте на кухню, чтобы сегодня риса положили меньше. Госпожа Минли всё равно половину оставляет. Это сказала служанка — та самая, с круглым лицом, которая приносила еду. Полина впервые поняла фразу целиком и замерла с кисточкой в руке. Госпожа Минли. Это я. И они заметили, что я не доедаю рис. Да неужели! Экономные вы мои! Она не знала, радоваться или огорчаться. С одной стороны, прогресс в языке был налицо. С другой — прогресс означал, что теперь она понимала, что именно о ней говорят. А говорили, как выяснилось, не самое приятное.

***

— Ты видела её глаза? — шептала одна служанка другой, пока они мыли пол в коридоре. Полина сидела за дверью и слышала каждое слово. — Как у покойника. Смотрит — и мурашки по коже. — А волосы? Светлые, как у старухи. Говорят, это дурной знак. Мать её была ведьмой с севера. — Не просто ведьмой. Глава привёз её из похода, она ему голову заморочила, а потом сгинула. А девчонку подкинули. Я слышала, господин проверял кровь — подтвердилась. Но всё равно странно. Разве может у нашего господина быть такой ребёнок? — Никто её замуж не возьмёт. Ты только представь: привести в дом жену, которая выглядит как призрак? Да любой мужчина сбежит. Полина сидела, замерев над свитком, и слушала. Внутри что-то скручивалось — не обида, нет, скорее усталая ирония. Никто не возьмёт замуж. А я и не хочу. Я тут замуж ни за кого выходить не собираюсь. Лучше свалить куда подальше, подальше от этого вашего патриархального общества. Где-нибудь в глуши купить домик, завести огород… Только для этого нужны деньги. А у меня их нет. Я ребёнок, да еще и девочка, то есть по сути —никто. Она сжала амулет в кулаке. Пока — никто. Но это пока.

***

Ужины в главном зале были особым испытанием. Их устраивали раз в несколько дней, не каждый вечер — Вэнь Жохань был занят делами клана и редко появлялся даже перед сыновьями. Но когда появлялся, все трое детей должны были присутствовать за столом в полном молчании, пока глава не обратится к ним первым. Зал был огромным — высокие красные колонны, жаровни по углам, длинный стол из тёмного дерева. Вэнь Жохань сидел во главе, прямой как копьё, в алом одеянии с золотым солнцем на груди. По правую руку от него — Вэнь Сюй, по левую — Вэнь Чао. Полине доставалось место в дальнем конце стола, почти у самых дверей, и она была этому рада: чем дальше от отца, тем меньше вопросов. Слуги подавали блюда — рис, тушёное мясо с овощами, иногда рыбу, острый суп, от запаха которого у Полины слезились глаза, соленья, чай. Вэнь Жохань ел молча, и братья молчали вместе с ним. Только когда трапеза подходила к концу, глава поднимал голову и задавал вопросы. — Сюй. Как твои успехи в военной тактике? Вэнь Сюй, которому недавно исполнилось одиннадцать, отвечал спокойно, обстоятельно, с достоинством, которое казалось неестественным для его возраста: — Учитель доволен, отец. Мы разбирали битву при переправе через Янцзы. Я предложил альтернативный план окружения — учитель сказал, что в моём возрасте мало кто мыслит так глубоко. Вэнь Жохань кивал — сухо, без похвалы, но и без порицания. — Чао. А ты? Младший брат, которому недавно стукнуло восемь, ёрзал на месте и отвечал куда менее уверенно: — Я… мы проходили основы меча. Учитель говорит, что я… — Учитель говорит, что ты ленишься и не держишь строй, — обрывал его Вэнь Жохань. Голос его был ровным, но от этой ровности веяло холодом. — Если через месяц не будет улучшений, учителя сменят на другого. Того, кто не боится наказывать. Вэнь Чао бледнел и кивал. Полина видела, как его пальцы сжимаются в кулаки под столом, — но вслух он не говорил ни слова. С отцом не спорили. Потом наступала её очередь. — Минли. Она поднимала глаза от плошки и встречалась взглядом с Вэнь Жоханем. Тёмные, холодные глаза смотрели на неё изучающе — словно он постоянно прикидывал, окупаются ли вложения в эту странную дочь. — Как твои уроки? — Нянька Чжан говорит, что я делаю успехи, отец, — отвечала она на том языке, который уже начинал становиться привычным. — Я выучила двести иероглифов и могу поддерживать простую беседу. Тоны ещё путаю, но работаю над этим. Отец кивал — так же, как Вэнь Сюю. Сухо. Без похвалы. — Продолжай. Язык — это оружие. Без него ты бесполезна. — Да, отец. Вэнь Чао косился на неё через стол, и в его глазах горела злая, ревнивая искра. Полина чувствовала этот взгляд кожей — липкий, неприятный, — но старалась не подавать виду. Чем меньше она реагировала, тем меньше поводов для нападок. Это правило она усвоила ещё в школе, и здесь оно работало так же безотказно. Иногда Вэнь Чао всё же не выдерживал. — А правда, что на севере люди моются раз в год? — спрашивал он громко, с наигранной невинностью, и слуги у стен прыскали в кулаки. — Может, Минли поэтому такая… светлая? Просто грязь не пристаёт? Полина не отвечала. Жевала рис, глядя прямо перед собой. Ни улыбки. Ни злости. Ничего. А прявда, чтё, — мысленно передразнила она и продолжила, также мысленно, — не дождёшься, — от этой мысли становилось легче. — Ты хочешь, чтобы я сорвалась, расстроилась, заплакала. Не будет этого. Я — скала. Я — серый кардинал в песочнице. Я тебя пересижу. С умственно-отсталыми, но, к сожалению, имеющими большее влияние, только так. Вэнь Сюй бросил на младшего короткий, холодный взгляд — без слов, но Вэнь Чао осёкся на полуслове и уткнулся в еду. Старший брат обладал авторитетом, которого младший лишён был напрочь. После ужина Полина возвращалась к себе, падала на циновку и закрывала глаза. Голова гудела от напряжения — даже когда она молчала, её мозг работал на пределе, пытаясь уловить каждое слово, каждый жест, каждый намёк. Она анализировала всё: кто как посмотрел на кого, кто что сказал, кто промолчал. Это было изматывающе, но необходимо. Политическая арена клана Вэнь в миниатюре. Отец — абсолютный монарх. Старший сын — наследник с задатками стратега. Младший — балабол и трус, который пытается компенсировать свою никчёмность за чужой счёт. А я — неизвестная переменная. Бастард с непонятными способностями и внешностью призрака. Меня терпят, пока я полезна или хотя бы не мешаю. Она вздыхала, переворачивалась на бок и прижимала амулет к груди. Надо стать полезной. Надо.

***

Примерно через четыре месяца после попадания Полина впервые забрела на кухню. Это случилось поздно вечером, после особенно тяжёлого дня. Уроки затянулись, ужин она пропустила — то ли слуги забыли, то ли намеренно не позвали, — и желудок сводило от голода. Она шла по коридорам, сама не зная куда, и вдруг учуяла запах. Не острый, не пряный — а простой, густой запах варёного мяса. Кухня оказалась огромным помещением с низкими сводами и большими очагами, в которых ещё тлели угли. У одного из столов стоял мужчина лет пятидесяти — коренастый, с мощными руками и добродушным, морщинистым лицом. Он помешивал что-то в котелке и тихо напевал себе под нос. Полина замерла на пороге. Мужчина обернулся. — А, это ты, — сказал он на местном языке, и в его голосе не было ни страха, ни брезгливости. Только лёгкое удивление. — Светленькая госпожа. Чего не спишь? — Я… — Она запнулась, не зная, как объяснить. — Я есть хочу. Повар хмыкнул и поманил её рукой. — Садись. У меня тут курица осталась. Не острая — для старой госпожи Вэнь варил, она острое не ест. Будешь? Полина села на деревянную скамью, и повар поставил перед ней плошку. В плошке был бульон — золотистый, прозрачный, с кусками куриного мяса и какой-то зеленью. Ни капли остроты. Ни намёка на перец. Просто варёная курица с солью. Она съела всё, до последней капли, и чуть не расплакалась от вкуса — такого простого, такого домашнего. Повар смотрел на неё с усмешкой, но беззлобно. — Неужели не кормят? — спросил он. — Кормят, — ответила она, вытирая рот. — Но всё острое. Очень острое. — А, — он понимающе кивнул. — С севера, значит. Там такого не едят. — Да, — сказала она, не вдаваясь в подробности. — С севера. С того дня она иногда заходила на кухню по вечерам. Повар — его звали старина Линь — не гнал её. Иногда давал кусок лепёшки, иногда — горсть сушёных фруктов, которые он прятал от остальной прислуги. Один раз она набралась смелости и спросила про сладкое. — Сладкое? — старина Линь почесал затылок. — Ну, есть сироп из тростника, но он дорогой. Господам подают. А так — можно фрукты в мёде варить, но мёд тоже недёшев. Фрукты в мёде. Звучит как мечта в данной ситуации, — подумала Полина и решила, что когда-нибудь обязательно раздобудет и мёд, и фрукты, и сделает себе нормальный десерт. — Главное — дожить до этого момента. Жаль тут какао-бобов нет, хотя из них все равно не вышло бы сделать шоколад. Видела как-то рилс с изготовлением «домашнего» шоколада, «без всяких химических добавок». Е мае, натюрель! Но конечно не запомнила. Что-то там толочь кажется, мять, добавить наверняка что-то нужно. Да уж, я явно не из тех, кто сможет в новом мире изобрести велосипед. Себя бы себя в первоначальном виде сохранить. Старина Линь стал первым человеком в Цишань, который относился к ней не как к чужаку или диковинке, а как к обычному ребёнку. И за это она была ему благодарна больше, чем могла выразить словами.

***

Примерно через полгода после попадания Полина наконец взялась за дневник. Бумага была грубой, кисточка — непривычной, но она упрямо выводила буквы русского алфавита, одну за другой. А, Б, В, Г, Д… Рука дрожала — не столько от усталости, сколько от страха. Если кто-то найдёт эти записи и поймёт, что она пишет на незнакомом языке, — объяснить будет почти невозможно. Но риск был оправдан. По крайней мере в это хотелось верить. Мне нужен якорь, — думала она, выводя на бумаге слово «Магистр». — Мне нужно записать всё, что я помню, пока оно не стёрлось окончательно, все-таки в свою гениальность верить не приходится. И мне нужно место, где я могу быть собой. Полностью. Первая запись получилась короткой и корявой: «Я — Полина. Мне двадцать лет (было). Я из Екатеринбурга. Я попала в тело Зоряны, дочери Ярины и Вэнь Жоханя. Сейчас я — Вэнь Минли. Мне около шести с половиной лет. Я нахожусь в мире новеллы «Магистр Дьявольского культа». Это мир совершенствующихся, кланов, тёмной энергии и войны, которая начнётся через несколько лет». Она перечитала написанное и нервно хохотнула. Со стороны это выглядело как бред сумасшедшего. Но для неё это было спасением — доказательством того, что её прошлая жизнь существовала. Что она не просто маленькая девочка с голубо-зелёными глазами и светлыми волосами, которую презирают все вокруг. Что она — Полина. Человек из двадцать первого века. Она дописала ниже, уже более твёрдой рукой: «Я помню сюжет. Помню даты. Примерные. Помню, кто умрёт и кто выживет. Если я не запишу это сейчас — я забуду. И тогда я умру. Поэтому я буду писать. Каждый день. Пока не запомню наизусть. Вэнь Чао — убьют. Вэнь Сюй — убьют. Вэнь Жохань — убьют. Вся эта семейка — покойники. Мне надо валить отсюда, пока не поздно». Дневник она прятала под половицей у стены — там, где камень чуть отходил от кладки. Тайник получился ненадёжный, на скорую руку, но пока сойдёт. Когда-нибудь она придумает что-то получше.

***

С каждым днём она понимала всё больше не только язык, но и порядки этого мира. И чем лучше она их понимала, тем сильнее ей хотелось сбежать. Женщина в этом мире была вещью. Не в грубом, прямолинейном смысле — никто не кричал об этом с порога, — но это сквозило во всём. В том, как слуги переглядывались, когда какая-нибудь дальняя родственница клана пыталась высказать мнение за столом. В том, как учитель тактики, тот самый, с седой бородой, говорил о «женском уме» с лёгкой, снисходительной усмешкой. В том, как нянька Чжан учила её не только языку, но и тому, как правильно молчать. — Женщина говорит, когда её спрашивают, — повторяла она, и в её голосе не было ни капли иронии. — Женщина не перечит отцу и мужу. Женщина не поднимает глаз на старших. Женщина — это опора дома, а не голос на совете. Полина слушала и молча кивала, но внутри у неё всё кипело. Опора дома. Голос на совете. А если я хочу быть голосом? А если я вообще не хочу замуж? Ну да, конечно, куда мне. Я же девочка. Моё дело — сидеть и молчать. Ага, сейчас. Разбежались. И ведь вроде ярой феминисткой никогда не была, но блин, это даже не про феминизм, скорее про простое, человеческое блять, отношение к людям не мужского пола. Древний Китай. Да. Ну, в Европе было бы и то хуже. Тут, по крайней мере в реальном Древнем Китае, на женщинах лежал не просто быт, все финансы семьи, зачастую предлагалось контролировать нам. Хотя счету мы почему-то уделяем мало времени. Невероятное везение. Она не говорила этого вслух. Знала, что не поймут.

***

Однажды она стала свидетельницей сцены, которая врезалась в память сильнее любых уроков. Это было во внешнем дворе, недалеко от тренировочной площадки. Один из военачальников клана — высокий, грузный мужчина с красным от гнева лицом — кричал на свою жену. Кричал так, что слышали все вокруг: и слуги, и охранники, и пробегавшие мимо ученики. Женщина стояла, опустив голову, и молчала. По её щеке текла кровь — кажется, он ударил её по лицу, и перстень рассёк кожу. — Ты опозорила меня перед советом! — орал он. — Ещё раз откроешь рот без моего позволения — запру в доме на месяц! Никто не вмешивался. Никто не сказал ни слова. Охранники отводили глаза, слуги делали вид, что заняты. Женщина стояла и молчала, и по её лицу текли слёзы вперемешку с кровью. Полина стояла в тени колонны и смотрела. Сердце колотилось где-то в горле, ладони сжались в кулаки. Ей хотелось выйти, закричать, ударить этого мужчину — но она не могла. Она была ребёнком. Чужим ребёнком. Её никто не стал бы слушать. И эта беспомощность была страшнее самого крика. Вот как здесь устроено. Вот что значит быть женщиной в этом мире. Тебя могут ударить, унизить, запереть — и никто не скажет ни слова. Потому что так принято. Я не хочу такой судьбы. Я не хочу, чтобы меня выдали замуж за какого-нибудь генерала, который будет меня бить. Я не хочу молчать всю жизнь. Я хочу… я хочу быть свободной. Хочу не просто думать об этом, а еще и иметь возможность осуществить. Даже если для этого придётся сбежать. Она вспомнила новеллу. Вспомнила Лань Ванцзи и Вэй Усяня. Их историю. Их любовь, которая пробилась через все запреты. Вот за такими отношениями я бы понаблюдала вживую. Эх, Вансяни… Любовь-любовь. Хоть бы одним глазком увидеть, как они смотрят друг на друга. А потом — свалить куда подальше. Найти тихое место. Жить спокойно и ни от кого не зависеть. Мечта была глупой и почти несбыточной, но она грела. И Полина держалась за неё, как держатся за амулет на груди — единственную вещь, которая связывала её с чем-то большим. Хотя глупо, любовь этих двух по-настоящему проявится только в будущем, причем очень далеком, сначала война, потом смерть Вей Усяня, его возрождение, еще целая куча событий, тянущих на неплохой детективчик, и лишь потом, в конце, любовь. Да. Нескоро дело будет…

***

Стычка с Вэнь Чао произошла на восьмом месяце её жизни в Цишань. К тому времени Полина уже достаточно освоила язык, чтобы понимать почти всё, что ей говорили, и достаточно изучила характер младшего брата, чтобы ожидать от него подлости. Вэнь Чао не был умён. Не был хитёр. Но он был жесток и обладал властью — уже одно это делало его опасным. Случилось это в одном из внутренних дворов. Полина возвращалась с урока каллиграфии, неся в руках свиток с сегодняшними упражнениями — нянька Чжан наконец-то похвалила её за ровные линии, и девочка пребывала в редком, почти хорошем настроении. Солнце стояло высоко, тени были короткими, и каменные плиты двора дышали накопленным за день теплом. Вэнь Чао появился из бокового прохода в сопровождении двух мальчишек-слуг. Сыновья каких-то дальних родственников клана, приставленные к нему для компании и обучения. Мелкие подхалимы, готовые смеяться над любой его шуткой. — О, смотрите, кто идёт, — протянул он, преграждая ей дорогу. — Младшая сестрица. Светлая, как мертвец. Куда это ты направляешься, а? Полина остановилась. Сердце забилось быстрее, но лицо осталось спокойным. — В свою комнату, старший брат. Уроки закончены. — Уроки, — передразнил он её, растягивая гласные. — Ты у нас такая прилежная, да? Отец тебя хвалит, нянька хвалит. Прямо сокровище клана. — Он шагнул ближе, и Полина почувствовала запах пота и сладостей из его рта. — А что ты умеешь, кроме как иероглифы выводить? Давай, покажи что-нибудь. Ты же наполовину ведьма, да? Покажи фокус, сестрица. — Я не умею показывать фокусы, — ровно ответила она. — Я просто учусь. — Просто учишься, — снова передразнил он и вдруг резким движением выбил свиток у неё из рук. Бумага развернулась, покатилась по каменным плитам, и ветер подхватил край, потащил к сточной канаве. — Ой, какая неудача. Вся твоя работа насмарку. Мальчишки-слуги захихикали. Полина проводила свиток взглядом — ровным, спокойным, — и ничего не сказала. Но внутри у неё поднялась волна холода и отвращения. Она почувствовала, как её тело будто… сжалось. Стало меньше. Прозрачнее. Только на мгновение — ей показалось, что она видит сквозь собственную руку каменные плиты под ногами. А потом — прошло. Что это было? — мелькнула мысль. — Мне показалось? Бред. Я просто переутомилась. Стресс. Невидимости не бывает. Это же не магия. Хотя… блин, я в мире магии. Может, и бывает? Надо запомнить это ощущение. Она не стала зацикливаться. Просто наклонилась, чтобы поднять свиток. Вэнь Чао не понравилось её спокойствие. Он ждал слёз, криков, жалоб — всего того, что делают обычные дети, когда их обижают. А она не реагировала. И это злило его сильнее любой ответной грубости. — Ты что, глухая? — Он схватил её за плечо и сильно дёрнул на себя. — Или немая? Может, тебе язык отрезать, чтобы ты хоть как-то оправдывала своё уродство? Полина дёрнулась, вырываясь, — и тут Вэнь Чао замахнулся. Это не был расчётливый удар. Просто раздражённый, злой ребёнок, который привык получать всё, что хочет, и не терпел, когда кто-то портил ему настроение. Кулак полетел ей в лицо — и Полина, не думая, на одних инстинктах, отшатнулась в сторону, споткнулась о камень и кубарем покатилась в кусты у стены. Ветки хлестнули по лицу, платье задралось, ладонь ободралась о корень, и на глазах выступили злые, горячие слёзы — но она не закричала. Замерла в тени, вжавшись в землю, и только часто, рвано дышала. Вэнь Чао искал её минуты три. Она слышала его шаги — тяжёлые, раздражённые, — слышала, как он кричал: «Вылезай, мертвечина, всё равно найду!». Но не нашёл. Прошёл в двух шагах, заглянул за угол, выругался и ушёл вместе со своей свитой, бросив напоследок что-то грубое. Полина ещё долго сидела в кустах, обхватив колени и дрожа. Сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё стоял занесённый кулак. Он меня чуть не ударил. Реально чуть не ударил. Ребёнок, восемь лет, — и уже такой злой. А что будет через пять лет? Через десять? Ну да, что будет я и так знаю. Будет что-то, от чего нужно держаться как можно дальше. Мелкий гад, паршивец! Руку ободрала, замечательно! Она выползла из кустов на ватных, дрожащих ногах. Подняла свиток — бумага намокла и порвалась. Придётся переписывать. Но это было неважно. Важно было другое: она спаслась. Спряталась. И он её не нашёл, хотя должен был. Как она это сделала? Я словно… исчезла? Нет, глупости. Просто упала в кусты. Обычная удача. Никакой магии. Но она запомнила то мгновение, когда её тело стало прозрачным. Решила, что это игра воображения, но где-то на задворках сознания затаилась мысль: а вдруг? Вдруг это реально? Надо будет попробовать как-нибудь, когда никто не видит.

***

Вэнь Сюй заметил её примерно тогда же, на восьмом или девятом месяце. До этого старший брат относился к ней ровно так же, как ко всем остальным предметам обстановки, не представляющим непосредственного интереса. Не обижал — но и не защищал. Смотрел сквозь. Однако после одного случая его взгляд изменился. Это произошло случайно. Полина не планировала привлекать его внимание — наоборот, она изо всех сил старалась быть незаметной. Но вышло иначе. В тот день её послали отнести свитки в учебный зал, где Вэнь Сюй занимался с наставником военной тактикой. Наставник был сухим, пожилым мужчиной с длинной седой бородой — из тех, кто служил ещё отцу Вэнь Жоханя, — и уроки у него были долгими, нудными и очень подробными. Полина вошла в зал, надеясь незаметно оставить свитки у двери и исчезнуть, но наставник как раз что-то объяснял, и она задержалась — невольно, на минуту, просто чтобы не перебивать. — …представь, что ты осаждаешь крепость, — говорил наставник, разворачивая перед Вэнь Сюем карту местности. — У противника преимущество в высоте и запасы воды. У тебя — численный перевес, но время работает против тебя: через три дня подойдёт подкрепление врага. Что ты делаешь? Вэнь Сюй задумался, разглядывая карту. Он не спешил с ответом — Полина уже поняла, что старший брат вообще не спешит ни с чем, предпочитая сначала обдумать, потом действовать. — Можно попытаться взять крепость штурмом в первые два дня. Потери будут высоки, но если подкрепление не успеет… — Потери будут слишком высоки, — перебил наставник. — Ты потеряешь половину людей и всё равно рискуешь не успеть. Думай дальше. Полина стояла у двери, прижимая свитки к груди, и слушала. Ей нельзя было вмешиваться. Её сюда вообще не звали. Но что-то в задаче показалось ей знакомым. Она вспомнила одну из книг по истории древнего мира, которую читала в прошлой жизни, — там описывалась осада крепости, где победитель отвёл воду. Кажется, это были римляне. Или греки. Неважно. И она не сдержалась. — Отвести воду. Наставник вздрогнул и обернулся. Вэнь Сюй поднял голову от карты. Оба уставились на неё с одинаковым выражением лёгкого офигения — словно заговорила мебель. — Что ты сказала? — переспросил наставник. Полина замерла. Молодец, Поля. Просто блеск. Ты вообще думала, прежде чем открыть рот? Нет, конечно. Зачем думать, когда можно просто ляпнуть и надеяться, что тебя не убьют за самодеятельность? Но отступать было поздно. Она набрала воздуха в грудь и шагнула вперёд. — Отвести воду. Вы сказали, у противника есть источник воды внутри крепости — наверное, ручей или колодец. Если отвести воду в сторону, крепость не продержится и трёх дней. Они сдадутся без штурма. В зале повисла тишина. Наставник смотрел на неё, прищурившись. Вэнь Сюй — с непроницаемым лицом, но в его глазах мелькнуло что-то новое. Не восхищение — нет. Скорее, переоценка. Как будто он впервые увидел в ней не просто бледную светловолосую странность, а что-то стоящее. — Интересно, — медленно произнёс наставник. — Очень интересно. Девочка, как тебя зовут? — Вэнь Минли, — проговорила она, кланяясь. — Прошу прощения, что прервала урок. Я принесла свитки и уже ухожу. Она положила свитки на пол у двери и выскочила из зала быстрее, чем наставник успел задать следующий вопрос. Сердце колотилось где-то в горле, и она не знала, гордиться ей или ужасаться собственной глупости. Но факт оставался фактом: Вэнь Сюй запомнил этот момент. С того дня он иногда задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного — не с теплом, но с интересом. Как на полезный инструмент, который может пригодиться. А через несколько дней, проходя мимо неё в коридоре, он остановился. — Откуда ты это знаешь? — спросил он коротко, без предисловий. Полина замерла. Она знала, о чём он спрашивает. Про воду. Про осаду. — Читала в книгах, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — В библиотеке есть свитки по истории войн. — В библиотеке? — Он чуть приподнял бровь. — Ты умеешь читать? — Учусь. Нянька Чжан учит меня иероглифам. — Хм, — он смотрел на неё ещё мгновение, и в его холодных глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Не останавливайся. Может, из тебя выйдет толк. Он ушёл, а Полина ещё долго стояла в коридоре, чувствуя, как внутри разливается странное, тёплое чувство. Он заметил. Он меня заметил. Не как «странную сестру», а как человека, который что-то умеет. Это уже что-то. Хочется верить, что что-то хорошее, а не наоборот.

***

Примерно через десять месяцев после попадания в Цишань состоялся большой приём. Вэнь Жохань собирал ближайших союзников и старейшин клана — Полина не знала точной причины, но из обрывков разговоров поняла, что это связано с очередной демонстрацией силы. Клан Вэнь усиливал влияние, и окрестные мелкие кланы должны были видеть, с кем имеют дело. В главном зале накрыли длинные столы. Слуги сбивались с ног, таская блюда — острые, пряные, истекающие маслом, — и чайники с вином. Полину одели в новое платье (тёмно-красное, с золотой вышивкой, слишком нарядное для обычного дня) и велели сидеть тихо на дальнем конце стола. Она и сидела. Наблюдала. Слушала. Гости говорили громко, много пили и ещё больше хвастались. Один из военачальников, тот самый, что ударил жену, распинался о том, как клан Вэнь наводит порядок на южных границах. Другой — сухой старик с длинной бородой — кивал и поддакивал, упоминая «непокорный клан Цзян» и «слабость клана Не». Имя Лань тоже прозвучало — в контексте «они слишком много о себе мнят, но ничего, скоро мы их поставим на место». Полина запоминала каждое слово. Она знала, чем кончатся эти разговоры. Знала, что «поставить на место» обернётся сожжением Пристани Лотоса и уничтожением Облачных Глубин. Но пока — просто слушала. Ничего, — думала она, глядя на разгорячённые вином лица. — Говорите, говорите. Я запомню. И когда-нибудь это пригодится. А что? Шпион на два фронта, побуду мини-Снейпом, а? Хотя не лучший вариант для подражания, от укуса огромной змеюки умереть не хотелось бы. В середине приёма слово взял один из старейшин. — Господин Вэнь, — произнёс он, поднимая чашу, — клан Цишань процветает под вашей рукой. Но я хотел бы отметить не только военные успехи, но и успехи наших юных дарований. Мальчик Вэнь Чжулю, которого вы приняли под покровительство, показывает выдающиеся результаты в боевых искусствах. А ваша племянница, Вэнь Цин, — одна из лучших целительниц своего возраста. О ней уже говорят за пределами наших земель. Полина чуть не поперхнулась чаем. Вень Чжулю. Тот самый, из-за которого погибло столько народу, тот, из-за кого, в некотором смысле, Вей Ину пришлось стать на сторону Тьмы. Хотя ладно, второе всё-таки косвенно. И Вэнь Цин. Та самая Вэнь Цин — гениальный лекарь, которая позже будет вынуждена служить Вэнь Жоханю из страха за своего брата, Вэнь Нина. Призрачного Генерала в будущем. Они те самые, кого Вэй Усянь попытается спасти — и не сможет. Она осторожно покосилась в ту сторону, куда указывал старейшина. За одним из столов сидела девушка — лет пятнадцати-шестнадцати, с острыми, строгими чертами лица и очень спокойным, очень усталым взглядом. Она не улыбалась, когда её хвалили. Только чуть склонила голову в знак благодарности, и всё. Она уже здесь. Уже работает на клан Вэнь. И она тоже заложница обстоятельств. Как и я. Это была первая мысль, которая пришла Полине в голову. Не «враг». Не «будущая жертва». А «заложница обстоятельств». Кто-то, кого можно понять. И, возможно, однажды — найти общий язык. После приёма, лёжа в своей холодной комнате, она записала в дневник: «Вэнь Цин уже работает на клан. Целительница. Вэнь Чжулю — будущий „Пожиратель Ядер", пока просто одарённый ученик, принятый под покровительство. Надо следить за обоими. Возможные союзники? Пока не знаю. Но они не злодеи. Ну, первая точно, а второй лишь пока. С ним стоит быть осторожнее. Но все же они просто люди, которые попали в ту же ловушку. Как и я».

***

Год в клане Вэнь подходил к концу — она знала это по тому, как сменились сезоны, как прошла изнуряющая летняя жара, как пожелтели редкие деревья во внутренних дворах, как снова похолодало, — и Полина, лёжа на циновке, подводила итоги. Язык она выучила — не идеально, но достаточно, чтобы понимать почти всё и говорить без запинок на простые темы. Тоны ещё иногда путала, но нянька Чжан уже не била её за ошибки, только цокала языком и поправляла. Иероглифов она знала несколько сотен и могла написать короткое письмо. Культуру, обычаи и правила поведения выучила назубок — в конце концов, ей помогали и уроки няньки, и собственное знание новеллы, где многие правила описывались. Она знала, как кланяться в зависимости от статуса человека, как обращаться к старшим, как вести себя за столом, когда говорить, а когда молчать. Знала, что женщина в этом мире — существо второго сорта, которое должно повиноваться сначала отцу, потом мужу, потом сыну, и эта мысль вызывала у неё глухое, постоянное раздражение. Она не собиралась мириться с этим навсегда. Но пока — терпела. Отец по-прежнему относился к ней как к диковинному трофею. Вэнь Чао ненавидел её с каждым днём всё сильнее — его злило, что она не даёт ему поводов для открытой травли. Вэнь Сюй начал присматриваться с холодным, расчётливым интересом. Слуги по-прежнему перешёптывались за спиной, но уже не шарахались. Старина Линь подкармливал её по вечерам и не задавал лишних вопросов. Дневник она вела исправно, записывая туда всё, что помнила о сюжете. Ключевые места. Имена. События. Идеи о том, как можно спастись. Мысли о том, как использовать знание будущего, чтобы не умереть. И самое главное — она выжила. Целый год в логове врага, и жива. Ранена, напугана, одинока — но жива. А теперь, — подумала она, глядя в тёмный потолок, — надо решить, что делать дальше. Плыть по течению? Ждать, пока отец выдаст меня замуж за какого-нибудь союзника? Или начать действовать самой? Она ещё не знала ответа. Но одно знала точно: в этом мире есть несколько человека, чьи заслуги в войне крайне значимы. И два человека, чью историю она обожала. Вэй Усянь и Лань Ванцзи. И однажды она с ними встретится. Возможно, эта встреча ей чем-то поможет, а может и нет. Но для этого ей нужно попасть в Облачные Глубины — в клан Лань. На обучение. Как — пока не знаю. Но придумаю. Обязательно придумаю. Она закрыла глаза, но сон не шёл. В голове крутились мысли — тяжёлые, вязкие, одна страшнее другой. Отец никогда не отпустит её просто так. Вэнь Чао однажды доведёт свою травлю до конца. Слуги никогда не примут её. Она чужая, чужая, чужая, и это не изменить. И вдруг — неожиданно, как прорыв плотины, — из глаз хлынули слёзы. Не те, что она позволяла себе в самые страшные моменты, — скупые, злые, которые она быстро вытирала, — а другие. Горячие, беззвучные, бесконечные. Она плакала по маме, которая осталась в другом мире и никогда не узнает, что случилось с дочерью. По папе, который, наверное, уже поседел от горя. По Кристине, которая, может быть, искала её. По себе — двадцатилетней дуре, которая легла спать и проснулась в кошмаре. Она плакала долго, уткнувшись лицом в жёсткую подушку, чтобы никто не услышал. А когда слёзы кончились, стало немного легче. Словно гроза прошла, и воздух очистился. Хватит. Выплакалась — и хватит. Теперь дальше. Ты не здесь, чтобы плакать. Ты здесь, чтобы выжить. Соберись, Поля. Она перевернулась на спину, прижала амулет к груди и уставилась в тёмный потолок. Я попаду к Ланям. Не знаю как, но попаду. И тогда начнётся самое интересное. А пока — учиться. Учиться, учиться и ещё раз учиться. Другого выхода нет. Амулет мягко пульсировал теплом, словно соглашаясь с её мыслями. И Полина закрыла глаза, проваливаясь в сон. Впереди было ещё много лет.