Музыка нас связала

Апрель пришел в Казань с дождями и грязным, оседающим снегом. Улицы превратились в реки талой воды, и дворовые пацаны сменили зимние куртки на легкие ветровки. Война между «Универсамом» и хадишевскими, временно затихшая после зимних стычек, снова начала набирать обороты. Атмосфера в городе накалялась. Алёна и Валера продолжали встречаться — тайно, урывками, на старой котельной или на мосту через овраг. Каждая встреча была риском. Каждая минута вместе — украденной у судьбы. Они оба знали, что долго так продолжаться не может, но никто не решался произнести это вслух.

***

В середине апреля Алёна впервые привела Валеру в музыкальную школу. Ночью, конечно. Они проникли через незапертое окно на первом этаже и пробрались в пустой класс, где стояло старое пианино. В классе пахло канифолью и мелом, на стенах висели портреты композиторов. Она села за инструмент, подняла крышку и заиграла — тот самый ноктюрн Шопена, который он когда-то слушал под окнами. Он стоял в дверях, прислонившись к косяку, и смотрел на неё. Его лицо в лунном свете, льющемся из окна, было непривычно мягким, почти беззащитным. Он не сводил с неё глаз, и она чувствовала этот взгляд кожей. Когда музыка стихла, он долго молчал, а потом сказал — тихо, хрипло: — Ты как ангел. Честное слово. Я иногда смотрю на тебя и не понимаю, что ты делаешь рядом со мной. Ты могла бы быть с кем угодно. С каким-нибудь музыкантом, студентом консерватории. А ты выбрала меня. — Я не выбирала, — она подошла к нему и взяла за руку. — Это не выбор. Это судьба. Ты — мой человек. И никакие понятия этого не изменят. — А если они нас найдут? — Найдут — и что? — она горько усмехнулась. — Мы и так живем как приговоренные к казни. Хотя бы умрем вместе. Он обнял её, и она почувствовала, как он напряжен. Как его мышцы вибрируют от сдерживаемой энергии. — Не говори так, — прошептал он. — Мы выживем. Оба. Я тебе обещаю. Я тебя никому не отдам.

***

Двадцать третьего апреля Алёна возвращалась из музыкальной школы одна. Маршрут был привычным: автобусная остановка, потом дворами, через сквер, к подъезду. Она не боялась — еще светло, и район вроде свой. Но интуиция, которую она выработала за последние месяцы, забила тревогу за мгновение до того, как из-за ржавого остова трансформаторной будки вышли четверо. Они были не местные. Одетые иначе, с чужими нашивками, с чужим выражением лиц — холодным, оценивающим, безжалостным. Старшему на вид было около двадцати пяти, у него было широкое, какое-то расплывчатое лицо с маленькими, заплывшими жиром глазками и тонкими, кривящимися в усмешке губами. Он носил серую кепку «вальтовку», надвинутую на самые брови, и черную кожаную куртку с чужеродными нашивками на рукавах. От него пахло дешевым табаком, луком и давно не стиранной одеждой. — Ты Суворова? — спросил он. Голос у него был высокий, почти визгливый, совершенно не вяжущийся с массивным телом. — Сестра Адидаса? Алёна застыла. Инстинкт закричал: беги. Но ноги не слушались, стали ватными, чужими. Пальцы, сжимавшие ремень сумки с нотами, побелели. — Я не знаю никакого Адидаса, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но внутри все оборвалось и ухнуло в пустоту. — А вот мы знаем, — широколицый осклабился, и его рот растянулся в отвратительной улыбке, обнажив желтые, прокуренные зубы. — Знаем, что его сеструха в пятой школе учится и в музыкалку ходит. Знаем, что братья её — мрази из «Универсама». И знаем, что мы — люди из Хади-Такташа. Его рука дернулась вперед и схватила её за воротник пальто. Пальцы были короткими, толстыми, с грязными ногтями. Алёна вскрикнула и попыталась ударить его сумкой, но сзади подошел второй — высокий, худой, с бегающими глазами наркомана — и заломил ей руки за спину. Боль прострелила плечи. Сумка выпала из рук и шлепнулась в грязный, тающий снег. Третий — совсем молодой, почти мальчишка, с прыщавым лицом и испуганными глазами, но от этого не менее опасный, — подобрал сумку и швырнул её в сугроб. Ноты рассыпались по асфальту, белые листы на сером фоне, похожие на обрывки крыльев мертвой птицы. — Сейчас ты пойдешь с нами, — сказал широколицый почти ласково, наклонившись к самому её уху, и она почувствовала его кислое, тошнотворное дыхание на своей щеке. — И будешь хорошей девочкой. А твои братья узнают, что бывает, когда лезешь на чужую территорию. Что бывает, когда крошишь наших пацанов. — Пустите! — она закричала, но четвертый — коренастый, с бычьей шеей и маленькой головой, — зажал ей рот ладонью. Ладонь была потной и воняла соляркой. Алёна забилась, попыталась укусить, но он держал крепко. Она почувствовала вкус соли и грязи на губах. Они тащили её через дворы, через гаражи, через пустыри — туда, где кончались жилые кварталы и начиналась промзона. Она брыкалась, пыталась вырваться, цеплялась ногами за землю, но их было четверо, а она одна. В какой-то момент высокий ударил её по лицу — коротко, хлестко, тыльной стороной ладони. Голова дернулась, в глазах вспыхнули звезды, а из носа потекла теплая струйка крови. Алёна почувствовала вкус железа на губах. — Тише, сучка, — прошипел он. — А то хуже будет. Они заволокли её в заброшенный цех на окраине промзоны. Огромное, мрачное здание с выбитыми окнами и ржавыми воротами, которые болтались на одной петле. Внутри пахло плесенью, машинным маслом и застоялой мочой. Пол был бетонным, покрытым слоем грязи и каких-то маслянистых пятен. В углу валялись пустые бутылки, сломанные ящики и рваные покрышки. Единственная лампочка под потолком, висевшая на скрученных проводах, горела тусклым, желтым, умирающим светом и ритмично мигала, отчего тени на стенах дергались, как в лихорадочном бреду. Её бросили на бетон. Удар спиной о твердую поверхность выбил воздух из легких. Алёна закашлялась, пытаясь вдохнуть, и в этот момент почувствовала, как чьи-то руки хватают её за плечи и прижимают к полу. — Держи её, — скомандовал широколицый. — Крепче держи. Чтобы не брыкалась. Коренастый навалился сверху, придавив её плечи коленями. Его вес был невыносим, грудную клетку сдавило так, что каждое дыхание давалось с трудом. Высокий схватил её за руки и заломил их над головой, прижимая запястья к холодному бетону. Молодой стоял в стороне, нервно переминаясь с ноги на ногу и отводя взгляд, но широколицый рявкнул на него: — Смотри! Учись, пацан. Это тебе наука. Будешь знать, как с универсамовскими разговаривать. Широколицый опустился на колени рядом с ней. Его маленькие глазки блестели в полумраке, и в них читалось не просто желание — предвкушение. Садистское, мерзкое предвкушение чужой боли. Он медленно, словно смакуя момент, расстегнул её пальто — пуговицы отлетели и покатились по бетону с тихим стуком — и грубо рванул ворот блузки. Ткань затрещала, отрываясь. Алёна закричала, но высокий снова зажал ей рот, на этот раз сильнее, вдавливая голову в пол. Она чувствовала, как бетон царапает затылок, как холод проникает сквозь одежду в самое тело. «Пожалуйста, пусть это закончится. Пожалуйста, пусть я потеряю сознание. Вова, Марат, где вы? Где вы, когда вы так нужны? Валера… Валера… пожалуйста… найди меня… спаси меня…» — Что, не нравится? — широколицый наклонился к её лицу, и его слюна капнула ей на щеку. — А твоему брату нравится наших пацанов калечить. Нравится, как они кровью харкают. Вот теперь ты за него ответишь. По полной. Он стащил с неё блузку, разорвав остатки ткани. Холодный воздух промзоны коснулся обнаженной кожи, и Алёна задрожала — от холода, от ужаса, от отвращения. Она пыталась отключиться, уйти в себя, но тело предавало её, отказываясь терять сознание. Каждое прикосновение чужих рук ощущалось с болезненной, мучительной ясностью. Грубые, шершавые пальцы царапали её кожу, оставляя красные следы и синяки. Она слышала их дыхание — тяжелое, возбужденное, животное. Слышала их смех — грязный, унизительный. Слышала звук расстегиваемой молнии, и этот звук был страшнее всего. — Давай, — сказал широколицый, спуская штаны. — Я первый. Потом ты, — кивнул он высокому. — Потом ты, — коренастому. — А ты, — он ткнул пальцем в молодого, — будешь на стреме. Смотри и учись. Он навалился на неё всей своей тушей. Его вес раздавил грудную клетку, лишив остатков воздуха. Алёна забилась под ним, пытаясь сбросить, но он был слишком тяжелым. Его рука грубо сжала её грудь, оставляя синяки, а колени раздвинули ей ноги. Она кричала, но высокий держал её за голову, и крик превращался в сдавленное мычание. А потом… Боль. Резкая, разрывающая, невыносимая. Словно что-то внутри неё порвали на части. Она закричала в полный голос — высокий на секунду ослабил хватку, и её крик эхом разнесся по пустому цеху, отражаясь от бетонных стен, — но никто не пришел. Никто не услышал. «Пожалуйста, пусть я умру. Прямо сейчас. Пусть сердце остановится. Я не хочу больше чувствовать. Не хочу помнить. Валера… где ты… почему тебя нет…» Широколицый двигался ритмично, тяжело дыша, и каждый его толчок отдавался новой вспышкой боли. Его лицо было над ней — потное, красное, с оскаленным в животном наслаждении ртом. От него воняло потом и луком, и этот запах впечатывался в её память навсегда. Ей казалось, что это длится вечность. Что время остановилось и превратилось в бесконечную пытку. Потом его сменил высокий. Он был грубее — перевернул её на живот, прижал лицом к бетону, и она почувствовала вкус грязи и крови на губах. Его руки держали её за бедра, пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. Боль пришла снова — другая, но не менее страшная. Она уже не кричала — только хрипела, потому что голосовые связки сорвались. Бетон царапал щеку, стирая кожу в кровь. Коренастый был третьим. Он ничего не говорил — просто делал свое дело, молча и методично, как автомат. Его руки, похожие на клешни, держали её за плечи, не давая пошевелиться. К этому моменту Алёна почти потеряла сознание. Боль стала фоновой, превратилась в ровный, гудящий шум, заполнивший все её существо. Она перестала сопротивляться. Тело обмякло, стало чужим, не принадлежащим ей. Она смотрела в темный угол цеха и видела там только тени — дергающиеся, извивающиеся, как черви. Она думала о Валере. О том, как он дал ей свою шапку в буран. О том, как целовал её на крыше водонапорной башни. О том, как говорил, что она — ангел. «Ангел. Грязный, изломанный ангел на грязном бетоне. Прости меня, Валера. Прости, что я не смогла уберечься. Прости, что меня сломали». Когда все кончилось, они ушли. Просто встали и ушли, оставив её лежать на холодном полу. Широколицый на прощание пнул её в ребра — сильно, но она почти не почувствовала боли. Тело уже онемело. — Передай Адидасу привет, — бросил он через плечо. — От Хадиса. Скажи, что долг платежом красен. Шаги затихли в глубине цеха. Хлопнула ржавая дверь. Тишина. Алёна осталась одна. Она лежала на бетонном полу, голая, избитая, окровавленная, и смотрела в темный потолок, где все так же ритмично мигала лампочка. Её разорванная одежда валялась рядом — обрывки блузки, скомканная юбка, один сапог в нескольких метрах, другой так и остался на ноге. Она не могла пошевелиться. Она не могла заплакать. Все слезы кончились там, в темноте, пока это происходило. Она просто лежала и ждала. Сама не зная чего. Может быть, смерти. Может быть, чуда. «Меня больше нет. Той Алёны, которая играла Шопена, которая смеялась на кухне с Маратом, которая целовалась на крыше водонапорной башни, — её больше нет. Осталось только тело. Пустое, грязное, никому не нужное тело. И никто не придет. Никто не спасет. Я одна. Навсегда одна». Чудо пришло через час. Или через два. Или через вечность — время потеряло смысл. Дверь цеха снова хлопнула, и в желтом, мигающем свете лампочки появилась фигура. Высокая, широкоплечая, в знакомой распахнутой ветровке с кленовым листом на спине. Валера. Он искал её с того самого момента, как она не вернулась домой. Прочесал дворы, гаражи, котельную. Расспросил местных пацанов. Кто-то сказал, что видел чужих у старой трансформаторной будки. Дальше — по следам на снегу, по обрывкам ткани, по наитию. Звериное чутье, выработанное годами уличной войны, привело его к заброшенному цеху. Он вошел и застыл. То, что он увидел, было хуже любых его кошмаров. Хуже любой драки, любой крови, любой смерти. Его девочка, его Алёна, лежала на грязном бетоне — голая, избитая, окровавленная. Её лицо было разбито, на скуле наливался огромный синяк, из носа и разбитой губы текла кровь, смешиваясь с грязью на подбородке. Её тело было покрыто синяками и ссадинами — синими, черными, багровыми, — а на бедрах, там, где её держали чужие руки, остались четкие отпечатки пальцев, похожие на клеймо. Она лежала, раскинув руки, как сломанная кукла, и смотрела в потолок остановившимся, пустым взглядом. Взглядом человека, который ушел так далеко в себя, что уже не уверен, вернется ли обратно. — Алёна… Он произнес её имя шепотом, почти беззвучно, потому что голос отказал. Ноги сами понесли его вперед. Он упал на колени рядом с ней, прямо в грязную лужу, и осторожно, боясь прикоснуться, наклонился к её лицу. Его руки дрожали — впервые в жизни. Руки, которые ломали кости и крушили челюсти, сейчас дрожали, как у ребенка. — Алёна, — повторил он громче. — Это я. Валера. Я здесь. Я пришел. Я нашел тебя. Она не ответила. Даже не пошевелилась. Только ресницы чуть дернулись — единственный признак того, что она еще жива. Он снял с себя куртку и укрыл её — осторожно, словно она была из тончайшего стекла, которое могло рассыпаться от одного неверного движения. Потом поднял её на руки. Она была легкой, невесомой почти, и это напугало его больше всего. Он прижал её к груди, чувствуя, как её тело — холодное, безвольное — прижимается к его телу. Она не обняла его в ответ. Она вообще не реагировала. Просто висела на его руках, как тряпичная кукла. — Я тебя вытащу, — прошептал он, хотя не был уверен, что она его слышит. — Слышишь? Я тебя вытащу. Ты будешь жить. Ты будешь играть своего Шопена. Ты будешь смеяться. Я тебе обещаю. Слышишь? Обещаю. Он вынес её из цеха. На улице все еще шел дождь — мелкий, холодный, апрельский. Небо было серым, низким, давящим. Он шел через пустыри и дворы, прижимая её к себе, и его лицо было каменным. Слезы текли по его щекам — он не замечал их. Он практически не плакал с десяти лет, с того дня, когда умерла мать. Но сейчас слезы лились сами, смешиваясь с дождем, и он не мог их остановить. Он принес её в свою квартиру. Ту самую, пустую, где не было ни отца, ни матери, где он жил один последние пять лет. Положил на кровать — свою кровать, — укрыл одеялом. Набрал таз теплой воды и осторожно, куском чистой тряпки, начал смывать кровь с её лица. Она не сопротивлялась. Не говорила. Только когда он коснулся особенно болезненного места — ссадины на скуле, — её губы чуть дрогнули. И все. — Я их найду, — сказал он, и его голос был страшным. — Каждого. Всех четверых. Я их из-под земли достану. — Не надо, — прошелестела она. Это были её первые слова за несколько часов. Валера замер. Он наклонился ближе, пытаясь заглянуть в её глаза, но она смотрела в стену — пустым, отсутствующим взглядом. — Не уходи, — прошептала Алёна. — Пожалуйста. Побудь со мной. Он остался. Сидел рядом всю ночь, держа её за руку. Она то проваливалась в тяжелый, лихорадочный сон, то просыпалась с криком, и тогда он обнимал её — осторожно, боясь сделать больно, — и шептал что-то успокаивающее. Слова сами приходили, он не думал о них. Он рассказывал ей о звездах, которые они видели с водонапорной башни. О граффити на стене заброшенного цеха. О том, как впервые услышал её игру и не мог отойти от окна. — Ты сильная, — говорил он. — Ты самая сильная из всех, кого я знаю. Ты справишься. Я буду рядом. Всегда. Слышишь? Всегда. А когда она заснула — на этот раз глубоко, без сновидений, — он вышел на кухню и опустился на стул. Закрыл лицо руками. И впервые за многие годы позволил себе разрыдаться в голос. Громко. Надрывно. Как плачут только те, кто потерял все.