Между строк и правил

      С любовью Ирина Дмитриевна столкнулась впервые в четыре года. Они гуляли с Наташей в парке — старшей сестре было тогда лет десять, и она уже понимала, что выгуливать младшую означает держать её за руку и не давать лезть в фонтан. Ира шла рядом, деловито топая по асфальту, и вдруг остановилась.       На скамейке у дорожки сидела молодая пара. Они целовались с той поглощённостью, которая делает всё вокруг несуществующим. Ира смотрела на них с тем абсолютным, ничем не замутнённым вниманием, которое бывает только у детей, которые ещё не научились делать вид, что не смотрят. — Что они делают? — спросила она. Наташа потянула её за руку. — Целуются. Пойдём. — Зачем? — Они влюблены друг в друга, — сказала Наташа с той интонацией, с которой старшие сёстры объясняют очевидное. — Пойдём уже. — Откуда они знают, что влюблены? Наташа остановилась. Посмотрела на неё. Потом сказала, явно не зная, что ответить точнее: — Они просто знают. И всё.       Ира ещё раз посмотрела на пару, как они сидели, забыв про весь парк, и дала себя увести.       Дома никто не целовался так. Папа целовал маму в щёку по утрам, уходя на работу, быстро, по привычке, как ставят подпись на документах. Мама целовала Иру в лоб перед сном, если не была слишком занята. Большая семья, много людей, много шума, и ни у кого не было того выражения лица, которое она видела у пары на скамейке. Ира не знала, как его назвать. Просто запомнила.       В двенадцать лет, в летнем лагере, Костик Семёнов — старше на два года, с выгоревшими на солнце волосами — отвёл её за хозяйственную постройку. Ира знала, что нравится ему, видела, как он смотрит за ужином через стол. К нему самому она не чувствовала ничего особенного, но это казалось неважным, может быть, всё работало именно так. Сначала ничего, потом поцелуй, и вот оно, то самое чувство, которое она так хотела узнать. Она стояла за постройкой и ждала с тем напряжённым вниманием человека, который боится пропустить чудо.       Костик наклонился.       Ира ждала.       Сначала был его нос, который она почувствовала прежде, чем губы. Запах столовского борща. Что-то неловкое и влажное. И её собственное желание, чтобы это уже закончилось. Она оттолкнула его не грубо, просто отступила, и он всё понял по её лицу. Они вернулись к остальным, и больше он не смотрел на неё через стол.       Ночью она лежала лицом в подушку и тихо плакала, чтобы соседки по комнате не услышали. Думала о том, что, наверное, что-то сломано у нее внутри. Что тот поцелуй, который должен был стать ответом, оказался просто влажностью и чужим дыханием. Что другие что-то чувствуют, а она — нет. И что это, наверное, навсегда.       В выпускных классах она слушала, как подруги рассказывали о своих парнях, обо всех трепетных чувствах, которые испытывали и которые приходят с влюбленностью, и откровенно им завидовала. Она предположила, что это с ней что-то не так и это что-то уж точно нельзя исправить, поэтому она нашла свое утешение в искусстве. И медленно, со временем, она переросла свою юношескую одержимость любовью.       Отношения у неё были, несколько, в разное время. Мужчины умные, интересные, с которыми было что обсуждать. Конечно, они ей нравились, и она находила их привлекательными, но не более того. Каждый раз, когда она целовала кого-то, она убеждалась, что той любви, которую видела ребёнком в парке, просто не существует.

***

      Ирина Дмитриевна окончательно смирилась с этим в субботу.       Виктор Андреевич заехал за ней ровно в восемь — минута в минуту, что его характеризовало точнее любой биографии. Ресторан был из тех, где меню без цен и свечи на каждом столике. Ирина Дмитриевна сидела напротив него, держала бокал и думала, что интерьер претендует на уют, но не дотягивается: слишком много бархата, яркие свечи и слишком старательно.       Разговор вёл он — об искусстве, студентах, планах на карьеру. Его должны были сделать деканом, и он говорил об этом с умеренной скромностью, которая хуже откровенного хвастовства, потому что требует реакции. Ирина Дмитриевна реагировала — кивала, задавала уместные вопросы, поднимала бокал в нужные моменты. Он говорил правильные вещи, она не могла придраться ни к одному аргументу, и при этом ей было откровенно скучно.       Он так старался заложить основу на следующее свидание, что ей даже стало его жаль. Она медленно потягивала вино, витая в своих мыслях о мольбертах в кабинете, о наброске, который не дорисовала в пятницу, и о том, что Кира так и не прислала правки, что было на неё непохоже. — Вы очень точно формулируете, — сказал Виктор Андреевич. Это было уже в третий раз за вечер. — Спасибо, — сказала Ирина Дмитриевна.       К десяти вечера у неё ровно болела голова. Когда он наконец попросил счёт, она почувствовала облегчение. В такси они сидели рядом, и он говорил о выставке, которую стоило бы посмотреть вместе, и она отвечала "возможно" и "надо будет посмотреть расписание", и это было правдой и одновременно не обещало ничего.       У её подъезда он вышел вместе с ней. Такси ждало. — Я очень рад, что мы наконец ...., — начал он. — Приятный вечер, — сказала Ирина Дмитриевна. — Спасибо.       Она протянула руку. Он пожал её, потом наклонился — не грубо, с вопросом в жесте — и она в последний момент чуть повернула голову, так, что его губы едва коснулись щеки у самого уха.       Виктор Андреевич не предпринял второй попытки. Он был не дурак. — Спокойной ночи, — сказал он. — Спокойной ночи.       Она шла к подъезду медленно, слышала, как такси отъезжает, и думала о том же, о чём думала после Костика за хозяйственной постройкой тридцать лет назад. Ничего. Снова ничего. Просто чужие губы у щеки и желание уже войти в квартиру и снять туфли.       Она нажала кнопку лифта. Лифт открылся. Она вошла. Ирина Дмитриевна стояла и смотрела на кнопку своего этажа, которую уже нажала, и думала о том, что впервые за очень долгое время "ничего" не звучало как ответ. Оно звучало как вопрос.

***

      Неделю Кира маялась. Она пыталась работать, садилась за диссертацию, открывала нужную страницу, смотрела на текст. Текст смотрел обратно без особого участия. Она переключалась на источники, потом на сноски, потом обнаруживала, что последние двадцать минут просто сидит и держит карандаш, не написав ничего.       Она пыталась понять, как так вышло. Не в большом смысле, а конкретно, хронологически. Когда именно началось? На выставке в сентябре, когда стояла рядом у рисунка с раскрытой ладонью? Или в коридоре в тот вторник, когда Ирина Дмитриевна прошла мимо и Кира поняла, что запомнила её запах? Или ещё раньше, в первый день, в кабинете, когда увидела руки с мозолями от карандаша и подумала: жалко, что такие руки тратятся на указку?       Кира не находила ответа, потому что начала искать момент, а его не было. Было просто постепенное накопление — детали, взгляды, паузы, два окурка рядом в пепельнице, — и в какой-то точке это накопление перешло в другое качество, и она не заметила, когда именно.       Ревность она тоже пыталась разобрать. Это слово она теперь называла вслух — внутри себя, без свидетелей — и оно не становилось от этого меньше. Она ревновала. К Виктору Андреевичу с его новым портфелем, к его субботе, к тому, как Ирина Дмитриевна сказала "хорошо" тем тоном, которым говорят, когда хотят закончить разговор. Это было абсурдно, нелогично и совершенно реально.       К четвергу она приняла решение. Не громкое и не торжественное, просто что-то внутри устаканилось в более спокойное положение. Что бы она ни чувствовала — это её дело. Никуда это не пойдёт, ничего из этого не выйдет, и единственное, что она может сделать, — это не испортить того, что есть. А то, что есть, было важным.       Накануне она вдруг сообразила, что её день рождения выпадает на четверг. Она всегда воспринимала его как послесловие к праздникам, которые уже закончились: ёлки разобраны, мандарины кончились, все уже немного устали от торжеств. Просто ещё один день, с которым не знаешь, что делать.

***

      Заходя в кабинет Ирины Дмитриевны, она мысленно загадала благоразумия. Как подарок на день рождения самой себе.       Консультация не клеилась. Кира отвечала односложно, правила что-то в презентации с тем видом человека, который очень старается сосредоточиться и именно поэтому не может. Ирина Дмитриевна задавала вопросы по тексту, получала ответы, снова задавала вопросы и видела, что работа не идёт, хотя понять, над чем именно Кира так старается, было невозможно. Та явно боролась с чем-то, что не имело отношения к диссертации, и при этом изо всех сил делала вид, что имеет.       Ирина Дмитриевна открыла календарь, хотела посчитать, сколько консультаций осталось до защиты, прикинуть, успеют ли они пройти финальные правки в нужном темпе. Открыла. Увидела дату. Она подняла взгляд на Киру. Та правила что-то в тексте с тем же выражением натужной сосредоточенности, участия в глазах не прибавилось. Ирина Дмитриевна смотрела на неё секунду, и что-то в этой картине — девушка, которая в день рождения сидит на консультации и изо всех сил делает вид, что всё в порядке, — тронуло её совершенно неожиданным образом. Она закрыла календарь. — Ладно, — сказала она. — Сегодня работа явно не идёт. Поехали за твоим подарком на день рождения. Кира подняла взгляд. — Что? — Ты слышала. — Вы не обязаны, — сказала Кира. — Правда, не надо, я... — Собирай вещи, Лебедева.       Машина выехала из города в сторону МКАДа, потом свернула дальше — туда, где дома расступались и дорога становилась шире, пустее, с белыми полями по обе стороны. Кира сидела на пассажирском сиденье и не знала, что говорить. Пробовала несколько раз — "куда мы едем" и "правда, не нужно было" и "это очень неожиданно" — но Ирина Дмитриевна отвечала коротко или не отвечала вовсе, и в какой-то момент Кира просто замолчала и смотрела в окно на заснеженные поля.       Потом Ирина Дмитриевна свернула на пустую просёлочную дорогу, ровную, без машин до самого горизонта. Снизила скорость почти до минимальной. — Коробку передач видишь? — сказала она. Кира посмотрела на неё. Потом на рычаг. — Вижу. — Я буду ехать, а ты переключать, когда скажу.       Кира нерешительно положила руку на рычаг. Рука была тёплой, дорога была пустой, и что-то в этой комбинации обстоятельств казалось невозможным и при этом совершенно реальным. — Первая, — сказала Ирина Дмитриевна и плавно нажала сцепление. Кира переключила. Машина чуть дёрнулась и потянулась вперёд. — Вторая. Кира переключила. — Третья.       Рука потянулась и ушла не туда, слишком далеко, на пятую. Ирина Дмитриевна почувствовала это раньше, чем Кира успела понять ошибку, и спокойно положила свою руку поверх её, нашла нужное положение, помогла переключить. Это длилось секунду. Потом рука убралась обратно на руль.       Кира смотрела на рычаг, на свою руку, на дорогу впереди. — Теперь сама, — сказала Ирина Дмитриевна.       Несколько раз у неё получалось. На "четвёртую" она переключила чисто, без рывка, почувствовала, как машина набирает ход, и это ощущение, что она сделала это правильно, что машина слушается, было странно приятным.       Потом Ирина Дмитриевна притормозила у обочины и жестом указала на водительское сиденье. Кира посмотрела на неё. — Серьёзно? — Дорога пустая.       Они поменялись местами неловко, потому что машина маленькая, а пространства мало, и Кира оказалась за рулём с тем ощущением человека, которого поставили перед чем-то, о чём он мечтал достаточно долго, чтобы это казалось ненастоящим. — Сцепление выжимаешь плавно, — сказала Ирина Дмитриевна. — Очень плавно. Не бойся.       Кира выжала. Машина качнулась, но не заглохла — Кира медленно, очень медленно отпускала педаль, и машина тронулась вперёд, слегка покачнулась и поехала.       Поехала.       Кира смотрела на дорогу перед собой с тем выражением, которое бывает у людей, когда что-то неожиданно работает: глаза немного шире обычного, дыхание чуть задержано, и ещё не до конца осознано, что именно произошло. — Переключай на вторую, — сказала Ирина Дмитриевна спокойно. — Нажми немного газа.       Кира переключила. Нажала газ. Машина ускорилась — совсем чуть-чуть, по пустой зимней дороге, между белыми полями с обеих сторон, — и Кира вдруг засмеялась. Коротко, совершенно искренне, с тем смехом, который случается, когда что-то неожиданно оказывается настоящим. — Я еду, — сказала она, как будто это требовало подтверждения вслух. — Едешь, — согласилась Ирина Дмитриевна.       Они проехали ещё немного, потом поменялись обратно. Кира сидела на пассажирском сиденье и не могла убрать с лица улыбку, хотя старалась, неловко было так откровенно светиться рядом с человеком, который был настолько собран и спокоен, как будто только что не дал ей исполнить то, о чём она говорила как о несбыточном.       Они заехали на заправку перед выездом обратно в город. Ирина Дмитриевна вышла первой, зашла внутрь и вернулась через несколько минут с маленьким шоколадным бисквитом и тонкой свечкой. Воткнула свечку. Достала зажигалку.       Кира смотрела на это молча. Свечка загорелась — маленький огонёк на морозном январском воздухе, почти нереальный. — С днём рождения, — сказала Ирина Дмитриевна.       Кира смотрела на огонёк секунду. Потом закрыла глаза, загадала желание и задула. Они ехали обратно в город, и Кира молчала большую часть дороги. Она думала о том, что у неё есть это. Этот вечер, эта дорога, этот маленький огонёк на заправке. И она не разрушит это ни за что, даже, если ей придётся похоронить всё остальное, что она чувствует, глубоко и надолго. Даже, если очень трудно.       Ирина Дмитриевна припарковалась у её дома. Кира собрала вещи, открыла дверь, потом обернулась. — Спасибо, — сказала она. — Серьёзно. Ирина Дмитриевна посмотрела на неё. — С днём рождения, Лебедева.       Кира вышла. Дверь закрылась. Она стояла на улице и смотрела, как машина уезжает, пока задние огни не исчезли за углом. Потом зашла в подъезд. Желание, которое она загадала на заправке, было простым. Она загадала, чтобы хватило сил.