Цветы на кафеле.

Ночь - единственное время, когда можно дышать. Ллойд лежал на кровати и смотрел в потолок. За стеной спала Харуми. Он лежал и перебирал в памяти сначала всё накопившееся за последние дни, а потом уходил всё дальше и дальше. И все мысли были связаны именно с ней. Это были его самые лучшие минуты. Но сейчас даже они не приносили покоя. В груди снова заныло. Знакомо. Остро. Как будто кто-то вцепился изнутри и медленно сжимал пальцы, да так, чтобы это отдавалось в каждом сантиметре груди. Ллойд перевернулся на бок, прижал ладонь к грудной клетке. Он знал это чувство. С каждым разом оно становилось чуть сильнее, чуть глубже, чуть невыносимее. Он вспомнил, как однажды спросил её - в шутку, конечно, он сделал вид, что шутит. «А ты вообще влюблялась?» Она тогда засмеялась и сказала: «Нет, я не создана для этого. Мне хорошо одной. И с тобой, Ллойд, потому что ты просто друг». «Просто друг». Он запомнил эти слова. Они стали шипами, которые теперь царапали горло изнутри. Он сел на кровати. Комната качнулась перед глазами - то ли от резкого движения, то ли от того, что воздуха стало меньше, голова невольно закружилась. Ллойд сделал вдох, но лёгкие будто сжались. Вдох - ещё. Кашель, сухой и колючий, вырвался наружу. Он зажал рот ладонью, сдерживая звук. Нельзя. Нельзя, чтобы она услышала. Тишина за стеной не нарушилась. Харуми продолжала спать. Ллойд поднялся. Сознание помутнело, но он заставил себя идти. В коридоре тускло горел ночник - они купили его вместе, когда заселялись, «на всякий случай или чтобы не натыкаться друг на друга ночью». Сейчас он освещал путь к ванной. Он закрыл за собой дверь, щёлкнул замком. Медленно спустился на пол. Холодный кафель обжёг кожу, едва он дотронулся. Ллойд прислонился спиной к стене и закрыл глаза. Боль нарастала. Теперь она была не просто в груди - она поднималась выше, к горлу, царапала изнутри, требовала выхода. Он сжал челюсти, но это не помогало. Кашель пришёл волной - громкий, хриплый, мокрый. Он наклонился над раковиной. Схватился за край, чтобы не упасть. И его вырвало. Кровь потекла по белому фарфору, разливаясь алыми ручьями. И среди неё - бутон. Ллойд замер. Он смотрел на него. Бордовый. Идеальной формы. Каждый лепесток был аккуратно свёрнут, как у настоящего цветка, который только что распустился. Но этот цветок вырос внутри него. В его лёгких. Между рёбрами. Питался его кровью, его дыханием, его любовью. Роза. Месяц назад, когда впервые начал кашлять лепестками, он стал искать ответы. Нашёл только страшные истории - болезнь, которая не лечится, цветы, которые растут в груди от неразделённой любви, смерть, которая неизбежна. «Бордовая роза, - прочитал он в какой-то статье. - Символ глубокой, часто неразделённой любви. Траур. Скорбь. Иногда - смерть». Он закрыл вкладку и больше никогда не заходил на те сайты. С ним же не может такое произойти, так ведь? Но цветок запомнил. И сейчас держал его в руке. Ллойд сжал пальцы, и лепестки прилипли к коже. Он смотрел на них и не мог отвести взгляд. Красивые. Слишком красивые для того, что росло внутри него. Он должен был выбросить это. Смыть в унитаз. Спрятать всё, как прятал лепестки всё это время. Но рука не поднималась. Он сидел на кафеле, сжимал бутон в ладони и чувствовал, как внутри, в груди, что-то снова разрастается. Новый бутон. Неужели болезнь и скорая смерть могут быть так близки? В коридоре послышались шаги. Ллойд замер. Сердце пропустило удар. Он услышал, как скрипнула дверь её комнаты, как она прошлёпала босыми ногами по коридору. К ванной. - Ллойд? Голос сонный. Она постучала в дверь. Он посмотрел на свои руки. Кровь. Бутон. Раковина в алых разводах. - Ты там живой? - спросила она. Он сглотнул. Горло саднило, голос почти не слушался. - Ага. - А чего не спишь? Он молчал. Смотрел на бутон в руке. Думал о том, что если она сейчас войдёт, если увидит, если поймёт - всё рухнет. - Голова закружилась, - выдавил он. - Просто прихожу в себя. Пауза. Она молчала за дверью. Он слышал её дыхание. Она была близко. Так близко, что он мог бы дотянуться до неё, если бы не дверь. - Ладно, я поверю, - сказала она наконец. - Спокойной ночи. Шаги удалились. Дверь её комнаты закрылась. Тишина. Ллойд сжал бутон сильнее. Лепестки осыпались в ладони. «Это только начало всего страшного, - подумал он. - Дальше будет только хуже». Он знал это. Он знал это давно. Но не мог остановиться. Не мог перестать любить её. Не мог перестать слушать её голос, смотреть на её улыбку. Не мог принять, что что-то не так. И теперь цветы в его груди будут расти. Пока не заполнят всё. Ллойд поднялся на ноги. Включил воду. Смыл кровь из раковины. Бутон он не выбросил. Он спрятал его в карман штанов и вернулся в свою комнату. Лёг на кровать. Прислушался к тишине за стеной. Харуми спала. Он закрыл глаза и улыбнулся. Ему было больно, но он был счастлив. Потому что она была рядом. Потому что он любил её. Потому что цветы в его груди были красными, как его кровь, и прекрасными, как его любовь. Он уснул с бутоном в ладони. Проснулся он от запаха еды. В комнате было светло - шторы не задёргивал, любил просыпаться с солнцем. За стеной слышались звуки: звяканье посуды, шипение сковороды, тихое напевание. Харуми готовила завтрак. Эти действия повторялись каждое утро. Она вставала раньше, потому что любила готовить. Он просыпался от запаха омлета или блинов и шёл на кухню, сонный и растерянный. Она давала ему кофе и говорила: «Опять плохо спал?». Он отмахивался. Но сегодня всё было иначе. Он сел на кровати и тут же почувствовал боль. Грудь сжалась, лёгкие отозвались сухим кашлем. Ллойд зажал рот рукой - и на ладони остался лепесток. Тонкий. Красный. Словно невидимый художник оставил свой след на его коже. Он сжал лепесток в кулаке. Вчерашний бутон он спрятал под книгу, чтобы никто не нашёл. Но теперь, глядя на него, понимал: так не может продолжаться. Ещё немного - и она узнает всё, что он старательно пытался скрыть. Ллойд встал, сунул лепесток в карман и вышел в коридор. - Доброе утро, - сказала Харуми, не оборачиваясь. Она стояла у плиты. На ней были огромные пушистые тапки - они купили их вместе, смеялись в магазине, когда она сказала: «Буду ходить, как медведь». Он тогда не мог отвести от неё глаз. Сейчас ничего не изменилось. - Доброе, - ответил он. Голос хрипел. Он прочистил горло. Харуми обернулась. Посмотрела на него. Нахмурилась. - Ты опять плохо спал? - Хорошо, - соврал он. - Тогда почему у тебя такие круги под глазами? Он подошёл к столу и сел. Смотрел на тарелку, которую она поставила перед ним. Омлет. Зелень. Кофе. Всё как всегда. Аппетита не было. - Ешь, - сказала она, садясь напротив. - Ты вчера ужин пропустил. Опять сидел в своей комнате. Он взял вилку. Поковырял омлет. Горло саднило - каждый глоток мог стать последним. Но он не мог ей отказать. Она старалась. - Ты какой-то бледный, - заметила она. - Ты заболел? Он покачал головой. - Просто устал, ничего такого. - Не ври, - сказала она строго. - Ты как труп последнюю неделю уж точно, если не больше. Я же вижу. Она смотрела ему прямо в глаза. Он всегда тонул в её взгляде. Он любил рассматривать её глаза, когда они сидели на диване и смотрели фильмы - она засыпала у него на плече, а он смотрел на неё и запоминал каждую минуту. - Всё нормально, - сказал он. - Правда. Она не поверила, но не стала спорить. Просто пододвинула тарелку ближе. - Ешь. Он отрезал кусок, поднёс ко рту. В горле тут же запершило. Ллойд закашлялся, прикрывая рот ладонью. - Ты точно не заболел? - Она уже встала, обошла стол, приложила руку к его лбу. - Температуры вроде нет. Он дёрнулся. Не от неё. От того, что она коснулась его. От того, что она стояла так близко. «Беги, - сказал он себе. - Уходи. Если она останется, ты задохнёшься». Но он не мог уйти. - Я в порядке, - выдавил он. - Честное слово. Просто вчера плохо спал, иногда бывает. Не переживай. Она смотрела на него. Не верила. Но и спорить не стала. - Ладно, - сказала она. - Но если что - скажи. Он кивнул. Она вернулась на своё место. Начала есть свой омлет, уткнувшись в телефон. Ллойд смотрел на неё. Как заправляет выбившуюся прядь за ухо. Каждое её движение - как удар в грудь. Он встал. - Я в ванную. Она кивнула, не отрываясь от телефона. Он вышел с кухни и почти побежал в ванную. Закрыл дверь. Включил воду, чтобы заглушить звук. И согнулся над раковиной. Кашель пришёл сразу - сильный, хриплый. Он отхаркивал кровь. Много крови. Лепестки смешивались с ней, покрывая раковину алыми пятнами. Это повторялось снова и снова, пока ему не стало легче. Он смотрел на них. Смывал. Опять и опять. Пока в раковине не осталось ничего, кроме чистой воды. Ллойд посмотрел на себя в зеркало. Бледный. Под глазами круги. Он выглядел как человек, который умирает. «Потому что так и есть», - сказал ему внутренний голос. Он закрыл глаза. «Ты умираешь, - повторил голос. - И она не знает». Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. На них была кровь. Он смыл её и вернулся на кухню с улыбкой. - Ну как, полегчало? - спросила Харуми. - Ага, - сказал он. - Полегчало. Она улыбнулась. Так тепло. Так светло. Так, что он снова забыл, что умирает. Он сел за стол. Сделал глоток кофе. Кофе обжёг горло, но он не показал вида. «Я выпью этот кофе, - подумал он. - Я поем этот омлет. Я сделаю вид, что всё хорошо. Потому что если я перестану притворяться, она увидит правду. А правду она не должна узнать». Он смотрел на неё. Она листала ленту, смеялась чему-то и иногда показывала ему что-то. Ллойд улыбался. Этот день длился вечность. И каждая секунда была подарком. Это случилось вечером. Через неделю после того, как он впервые откашлял бутон. Они сидели на кухне. Поздно. Харуми пила чай с мёдом, он пил воду - просто чтобы не отказываться. За окном шёл дождь. Тёплый, летний, момент, когда хочется укутаться в плед и никуда не идти. Она что-то рассказывала. Про работу. Про то, что хочет переставить мебель в комнате. Он слушал. Кивал. Улыбался в нужных местах. Но внутри всё кричало. «Скажи ей. Сейчас или никогда». Он смотрел на неё. Она держала кружку обеими руками, грела ладони. Смотрела в окно. В её глазах отражались огни города. - Харуми, - сказал он. Она повернулась к нему. - М? Он молчал. Слова застревали в горле. «Скажи». Он сглотнул. - Я люблю тебя. Она замерла. Тишина повисла в воздухе между ними. Дождь барабанил по стеклу. Казалось, существует только этот момент. Она медленно опустила кружку. Посмотрела на него. В её взгляде было удивление. Растерянность. И что-то ещё - то, что он не хотел видеть. Жалость. - Ллойд... - начала она. - Не надо, - сказал он. - Просто... скажи честно. Она опустила глаза в пол и молчала. - Ллойд, - повторила она. - Ты мой самый близкий человек. Правда. Ты мне очень дорог. Но... это не то. Он смотрел на неё. Чувствовал, как в груди сжимается что-то новое. Как корни прорастают глубже. Как лепестки царапают горло. - Я не хочу терять нашу дружбу. То, что у нас есть. Ты слишком важен для меня, чтобы... Она замолчала. Взяла его руку. - Давай останемся просто друзьями? - тихо спросила она. - Ну, пожалуйста. Не ломай то, что у нас есть. Он посмотрел на её руку. Она сжимала его пальцы, и это было хуже всего. Потому что это была не любовь. Это была нежность. Забота. Да всё что угодно, но не любовь. Он улыбнулся. Как умел. Светло. Тепло. - Конечно, - сказал он. - Друзья. Она выдохнула с облегчением. Улыбнулась. Сжала его руку сильнее. - Спасибо, - сказала она. - Ты не представляешь, как я боялась, что... Он не дослушал. Он встал. - Я устал, - сказал он. - Пойду в комнату. - Ллойд, подожди... - Всё хорошо, - сказал он. - Правда. Доброй ночи. Он вышел из кухни. Закрыл дверь своей комнаты. Сел на кровать. И тогда его вырвало. Бутон. Целый бутон. Красный. С кровью. Сжимая его в руке, он смотрел на него в темноте. «Это продолжается, - подумал он. - Их будет много». Он сел на пол. На прохладный паркет. Смотрел в потолок. Чувствовал, как внутри растёт новый цветок. За стеной тихо. Харуми, наверное, стоит в коридоре. Или уже ушла в свою комнату. Она не знает. Она не знает, что с ним происходит. Не знает, что он умирает. Не знает, что когда она сказала «друзья», она подписала ему смертный приговор. Он закрыл глаза. «Я люблю тебя, - прошептал он в пустоту. - Я люблю тебя так сильно, что умираю. Но ты никогда не узнаешь. Потому что я обещал быть другом». И он сжал бутон в руке, пока лепестки не прилипли к коже. Навсегда. Прошло две недели. Может, три. Он перестал считать. Их общение сошло почти на нет. Они видели друг друга каждый день. Жили в одной квартире. Ели за одним столом. Но говорили - мало. Короткие фразы. «Привет». «Пока». «Я устал». «Спокойной ночи». Харуми пыталась. Иногда она приносила ему чай. Иногда оставляла записки на холодильнике: «Не забудь поесть» или «Сегодня буду поздно». Он читал их и улыбался. А потом шёл в ванную и откашливал цветы. Она замечала, что он худеет. Что бледнеет. Что сидит в своей комнате, не выходя. Она думала, что он обиделся на её отказ. Что ему нужно время. Что он переживёт, отойдёт, и всё станет как раньше. Он не мог ей сказать. Однажды она зашла в его комнату без стука. - Ллойд, я купила продукты. Хочешь... Она остановилась на пороге. Он сидел на кровати, уткнувшись в книгу. Поднял голову и посмотрел на неё. - Что? - спросил он. Голос был хриплым. Больным. - Ты какой-то... - она замолчала. - Ты в порядке? - Да, - сказал он. Она смотрела на него. На его осунувшееся лицо. На тени под глазами. На то, как он держится за книгу, сжимая пальцы. - Ты не в порядке, - сказала она. - Ты болен. - Я в порядке, - повторил он. - Не ври мне. Он посмотрел на неё. Долго. Так долго, что она отвела взгляд. - Просто устал, - сказал он. - Правда. Она хотела сказать что-то ещё. Но не стала. - Хорошо, - сказала она. - Ладно. И вышла. Он смотрел на закрывшуюся дверь. Чувствовал, как в груди разрастается новый цветок. Она была рядом. Она переживала. Она заботилась. Но она не любила. И от этого становилось только хуже. По ночам он лежал в своей комнате и думал о ней. Раньше он приходил к ней, когда ей снились кошмары, садился рядом, держал за руку, пока она не успокаивалась. Теперь он не мог. Если он войдёт к ней, он задохнётся. Он начал вести дневник. Тонкая тетрадь, которую он купил в магазине за углом. Он писал в ней по ночам, когда не мог уснуть. О том, как прошёл день. О том, что она сказала. О том, что она сделала. О своём состоянии. И о том, как он умирал. «Сегодня она оставила мне записку. "Купила твой любимый йогурт". Она помнит, что я люблю йогурт. Это ничего не значит, но я был тронут. Цветы растут быстрее». «Она смотрела на меня сегодня. Долго. Я думал, она догадается. Но она отвела взгляд. Сказала: "Ты бледный". Как обычно. Я сказал, что ничего такого нет. Я соврал». «Я хочу сказать ей правду. Но я боюсь. Если она узнает, она будет чувствовать вину. Я не хочу, чтобы она страдала. Лучше я. Лучше я умру, чем она будет плакать из-за меня». Он прятал тетрадь под кроватью. Вместе с лепестками, которые не смыл. Она не знала. Ничего. Он предполагал, что это случится сегодня. Ллойд проснулся утром и сразу понял: лёгкие сжаты так сильно, что каждый вдох был пыткой. Кашель пришёл сразу — мокрый, кровавый. Он вбежал в ванную, согнулся над раковиной. Из горла вышел опять бутон. Он смотрел на него. Такой красивый, до невозможности. И он понял: это конец. Он весь день сидел в своей комнате. Не выходил. Харуми стучала в дверь, звала обедать. Он сказал, что не голоден. «Сегодня всё закончится, — думал он. — И это правильно. Я больше не могу мучать себя и её». Вечером она вернулась с работы. Уставшая. Счастливая. Она что-то рассказывала, стоя у плиты. Он не слышал слов — только голос. Тёплый. Живой. Он хотел запомнить его навсегда. — Смотри, я купила твои любимые пельмени, — сказала она. — Давно их не ели. Помнишь, как мы в первый раз... Она замолчала. Посмотрела на него. — Ллойд, с тобой всё хорошо? Он хотел ответить. Открыл рот. Но вместо слов у него начался сильный кашель. Он упал на колени. — Ллойд?! Она бросилась к нему. Упала рядом. Схватила за плечи. — Ллойд, что с тобой?! Что случилось?! Он смотрел на неё. Единственные глаза, которые он хотел видеть. — Прости, — прошептал он. Она трясла его. Где-то далеко она кричала, но он не слышал слов. Из его рта выпал бутон. Красный. Идеальный. С кровью. Она замерла. Смотрела на него. На бутон, который он держал в руке. Она поняла. — Нет... — прошептала она. — Нет, нет, нет... Не может быть... Он улыбнулся. Ей. Последний раз. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил. Её глаза наполнились слезами. Она замотала головой. — Зачем ты?... Почему ты не сказал?... Я бы... — Ты бы ничего не сделала, — сказал он. — Это не твоя вина. Это просто... Он закашлялся. Опять. — Я не хочу, чтобы ты страдала, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Он закрыл глаза. — Ллойд! Ллойд, не смей!.. Открой глаза! Она трясла его. Плакала. Звала. Он не открывал. Он просто лежал на холодном полу кухни, держа в руке алый бутон. И слушал её голос в последний раз. «Я люблю тебя, — думал он. — Я всегда любил тебя. И я всегда буду любить тебя. Даже когда меня не станет». И он улыбнулся. В последний раз. Прежде чем свет погас. Она сидела рядом с ним. Не плакала. Не кричала. Просто сидела на полу, держа его руку, и смотрела на него. Он лежал с закрытыми глазами. На его губах застыла кровь. В его руке был бутон. Алые лепестки разбросаны по полу. Несколько штук — на футболке. Один — у неё на колене. Она взяла его. Посмотрела. Бордовый. Бархатистый. Почти чёрный у основания, к краям — тёмно-алый. «Бордовая роза, — подумала она. — Символ траура и неразделённой любви». Она посмотрела на него. На его лицо. Спокойное. Мирное. — Почему ты не сказал мне? — прошептала она. — Почему... ты мне ничего не сказал? Тишина. Она сжала его руку сильнее. — Я бы... я бы хоть попыталась, — сказала она. — Я бы сделала что-то. Всё, что угодно. Тишина. — Ты просто лежал в своей комнате, а я ничего не понимала. Я думала, ты злишься на меня. Думала, тебе нужно время. А ты... Она замолчала. Наклонилась к нему. Коснулась губами его лба. — А ты умирал. — Я бы полюбила тебя, — прошептала она. — Если бы знала. Я бы... я бы попыталась. Но она врала. Она знала это. Он знал это. Любовь не появляется по щелчку. Она могла попытаться. Но она бы не полюбила его. Не так, как он любил её. И он это знал. Он ушёл, чтобы она не страдала. Ушёл, чтобы она была свободна. Она подняла голову. Посмотрела на бутон в его руке. Аккуратно разжала его пальцы и взяла цветок. «Ты оставил мне это, — подумала она. — Ты оставил мне свои цветы». Прошли дни. Недели. Она жила в их квартире одна. Не могла уйти — там было всё. Его вещи. Его запах. Его комната, в которую она не решалась заходить. Но однажды она вошла. Там было пусто. Аккуратно. Он всегда был аккуратным. Она села на его кровать. Провела рукой по простыням. Увидела под подушкой тетрадь. Она открыла её. «Сегодня она оставила мне записку. "Купила твой любимый йогурт". Она помнит. Она помнит, что я люблю йогурт. Это ничего не значит, но я был тронут. Цветы растут быстрее». «Она смотрела на меня сегодня. Долго. Я думал, она догадается. Но она отвела взгляд. Сказала: "Ты бледный". Я сказал, что ничего. Я соврал». Слёзы текли по её щекам. Она читала и не могла остановиться. «Я хочу сказать ей правду. Но я боюсь. Если она узнает, она будет чувствовать вину. Я не хочу, чтобы она страдала. Лучше я. Лучше я умру, чем она будет плакать из-за меня». Она закрыла тетрадь. Сжала её в руках. — Я плачу из-за тебя. Ты не хотел этого. Но по-другому я не могу. Она вышла из его комнаты. Закрыла дверь. И больше никогда туда не заходила. Она жила — и носила с собой бордовый бутон в маленькой коробочке. Бархатистые лепестки уже начали сохнуть, но цвет не потеряли. Всё такой же тёмный, тяжёлый, как та кровь на кафеле. И каждый раз, когда смотрела на красные лепестки, она вспоминала его голос. Его улыбку. Его слова. «Я люблю тебя, — сказал он. — Я всегда любил тебя». И она отвечала ему шёпотом: — Я знаю. Я всегда знала. Но не говорила. Боялась. Как и он. И теперь он ушёл. А она осталась. С цветами. С памятью. С виной, которая никогда не пройдёт. Но она жила. Он хотел этого. — Спасибо, — шептала она ему по ночам. — Спасибо, что любил меня. Спасибо, что был рядом. Спасибо, что ушёл, чтобы я была счастлива. Она никогда не была счастлива. Но она жила ради него.