американо и шоколадки

С выключением камер всегда наступала какая-то особенная идиллия: больше не надо играть, можно выдохнуть и снова стать самим собой. Усталость давала о себе знать, тем более после длительных съемок – сейчас она чувствовалась даже в мышцах. А о моральной и говорить нечего. Саша вышел из домика, как и остальные присутствующие здесь медийные личности. Уже было время разъезжаться по домам – победитель поздравлен, любезности (искренние и не очень) высказаны, некоторые уже направлялись в сторону парковки. Илья, с которым Ермолаев всегда уезжал со съемок, обнимал Сатира с легкой полуулыбкой. Саша знал, что Яцкевич невероятно эмпатичный человек, всем бы столько доброты и понимания, но был нюанс. Хуйня какая-то, думается Ермолаеву, когда он отворачивается от остальных, чтобы пойти к машине. Нюанс грыз, а говорить о нем не хотелось. У Ильи достаточно собственных проблем, обычно Саша помогает с ними разбираться, а не наоборот. Наоборот – непривычно. Он неохотно садится за руль и пару секунд думает, стоит ли включать подогрев – на улице прохладно. Размышления прерывает запыхавшийся Илья, который падает на переднее сиденье и хлопает дверью. У Сани от этого звука дергается глаз. – Илюш, ну я же просил, – устало выдыхает он. – Прости, – виновато смотрит в ответ Яцкевич. Ермолаев не умеет на него злиться. Даже голоса ни разу не повысил за все время их отношений, хотя, будем честны, поводы имелись. Когда Илья нырял с головой в работу, забывая о просьбах Саши, когда делал наоборот намеренно – чтобы его позлить, когда борщил с завозами и самую чуточку обижал его. Как сегодня. Но Саша молчит – Илья светится весь, видимо, съемки удачные вышли, и ничего не пошло по пизде, как это часто бывает. Такое сияние гасить не хочется – Яцкевич красивый до звездочек перед глазами, а Ермолаев его такого любит невероятно. Как и любого, ладно. – Саш, а ты чего какой грустный? – спрашивает Илья. – Случилось что-то? – Устал, – отзывается Саня, не отрывая глаз от дороги. – Честно? – Яцкевич улыбается и кладет ладонь ему на колено, поглаживая и медленно поднимаясь выше. – Илюш, мне и так тяжело вести машину, давай ты не будешь меня отвлекать, – спокойно попросил Ермолаев, мгновенно чувствуя себя виноватым, так как рука исчезла без малейшего пререкания. В этом был весь Илья – он заботился об окружающих, обращая внимания на любые мелочи. Но, когда следишь за мелочами, становится сложнее заметить слона в комнате. Поэтому Яцкевич не видел, что обижает Ермолаева не там, куда он вглядывался (об этом Саня даже не вспоминал), а глобально. Они поднимаются в квартиру, и Саша тут же прячется в душе, а потом собирается идти спать, не видя, как Илья потухает с каждой секундой их напряженного молчания. – Саш, – зовет он, садясь рядом на кровать и укладывая руку на чужое влажное плечо. – Что случилось? – Все в порядке, – кидает тот неизменный ответ. – Илья, я сказал тебе, что устал. Ложись тоже. – Нет, – упрямо гнет Яцкевич. – Ну я же вижу. Я чем-то тебя обидел? – волнуется он. Видно, что прям волнуется. Сильно, потому что к Саше привык – они в отношениях уже долго, даже всем друзьям сказали (бедные глаза Кокошки, когда тот через камеры увидел их, целующихся на съемках "шести комнат"). Илья имеет привычку возводить все в абсолют, поэтому сейчас он наверняка уже представляет, как Саша собирает вещи и съебывает. Потому что глаза у него испуганные. – Вот скажи мне, Илюш, ты же эмпат, – медленно начинает Саша, не обращая внимания на то, как Яцкевич жмется к нему сбоку. – Так какого хуя твоя эмпатия на меня не распространяется? – Чего? – удивляется Илья, слыша резкий вопрос, и мгновенно отлипает от чужого плеча. – С чего ты это взял? – Меня уже заебали ваши завозы, – признается Ермолаев и трет лицо ладонями. – Хуйня с пистолетом была смешной первые два раза, но сегодня был перебор. Вы же сделали это специально, я вас знаю. На шоу Димы Масленникова то, как вы оставляли меня в углу, люди в комментариях окрестили буллингом. И я с ними, блять, согласен! Шоколадку мне растопили, а четыреста стаканчиков кофе – это что за издевка? Идея Кокошки, да? А ты слушаешься! Саша вовремя заткнулся, поняв, что повышает голос – а делать это с Ильей он себе запрещал. Знал, что партнер не любит громкие крики. А еще был риск просто не остановиться – продолжить тираду, вспомнив все, что когда-либо его задело, пусть даже незначительно. Глаза у Яцкевича – огромные-огромные, удивленные, и он молчит, не зная, что отвечать. – Я хорошо держусь перед камерой, – выдыхает Саша, отворачиваясь от него. – Хорошо играю и делаю вашу хуйню смешной, чего вы и ждете. Но о том, что чуть глубже происходит, задуматься не пробовали? – Сашенька, – шепчет Илья, обнимая его и впервые не получая ответные объятия. – Я даже подумать не мог, что это так тебя задевает, почему ты не говорил? Если бы ты не молчал, мы бы обсудили, я бы не повторил этих ошибок! – Потому что это хуйня из-под коня, – отмахивается Ермолаев. – У тебя слишком много своих проблем, чтобы ты обращал внимание на мои. – Неправда! – протестует Яцкевич. – Мне важен твой комфорт. Твой – в первую очередь. Саш, ты мой парень, я же люблю тебя... Это почти кодовое слово. Илья тревожник, и ему нужно постоянное подтверждение любви, а сейчас Саша сначала высказал недовольство, а потом еще и не ответил на объятия. Скорее всего, в голове Яцкевича со страшной силой ебашит сирена, а перед глазами высчитывается вероятность расставания. – И я тебя, – вполне искренне отвечает Саша. По скрипту. – Я могу как-то загладить свою вину? – голос у Ильи правда виноватый, и он так тянется к Саше, что сердце понемногу оттаивает. – Ты просил шоколадку, но можешь взять... меня? Блин, как нелепо, – тихо смеется и трется носом о нос Ермолаева. – Ты тоже сладкий, – улыбается в ответ Саша и целует его – привычно нежно, тепло и ласково. Перебирает одной рукой чуть вьющиеся волосы, другой пробираясь под футболку и ведя по выступающим ребрам. Пальцы у Ермолаева прохладные, поэтому Яцкевич вздрагивает, но от прикосновений не уходит. Он всегда тает в Сашиных объятиях. Саша тем временем тянет футболку вверх и спускается влажными поцелуями ниже – к ямочке между ключиц, к груди, к животу. Илье щекотно, и он забавно морщит нос, зарываясь пальцами Ермолаеву в волосы. – Замечательный, – улыбается Саша, оглаживая ладонями чужие плечи. – Самый красивый. И мой. – Твой, – выдыхает Яцкевич. – Илюш, можно? – Ермолаев резко возвращается к шее и выдыхает вопрос, почти касаясь нежной кожи губами. – Да, – неожиданно соглашается Илья и жмурится, когда Саша прикусывает шею, оставляя засос. – А зачем? – Чтобы твой Кокошка знал, что я ему ебло снесу, если он еще раз тебя коснется, – грубовато объясняет Ермолаев, слегка толкая Яцкевича в грудь, вынуждая упасть спиной на кровать. Илья смеется. – Ты ревнуешь? – слабо улыбается он. – А я думал, что тебя обидела только моя чрезмерная резкость... – Если бы это был только ты, я бы ни слова тебе не сказал, Илюш, – признается Саша, продолжая целовать его везде, куда только мог дотянуться. – То, что вы унижаете меня вдвоем, ощущается по-другому. – Прости-и, – тянет Яцкевич, чувствуя, как Ермолаев снимает с него шорты сразу вместе с бельем. – Я перевернусь?.. – Нет, – Саша мотает головой и подтягивает его к изголовью кровати. – Я хочу тебя видеть. Илья от этого невероятно смущается, а Саша думает, что если Яцкевич – замена сладкому, которое тот просил, то от той плавленной шоколадки он ничем не отличается. Тоже плавится. – Согни ножки, – просит Ермолаев, отходя за смазкой и наслаждаясь видом издалека. Илья такой открытый, смущенный и до боли красивый, что Саше хочется смотреть на него вечно. Он мнет пальцами простыни, дышит рвано, неровно, следит за каждым его движением из-под намокших ресниц. – Ты идеален, – замечает Ермолаев, выдавливая на пальцы смазку с едва уловимым запахом ванили. – Самый лучший. Илья напряженно жмурится, когда Саша входит на одну фалангу, и его приходится отвлекать поцелуями. Он чувствительный, и в спокойном Сане так отзывается вся эта эмоциональность, ранимость и нежность, что он сам почти задыхается. – Помучить бы тебя, – вводя второй палец и разводя их в разные стороны, смеется Ермолаев. – Для профилактики. Саша сгибает костяшки, медленно разминая нежные стеночки, давя на них и рисуя подушечками пальцев круги. Он проникает глубже осторожно, не торопясь, хотя прекрасно знает, где находятся чувствительные точки его партнера. Яцкевич выгибается с громким стоном, когда чужие пальцы находят комочек нервов и намеренно нажимают на него, и тянется к лицу, чтобы закрыть рот ладонью. Саша не дает ему этого сделать, перехватив запястье. – Я хочу тебя слышать, – заявляет он, с удовольствием замечая стыдливый румянец и дрожащие капельки на ресницах. – Ты уже можешь... – просит Илья, сжимая его руку. – Могу что? – дразняще уточняет Саша и ускоряет движения пальцами. – Я много чего могу, Илюш, говори точнее. – Ты же понял, блять, – лепечет Яцкевич. – Неа, – Ермолаев качает головой. Издевается. – Я просил американо и шоколадку, а ты попроси, чтобы я тебя... – шепчет он, только вот ему не дают договорить. Илья хватает его за плечи и, приподнявшись, целует. – Не говори, – выдыхает в губы. – Я хочу, чтобы ты прекратил меня мучить, Саш, но не хочу, чтобы это звучало, как ебаная грязь из порно. – Понял, – Ермолаев кладет его обратно и вынимает пальцы, ловя разочарованный вздох. Он двигается ближе, избавляясь от белья и откидывая его куда-то в сторону. Входит медленно, то и дело добавляя смазку, потому что Илья кусает собственную руку, чтобы не всхлипывать. – Тише, – Саша наклоняется и целует его в губы. – Ты умница. Потерпи немного, сейчас пройдет. Яцкевич и без его слов это знает, но позволяет утянуть себя в поцелуй. Смотрит за партнером из-под полуприкрытых век и наверняка думает о том, какой Ермолаев невероятный. Они в этом плане мыслями синхронизируются. – Двигайся, – разрешает Илья и стонет, когда Саша слушается, не выдерживая и ускоряясь с каждой фрикцией. Он старается держать чужие бедра осторожно, чтобы не оставить следов – знает, что Яцкевичу это не нравится. Ермолаев успел выучить его вдоль и поперек, поэтому вовремя останавливает себя, замедляясь, и выходит почти полностью. Илью хотелось довести до состояния истерики от удовольствия. В качестве наказания или вознаграждения, он сам не знал, просто... такой нежный и одновременно развратный вид заставлял самого Сашу терять сознание. Он входит на одну головку, дразня и обводя пальцами чувствительные соски. Щиплет, оттягивая розовую кожу, трет шершавыми пальцами – от гитарных струн они быстро грубеют. Илья стонет в голос, уже не стесняясь, и кладет свои руки поверх ладоней Саши, переплетая пальцы. Саша толкается вперед, насаживая его на свой член до упора. Слышится пошлый звук удара, а у Ермолаева перед глазами пляшут цветные звездочки, поэтому он замирает в таком положении. Саша думает, насколько ахуенно сейчас выглядит Илья – со слипшимися от слез ресницами, опухшими губами, насаженный на его член и метающийся по кровати. Не знает, куда деть себя от этих ощущений. Яцкевич запрокидывает голову назад, когда Саша резким движением выкручивает сосок, оголяя шею и буквально отдавая Ермолаеву на растерзание чистый холст – бледную кожу хотелось раскрасить в красно-фиолетовый. Саша первый раз в жизни себе это позволяет. Илья хватается за его плечи, царапая кожу короткими ногтями и не возражая, когда на его шею градом осыпаются поцелуи вперемешку с довольно болезненными укусами. Ермолаев, как изголодавшийся зверь, оставляет следы на его коже, параллельно ускоряя движения и царапая внутренние стороны бедер. Таких же бледных, как и весь Илья. В голове бьется только мысль о том, что все это – его. Каждое слово, действие, движение, каждая мысль Яцкевича упирается в Ермолаева, связана с ним, в каком-то извращенном смысле принадлежит ему. И от этого так хорошо. – Ты можешь стонать громче, солнце, – замечает Саша, с удовольствием видя, как Илья закатывает глаза от особенно сильного толчка. – Для меня и всех соседей. Яцкевич дрожит, раскрывая губы, и шершавые ладони Ермолаева снова гладят все его тело, с особенной грубостью проходясь по соскам. Саше нравилось, что Илья так реагирует на эти прикосновения – гнется, извивается, пытаясь уйти и одновременно получить больше. Яцкевич опускает руку лишь для того, чтобы довести себя до разрядки синхронно с Ермолаевым, только вот тот перехватывает запястья и фиксирует их над головой. Илья хнычет. – Прикоснись ко мне, – просит он и ахает, когда Саша слушается – кольцо из пальцев смыкается на члене и двигается нарочито медленно, что идет вразрез с движениями самого Ермолаева. От этого возникает такой диссонанс, что хочется выть. Саша не дает этого сделать, затыкая рот очередным поцелуем. – Илюш, я сейчас, – выдыхает он, намереваясь выйти, но Илья придерживает его за плечи. – Ты можешь... – он не договаривает, закатывая глаза от собственного оргазма. – В меня... Они кончают синхронно: Саша – в Илью, а Илья – на собственный живот, руку Саши и немного на постельное белье. Усталость туманом оседает в телах обоих, когда Ермолаев выходит и без сил падает рядом. – Ты умница, Илюш, – хвалит он и гладит по волосам. – Идеал. Мечта. Самый прекрасный и замечательный... Яцкевич жмется к его плечу. – Я не даю тебе какие-то бонусы в проектах, потому что каждый раз боюсь, что люди подумают... ну, что из-за наших отношений я делаю тебе поблажки, – внезапно признается Илья, а Саша даже не сразу понимает, о чем он говорит. – Так аудитория не в курсе, – хмурится Ермолаев. – А если они из-за этого догадаются? – Бля, забей, – хмыкает Саша, утягивая его в объятия. – Ты вкладываешь в каждое свое действие слишком много подтекста и боишься, что кто-то будет его искать. Всем похуй, Илюш. Людям нужен контент. – А наши друзья? – Яцкевич кусает губы. Быстро же он перешел из состояния безмятежности в состояние колючей тревоги. – Кто? – устало уточняет Ермолаев. – Опять Кокошка твой? Весь мир крутится вокруг Кокошки... – Да не ревнуй, – Илья улыбается ему в плечо. – Если тебе от этого легче, мне стыдно. Ты много для меня делаешь, даже сейчас... по факту я просто лежал, а ты... – Илюш, – останавливает его Саша. – Если бы меня что-то не устраивало, я бы не дал этим отношениям продолжиться. Блять, прости, резко прозвучало. Я все еще здесь, и я, вообще-то, пытаюсь не задеть тебя, поэтому и молчу. Хватит загоняться, солнце, все нормально. – Я к тому, что... – Яцкевич кусает губы, и Ермолаев сильнее прижимает его к себе, как бы намекая, что не осудит. – Я тоже хочу сделать тебе приятно. Отсосать тебе. Можно? – и смотрит снизу вверх своими невозможными глазами. – Когда меня будут увозить в психушку, я скажу, что это ты свел меня с ума, – рвано выдыхает Саша, отпуская чужие плечи и тем самым давая невербальное согласие. – Нас, скорее всего, увезут вместе, – отбивает Илья, вновь очаровательно краснея. Он медленно спускается вниз, позволяя Саше провести пальцами по волосам, щеке и линии подбородка. Яцкевич устраивается между чужих разведенных коленей и несмело целует внутреннюю сторону бедра, на что Ермолаев зарывается ладонью в его вьющиеся волосы, уже влажные от пота. Поцелуи, мелкие и неловкие, осыпаются на его кожу, и Саша не торопит – ждет, пока Илья победит свое смущение сам. Тот решается всего через пару мгновений – осторожно вбирает в рот головку, проводит по ней языком, собирая выступившую естественную смазку. Ермолаев на это запрокидывает голову, не сдерживая стона, когда Яцкевич берет больше. Сразу, резко, без предупреждения. Почти полностью. – Сука, – каким-то неизведанным филологией способом растягивая согласные, тянет Саша, неосознанно сжимая пальцами чужие пряди. Илья на это издает возмущенный стон, и от вибрации чужого горла у партнера сбивается дыхание. – Умница, – хвалит Ермолаев, слыша свой надломленный голос. Яцкевич выпускает изо рта его член и просто ведет по нему губами, обводя языком выступающие венки. Размашисто лижет головку, смотря при этом Саше прямо в глаза. – Я задохнусь щас, – выдыхает Ермолаев. – Какой же ты невероятный, блять... Илья снова берет полностью, пропуская орган в горло и сжимая его, отчего Саша гортанно стонет и закатывает глаза. – Я почти всё, – оповещает он и пытается отклеить Яцкевича от себя, только вот тот не дается, продолжая двигать головой и ускоряясь с каждой секундой. Это приводит к тому, что Ермолаев изливается ему в рот, и он глотает все до последней капли. – Прости, – шепчет Саша, прижимая Илью к себе. – Прости пожалуйста, я должен был сдержаться. – Я хотел, – протестует Яцкевич. Глаза у него слезятся, губы опухли и покраснели, и выглядит он при этом как превью порно с пометкой "эстетичные". – Тебе не понравилось? – Как секс с тобой может не понравиться? – мягко улыбается Ермолаев. – Но ты не обязан переступать через свои принципы даже ради извинений. – Саш, – тянет Илья с хитрой улыбкой. – Выключи психолога, – и целует в губы. Где-то в соседней вселенной (судя по ощущениям) раздается звонок в дверь. – Ждем кого-то? – удивляется Ермолаев. – Это курьер. Я заказывал... кое-что. Яцкевич накидывает халат и вскоре возвращается обратно с пакетом и несколькими горячими стаканчиками. – Американо и шоколадки, – улыбается он, ставя еду на стол. – Как и было заказано. Я прощен? Саша долго смеется, не говоря, что простил Илью через секунду после того, как обиделся, даже не услышав извинений. Но шоколадки ест.