Связанные грехом

Часть 1.

🥀Куколка🥀

Помещение утопало в густой, почти осязаемой духоте. Казалось, сам воздух здесь пропитался пороком, въелся в стены, в бархат обивки, в каждую щель рассохшегося паркета. Под потолком, точно гнилые внутренности какого-то кибернетического зверя, лениво пульсировали яркие неоновые вывески. Они заливали всё вокруг болезненными, неестественными оттенками: ядовито-розовым, электрическим лиловым, мертвенно-голубым. В этом свете лица людей казались восковыми масками, а глаза — тёмными провалами. Запах стоял тяжёлой, многослойной ширмой, которую приходилось буквально раздвигать руками, пробираясь вглубь зала. Дешёвый, приторный парфюм отчаянно боролся с едким духом пролитого алкоголя и крепкого мужского пота. Кисло-сладкий аромат шампанского мешался с горьковатым дымом сигар, создавая ту самую удушливую смесь, что заменяла здесь кислород. На пилонах, возвышающихся над морем столиков, словно хищные цветы на стальных стеблях, крутились прекрасные, подтянутые молодые тела. Они извивались в такт низким, утробным басам, что вибрацией отдавались в груди. Гибкие, покрытые блестящим маслом или рассыпчатым шиммером фигуры двигались в гипнотическом ритме — товар, выставленный на витрину. Свет прожекторов скользил по обнажённой коже, выхватывая из полумрака то изящный изгиб бедра, то острый выступ ключицы, то каплю пота, медленно стекающую по ложбинке позвоночника. Альфы — в большинстве своем пузатые, мерзкие, с сальными взглядами и перстнями на толстых пальцах — лениво развалились в глубоких креслах. Но при всех своих отталкивающих чертах они были богаты, а в этом мире богатство служило единственной индульгенцией. Они щедро, почти небрежно поощряли «молодое мясо» хрустящими купюрами, с наслаждением наблюдая за унижением чужой красоты, за тем, как юность и свежесть продают себя за их грязные деньги. Жизнь в борделе, который полностью и безраздельно принадлежал мафии, была не просто тяжела — она была беспросветна. Обычно заправляли здесь такие же озабоченные альфы, помешанные на абсолютной власти и бесконечной прибыли. Кто-то из омег ломался и смирялся, день за днём принимая правила этой жестокой игры. Кто-то — с отчаянной, безумной надеждой в глазах — пытался бежать. Такие заканчивали свою короткую историю где-нибудь в глухой лесополосе, под монотонный шум дождя, с пулей в затылке и ртом, ногтями забитыми сырой землёй. А кто-то вечно ныл, забившись в угол между сменами, и их тоже можно было понять. Проданные однажды, словно бездушный скот, они не имели даже призрачного, эфемерного шанса построить нормальную жизнь. Их свобода, их тела, их будущее — всё было полностью, тотально под контролем. За исключением некоторых омег. К таким относился Феликс. Внешность он имел обманчивую, почти небесную. Изящный и утончённо красивый, блондин с мягкими волосами, спадающими на лоб невесомой волной. По лицу его, словно поцелуи солнца, рассыпались трогательные веснушки — они придавали его ангельскому облику что-то по-детски беззащитное, невинное. Но глаза — точно льдинки, — смотрели цепко, трезво и холодно, выдавая расчётливый ум, скрытый за фарфоровой маской. Тело же его было лучшим из всех, что можно было найти в этом блядском доме: гибкое, поджарое, с плавными, но сильными мышцами, перекатывающимися под смугловатой кожей. И цена за ночь с ним, разумеется, была самой высокой, почти заоблачной. Скидки делали только одним. Почти бесплатно Феликса отдавали альфам, перешедшим дорогу мафии, что стоит за этим заведением. Для чего? Ответ был прост и жесток: конечно же, для утиля. Феликс был не просто хорошей шлюхой, путаной, проституткой — называйте как хотите, он не обижался. Он давно смирился с тем, что он не чистый, да и не был таким никогда. Сколько он помнил себя в этом деле — а память его не хранила ничего иного, — на возраст всем было фиолетово. Он прекрасно умел убить. Приласкать, убаюкать теплом своего тела, позволить альфе раствориться в иллюзии близости, а потом выстрелить в самый неожиданный, уязвимый момент, когда жертва теряла бдительность, размякнув от ласки и усталости. Он искусно, виртуозно пользовался своей привлекательностью — той самой, что действовала на альф безотказно, как дудочка крысолова. — Они как звери, — однажды сказал Ликси новенькому омеге. Голос его звучал ровно, почти лениво. — Относись к ним как к собачкам. Дрессируй. Прикормишь — они тебе всё. Всё, что захочешь. Примерно так он и жил. И это работало. Пока они молоды, пока их кожа сияет свежестью, а тела гнутся без боли, надо выжимать из тупиц, не умеющих держать член в штанах, максимум. Пользоваться их слабостью. Собирать дань с их похоти. Потому что суровая, неумолимая правда реальности такова: они — расходный материал. Рано или поздно красота потускнеет, тела состарятся, их отбросят на второй план, а потом и вовсе спишут, словно отработанный инвентарь. Найдут новых омег — молодых, красивых, свежих, с наивным блеском в ещё не сломленных глазах. Так и крутится этот бесконечный, грязный мир. Да, нормальной семьи им не светит. Но бабло… бабло даёт хотя бы иллюзию контроля, и это лучше, чем ничего. Впрочем, вернемся в настоящее. Феликс был в центре внимания. Сцена, окружённая зеркальными панелями, отражала его фигуру с десятка сторон, множа силуэт до бесконечности. Он исполнял танец в до неприличия откровенном наряде: влажная, почти невесомая ткань серебристого оттенка прикрывала лишь самые пикантные места — всё остальное было выставлено на алчное обозрение толпы. По смугловатому телу, блестящему то ли от масла, то ли от шиммера, рассыпались тонкие металлические цепи. Холодные звенья красиво, почти эротично гармонировали с разгорячённой кожей, тихо позвякивая при каждом плавном, выверенном движении. Он кружился, изгибался, запрокидывал голову, подставляя беззащитное горло под слепящий луч прожектора — и зал взрывался новыми порциями купюр. Сегодня он сиял, как и на большинстве своих выступлений: отточенная пластика, заученный блеск в глазах, фальшивый, но такой убедительный соблазн. Оплата так и летела в его стринги, едва прикрывающие самое «сокровенное». Впрочем, какая разница? Его тело подкупает альф, усыпляет их бдительность. А значит, он продолжит это делать.

🥀🥀🥀

Сегодня после танца у Феликса была запланирована особая встреча. Не обычная ночь за деньги и не пустой треп с подвыпившим богачом. Встреча с клиентом, которого вели по совершенно иному разряду. Альфа этот был завсегдатаем борделя, но в постель к омегам захаживал редко. Он приходил на шоу. Почти всегда — в те вечера, когда в программе значился Феликс. Садился неизменно в первом ряду, заказывал самый дорогой виски, который здесь подавали в тяжелом хрустальном стакане, и смотрел. Смотрел так, словно всё происходящее на сцене существовало исключительно для него одного. И сегодня он был здесь. Высокий, до невозможности красивый той дьявольской, опасной красотой, что заставляла даже бывалых омег на секунду забывать о правилах выживания. Иссиня-чёрные волосы небрежно зачесаны назад, острые скулы, разрез глаз — хищный, как у зверя, вышедшего на охоту в сумерках. Одет с иголочки: дорогой костюм тёмно-серого цвета сидел по фигуре безупречно, подчёркивая плечи и узкие бёдра. На запястье — массивные швейцарские часы, тускло поблёскивающие в неоновом полумраке. От него пахло властью, деньгами и чем-то пряным, древесным — запах, от которого у многих омег в этом зале подкашивались ноги. Конечно, если бы этот альфа не перешёл дорогу одной крупной шишке из верхушки мафии, всё могло бы сложиться иначе. Что именно он сделал? Местный менеджер с вечно зализанными волосами и крысиным лицом, подробностей, естественно, не раскрывал. Да и зачем? Дело Феликса было простым и конкретным: утилизировать этого дьявольски красивого альфу. Не более. Задача не из лёгких — такие, как он, не расслабляются до конца даже в постели, — но и не самая сложная. Феликс знал своё ремесло. Альфа, меж тем, даже не пытался скрывать своего интереса. Он сидел вальяжно развалившись в кресле первого ряда, широко расставив длинные ноги, и прожигал омегу острым, цепким взглядом. Его глаза — тёмные, почти чёрные в этом освещении — медленно скользили по изгибам тела Феликса. По блестящей от масла коже, по позвякивающим цепям, по линии бёдер, едва прикрытых влажной тканью. Он изучал его, как изучают дорогую картину перед покупкой: с восхищением, но без капли нежности. С предвкушением. И Феликс, кружась на пилоне, не мог не замечать этой цепкости. Его собственный взгляд то и дело возвращался к альфе, выхватывая из полумрака знакомый силуэт. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри, под толщей профессионального цинизма, шевелилось странное, неуютное чувство. Не страх. Скорее, холодная, отстранённая досада. Жаль, конечно. Такой экземпляр — и на утиль. «Последняя для тебя ночь», — пронеслось в голове омеги, пока он изгибался в финальном поклоне, ловя на себе голодный, жадный взгляд. Феликс выпрямился, поправил съехавшую цепь и позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку — ту самую, которой он обычно заманивал жертв в ловушку. Альфа в первом ряду улыбнулся в ответ: медленно, хищно, многообещающе. Что ж, клиент созрел.

🥀🥀🥀

Комната для важного гостя располагалась в глубине борделя, подальше от любопытных глаз и чужих ушей. Попасть сюда могли лишь избранные — или обречённые, кому как удобнее называть этих «счастливчиков». Внутри царил интимный полумрак, разбавленный дрожащим светом расставленных повсюду свечей. Их мягкое, тёплое мерцание отражалось в многочисленных шёлковых драпировках, что покрывали стены и тяжёлыми складками ниспадали с потолка. Казалось, сама комната дышала: шёлк колыхался от малейшего движения воздуха, создавая иллюзию, будто стены живые и наблюдают за происходящим. На низком столике у кровати, застеленной чёрным атласным бельём, аккуратно разложены презервативы и баночка смазки — ничего лишнего. Из скрытых динамиков лилась приятная, ненавязчивая музыка: что-то с глубокими басами и тягучей, почти гипнотической мелодией. Она обволакивала, притупляла бдительность, смешивалась с биением сердца. Но главное, что встречало любого при входе, — запах. Тяжёлый, удушливо-сладкий, с отчётливой химической ноткой. Виагра. Или что-то подобное, чем здесь щедро обрабатывали воздух, чтобы даже самый скованный гость чувствовал себя зверем. Этот запах въедался в обивку, в шёлк. Феликс, переступив порог первым, на мгновение задержал дыхание по привычке, а затем обернулся. Его пальцы мягко, но настойчиво сомкнулись на запястье гостя, потянув альфу внутрь, в это шёлковое гнездо. — Как мне вас называть сегодня, Господин? — протянул он приторно-сладко, как патока, растягивая слова. В его голосе звучала отрепетированная покорность пополам с обещанием чего-то запретного. Он чуть склонил голову, глядя на альфу снизу вверх сквозь пушистые ресницы — жест, отработанный до автоматизма. Альфа не спешил с ответом. Ухмылка, та самая, хищная и довольная, не сходила с его лица с самого окончания представления. Казалось, она въелась в черты этого дьявольски красивого лица так же прочно, как запах виагры в шёлковые стены. Он прошёл чуть дальше, не разрывая зрительного контакта, и остановился так близко, что Феликс почувствовал жар его тела сквозь дорогую ткань костюма. — Просто Хёнджин, куколка, — произнёс альфа. Голос у него оказался низким, с бархатной хрипотцой — таким голосом хорошо отдавать приказы или шептать непристойности на ухо. Феликс на секунду прикрыл глаза, закрепляя в памяти имя. Хёнджин. Значит, без формальностей. Значит, играет в близость. Тем проще. — Хёнджин, — повторил омега, пробуя имя на вкус, и улыбнулся. — Красивое имя. Под стать владельцу. Он отступил на шаг к столику, провёл кончиками пальцев по баночке со смазкой, затем по краю презерватива — медленно, игриво. Альфа следил за каждым его движением, не мигая. — Чувствуй себя как дома, Хёнджин. Сегодня я полностью в твоём распоряжении. «Полностью, — эхом отозвалось в голове омеги, — вплоть до самого конца».

🥀🥀🥀

Похотью пропитались вся комната. Тяжёлый запах виагры смешался с чем-то более тонким, природным — с феромонами, что теперь исходили от обоих. Свечи бросали дрожащие тени на шёлковые драпировки, и в их нервном свете комната казалась отдельным мирком, отрезанным от реальности. Хёнджин явно не был из тех, кто любит спешить. Он не набрасывался, не требовал, не пытался взять своё грубо и быстро, как делало большинство альф, приходящих сюда. Вместо этого он методично разбирал Феликса на части. Его большие ладони, горячие даже сквозь тонкую ткань, легли на плечи омеги и медленно, изучающе заскользили вниз. По рукам, по предплечьям, по рёбрам — так, словно он читал шрифт Брайля, считывая каждую косточку, каждый изгиб. Феликс замер, позволяя себя осматривать. Альфа обошёл его по кругу, и омега кожей чувствовал этот острый, прожигающий взгляд. Без единого кусочка ткани, оставшись лишь в тонких цепочках, он ощущал себя выставленным напоказ сильнее, чем на сцене. Там была дистанция. Здесь — интимность, от которой мурашки бежали по позвоночнику. Кончики пальцев Хенджина прошлись по шее омеги, едва задевая адамово яблоко, спустились в ложбинку между ключицами, очертили контур плеча. Ладони легли на талию — уверенно, крепко, но не причиняя боли. Он оглаживал, изучал, мял бархатную смугловатую кожу так, словно пробовал самый дорогой в мире шёлк. Его прикосновения были пьянящими, и воздух между ними начал искрить. И Феликсу — вот проклятье, вот неожиданность — это нравилось. По-настоящему. Не было нужды притворяться. Тело реагировало само, выдавая его с головой. Дыхание сбилось — не по сценарию, а потому что горячие ладони альфы легли на поясницу и притянули ближе. Первый же тихий стон сорвался с губ без репетиции — низкий, вибрирующий, полный искреннего удовольствия. Запах возбуждения, проступил на коже, смешиваясь с пряным ароматом Хёнджина, и скрыть его было невозможно. Хёнджин уловил это мгновенно. Его ухмылка стала шире, в тёмных глазах заплясали бесенята удовлетворённого самца. Он наклонился к самому уху омеги, и горячее дыхание обожгло чувствительную кожу. — Вот так, куколка, — прошептал он с той самой бархатной хрипотцой. — Будь со мной честен. Я чувствую, когда мне врут. Феликс прикрыл глаза, запрокидывая голову и подставляя шею под горячие, требовательные губы альфы. Мысли путались. Где-то на периферии сознания билась холодная, профессиональная мысль: «Не забывай, зачем ты здесь». Но тело говорило громче. «Ещё немного, — пронеслось в голове омеги. — Ещё немного этой сладкой пытки, а потом я сделаю то, зачем пришёл». Феликс плавно, словно змея, скользнул вниз. Его ладони прошлись по груди альфы, ощущая, как часто бьётся под рёбрами сердце — уже не такое ровное, как в начале вечера. Поцелуи-кляксы покрывали торс Хёнджина: ключицы, солнечное сплетение, дорожка тёмных волос, убегающая вниз. Омега опускался всё ниже, пока колени не коснулись мягкого ворса ковра. Пальцы ловко расстегнули ремень, затем пуговицу и молнию. Хёнджин шумно выдохнул где-то над ним, но Феликс не смотрел вверх — он сосредоточился на работе. Тяжёлый, возбуждённый член альфы оказался у самых губ, и омега без лишних церемоний взял его в рот. Первые мгновения он работал языком: обводил головку, скользил по чувствительной уздечке, собирал выступившую смазку. Медленно, дразняще. Пальцы Хёнджина запутались в светлых волосах, сжались — пока ещё не принуждая, скорее от неожиданного удовольствия. — Хорошая куколка, — прохрипел альфа, и его голос впервые за вечер дрогнул. Вот оно. Та самая потеря контроля. «Вот так... — пронеслось в голове Феликса, пока он наращивал темп. — Давай, ещё немного. Расслабься для меня». Он не боялся. Рвотного рефлекса в его мире будто вовсе не существовало. Минет не был для него ни наказанием, ни унижением — это был инструмент. И сейчас он применял его виртуозно. Феликс расслабил горло и одним плавным, текучим движением вобрал член до самого основания. Губы коснулись аккуратно подстриженных волос в паху альфы. Глотка обхватила горячую плоть плотно, влажно, без единого намёка на сопротивление. Хёнджин задохнулся стоном. Его пальцы сжались на затылке омеги сильнее, бёдра непроизвольно качнулись вперёд, и на секунду Феликс почувствовал, как альфа балансирует на грани — между желанием трахнуть этот послушный рот глубже и остатками самоконтроля. «Теряешься, — Феликс скользнул языком по набухшей вене, чувствуя, как член пульсирует у него в горле. — Теряешь контроль. Хорошо. Очень хорошо». Он отстранился ровно настолько, чтобы впустить в лёгкие воздух, и вновь насадился ртом до упора. Размеренно, глубоко, с какой-то завораживающей методичностью. Слюна блестела на губах и подбородке, свечной свет играл на влажной коже, и в этом зрелище было что-то почти ритуальное. Хёнджин больше не говорил. Только дышал — тяжело, будто загнанный зверь. Его запах заполнил комнату целиком, перебивая даже вездесущую виагровую отдушку. Он был на ладони у Феликса — во всех смыслах. А омега продолжал. Медленно, почти лениво, наслаждаясь моментом власти, который всегда наступал именно в такие мгновения. Когда альфа — большой, сильный, опасный — превращается в воск в твоих руках. Вернее, во рту. «Ещё немного, — подумал Феликс, в очередной раз вбирая член до глотки и чувствуя, как тот дёргается всё сильнее. — И ты будешь готов». Готов к финалу. Только не к тому, которого ждёшь. Феликс действовал отточенно, как делал десятки раз до этого. Пока Хёнджин тонул в мире возбуждения, с прикрытыми глазами и запрокинутой головой, омега бесшумно скользнул рукой под край кровати. Пальцы сомкнулись на холодной, знакомой до последней царапины рукояти. Пистолет. Верный, ни разу не подводивший инструмент. Он вытащил его медленно, плавно, почти нежно. Предохранитель снят заранее — ещё до того, как гость переступил порог. Феликс всегда готовился тщательно. Хёнджин по-прежнему ничего не замечал, растворяясь в удовольствии, и омега даже не дал ему кончить — просто нажал на спусковой крючок. Щелчок. Пустота. Осечка. В комнате повисла звенящая, ледяная тишина. Музыка из динамиков вдруг показалась оглушительной. Хёнджин открыл глаза — медленно, лениво, словно только этого и ждал. На его лице расцвела та самая самодовольная ухмылка, от которой у Феликса мгновенно похолодело в груди. — Ах, интересная у тебя игрушка, куколка, — протянул альфа, и в его бархатном голосе больше не было ни капли той расслабленности, что минуту назад. Только сталь, только холод, только опасность. Он среагировал молниеносно. Одно резкое, неуловимое движение — и пальцы альфы стальной хваткой сомкнулись на запястье Феликса, сжимая до хруста. Пистолет так и остался в руке омеги, но выстрелить больше не получилось бы: Хёнджин контролировал каждое движение. Второй рукой он перехватил Феликса за плечо и одним грубым рывком перевернул его лицом в кровать. Атласная простыня сбилась, подушка улетела на пол, а омега оказался вдавлен в матрас, не в силах пошевелиться. Альфа навис над ним сзади — огромный, горячий, подавляющий. Его дыхание обожгло ухо, когда он наклонился так близко, что губы почти касались раковины. — Кажется, ты забыл, что должен был делать, — утробное рычание пульсировало где-то в самой глубине головы Феликса, отдаваясь дрожью в позвоночнике. Не голос — звериный рык, от которого инстинкты кричали: беги, беги, беги. — П-подожди... — растерянно, сдавленно вытянул омега, пытаясь обернуться, пытаясь найти хоть какую-то лазейку для манёвра. Но его не слышали. Или не хотели слышать. Единственная нить контроля, на которой держался Хёнджин весь этот вечер, только что лопнула с оглушительным треском. И то, что вырвалось наружу, было зверем, которого больше не сдерживала клетка. Альфа вошёл в омегу без предупреждения, даже не удосужившись надеть презерватив. Грубо, одним резким, глубоким толчком заполнил собой до предела. К счастью — маленькое, жалкое утешение — естественной смазки хватило, чтобы тело не разорвалось от боли. Но ощущение члена, ничем не защищённого вторжения обожгло изнутри, и Феликс зажмурился до белых кругов перед глазами. Он никогда не давался клиентам без презерватива. Никогда. Это было его главное правило, единственная граница, которую он не переступал даже по приказу. Не заразиться, не залететь, не оставить в себе чужого настолько, чтобы это стало частью его самого. А сейчас это правило разлетелось вдребезги. — Я же просил тебя не врать мне, глупая куколка, — прошептал Хёнджин ему в затылок, и его движения стали резкими, глубокими, выбивающими воздух из лёгких. Омега не успевал осознать происходящее. Мир сузился до одной точки — до того места, где их тела соединялись в жестокой, беспощадной близости. Толчки были размеренными, но такими сильными, что Феликса вдавливало в матрас всё глубже с каждым движением. — П-прекрати... — выскулил он, сам не узнавая своего голоса. Жалкий, сломленный, дрожащий. Он попытался отстраниться, выползти, вывернуться из-под тяжёлого тела — но хватка Хёнджина была нечеловечески крепкой. Альфа сжал его волосы в кулак, наматывая светлые пряди на пальцы, и рывком запрокинул голову омеги назад. Из горла Феликса вырвался болезненный стон — острый, скулящий, совершенно не контролируемый. — Тише, — выдохнул Хёнджин, не сбавляя темпа. Его голос звучал почти ласково, и от этого контраста становилось только страшнее. — Ты должен отработать каждый цент, куколка. Каждый цент... и покушение на мою жизнь. Феликс замер. Дыхание перехватило, сердце пропустило удар. Он знал. Знал с самого начала. Весь этот вечер — не охота хищника на жертву, а игра кошки с мышью, где он сам был даже не кошкой. «Дьявол...» — пронеслось в голове омеги, пока альфа продолжал вбиваться в него всё глубже, всё беспощаднее. И по позвоночнику пополз холодок запоздалого осознания. Он впервые за долгое, очень долгое время проиграл. И цена этого проигрыша была неизвестна. Хёнджин долго мучил Феликса. Размеренно, методично, без тени жалости. Он брал то, что считал своим по праву — по праву сильного, по праву обманутого, по праву того, кто переиграл своего палача. Каждый толчок был выверенным, глубоким, проникающим до самого предела, и омега давно перестал считать, сколько времени это длится. Минуты? Часы? Вечность? Феликс потерял счёт своим стонам. Они смешивались со сбитым дыханием, с всхлипами, с влажным звуком тел. Где-то на границе сознания ещё теплилась мысль о том, что нужно выжить — просто переждать, перетерпеть, дождаться, пока это закончится. Но даже эта мысль тонула в море ощущений: боли, унижения и — о боже, нет — предательского удовольствия, которое тело выдавало помимо воли. Финальный толчок был особенно глубоким. Хёнджин даже не постарался вытащить член — он кончил внутрь, заполняя омегу спермой. Замер на несколько секунд, пережидая оргазм с тихим, удовлетворённым выдохом, и вышел — резко, не заботясь о том, что оставляет после себя. Феликс остался лежать на сбитых простынях. Атлас, ещё недавно такой роскошный, теперь пропитался потом и спермой. Сперма медленно вытекала из него, пачкая бёдра, постель, и омега чувствовал каждую каплю как напоминание о собственном провале. Тело дрожало — от перенапряжения, от холода, от шока. Дышать получалось через раз. Светлые волосы слиплись на висках, веснушки побледнели на раскрасневшемся лице. Хёнджин тем временем поднялся с кровати так, будто ничего особенного не произошло. Спокойно, даже лениво застегнул штаны, поправил рубашку, накинул пиджак. Его движения были точными, выверенными, как у человека, который абсолютно контролирует ситуацию. Ни суеты, ни спешки. — Неплохо, — бросил он через плечо, поправляя манжеты. Его голос звучал буднично, словно он оценивал не тело живого человека, а сервис в ресторане. — Наведаюсь ещё как-нибудь. И вышел. Просто вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Прошёл по коридору мимо менеджеров, дежуривших у входа, даже не удостоив их взглядом. Его шаги были ровными и уверенными, ни намёка на страх или беспокойство. Будто не было никакого покушения. Будто не он только что развёл на лопасти лучшего «ликвидатора» борделя. Будто всё шло именно так, как он и планировал. Тишина, повисшая после его ухода, длилась недолго. Буквально через минуту дверь распахнулась снова, и в комнату вихрем влетел менеджер. Крысинообразный менеджер с вечно зализанными волосами и бегающими глазками замер на пороге, впитывая открывшуюся картину. Свечи почти догорели, в воздухе висел тяжёлый запах секса и пота, шёлковые драпировки сбились. А посреди этого хаоса, на грязной постели, пытался подняться Феликс. Дрожащий, бледный, со спутанными волосами, он с трудом опирался на локти, и его тело всё ещё мелко подрагивало. По внутренней стороне бедра медленно стекала мутная капля. Бата побледнел так, что его крысиное лицо стало почти серым в нервном свете свечей. — Какого хрена он жив?! — прошипел он, вкладывая в этот шёпот всю палитру эмоций: от паники до бешенства. Феликс не ответил. Он медленно поднял глаза — светло-серые, всё ещё затуманенные, но уже собирающие крупицы привычного холода. Губы приоткрылись, но слов не нашлось. Пистолет валялся на полу — бесполезная, предавшая его железка.