Связанные грехом

Глава 2.

🥀Цена провала🥀

После провальной миссии Феликс был полностью подавлен. Он забрался в ванную комнату — крошечную, обшарпанную, с вечно капающим краном и тусклой лампочкой под потолком, — запер дверь на щеколду и наконец позволил себе выдохнуть. Без свидетелей, без необходимости держать лицо. Ванна наполнялась медленно. Горячая вода с шипением била в эмалированное дно, и пар постепенно затягивал зеркало белёсой пеленой, скрывая отражение, на которое не хотелось смотреть. Феликс содрал цепочки и отшвырнул в угол. Движения были рваными, будто тело принадлежало не ему. Он погрузился в воду. Горячая — почти обжигающая — она приняла его в себя, и по телу пробежала дрожь. От того, что внутри всё ещё саднило, и не только физически. Он никогда не проваливал миссии. Никогда. Он делал всё слаженно. Он был лучшим. Тем, на кого равнялись, кого ставили в пример новеньким омегам шёпотом: «Смотри, как работает Феликс. Учись». Он высекал эту репутацию годами, строил её на костях тех, кто расслаблялся в его постели. И сегодня всё рассыпалось в пыль. Его переиграли. Переиграли, как неопытного новичка, который впервые держит пистолет. Хёнджин знал. Знал с самого начала — и просто позволил спектаклю разыграться, чтобы в финале перевернуть доску одним движением. А потом его буквально изнасиловали. Феликс замер, глядя на подрагивающую от дыхания поверхность воды. Мысли кружились роем, врезались друг в друга, не давали ухватиться ни за одну. Ему платили за секс. За красивое тело, за умелый рот, за стоны, которые он выдавал. Хёнджин оплатил ночь. По прайсу, все до последнего цента. Считается ли это изнасилованием, если деньги уже на счету? Если он сам повёл гостя в комнату? Если его тело — всего лишь инструмент, а инструмент не спрашивают, можно ли им пользоваться? Вопрос звучал почти философски. И от этого становилось ещё гаже. Он не знал ответа. Знал только, что внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел, а под рёбрами ноет так, словно там застрял осколок стекла. Он погрузился в воду с головой. Горячая влага сомкнулась над макушкой, отрезая звуки внешнего мира. Стало тихо. Только глухой, размеренный стук сердца в ушах, да, далёкое гудение труб где-то в стенах. Феликс задержал дыхание, широко раскрыв глаза в мутной воде. Волосы медленно колыхались вокруг лица, словно светлые водоросли. Веснушки на переносице побледнели. Он не хотел умирать. По-настоящему не хотел. В нём ещё теплилась та самая цепкая, звериная жажда жизни, что помогала выживать все эти годы. Он не был сломлен до конца — скорее, оглушён. Как боксёр после нокаута, который ещё не понимает, где верх, а где низ. Но в голове, перекрывая даже стук сердца, билась одна-единственная мысль. Холодная, отрезвляющая и оттого ещё более страшная: «Лучше я сам. Лучше я сам себя убью, чем меня вывезут на какую-то тихую дорогу и подарят в голову пулю. Чем закопают в лесополосе, как тех беглецов. Чем позволят им решать мою судьбу». Он не хотел умирать. Но ещё меньше он хотел умирать по чужому приказу. Лёгкие начало жечь. Кислород заканчивался, и тело требовало вдоха — инстинктивно, животно, вопреки всем мыслям. Перед глазами поплыли тёмные круги, виски сдавило. Феликс резко вынырнул, хватая ртом влажный воздух. Вода хлынула через край ванны на кафельный пол. Он закашлялся, упираясь дрожащими руками в бортики, и несколько минут просто дышал — жадно, судорожно, как утопающий, которым он, в сущности, и был. Вода остывала. Пар рассеялся. В зеркале над раковиной проступило его отражение — бледное, с покрасневшими глазами и мокрыми прядями, облепившими лицо. Феликс отвёл взгляд. Он ещё не знал, что будет дальше. Что скажет главный. Какие последствия принесёт этот провал и кто именно — мафия или сам Хёнджин — решит явиться за расплатой. Но одно он понимал с кристальной ясностью: сегодня он коснулся дна. И теперь оставалось только два пути. Оттолкнуться и всплыть. Или захлебнуться окончательно. Но это он решит завтра. А сегодня — просто дышать. Просто пережить эту ночь до рассвета.

🥀🥀🥀

Как бы он ни хотел уснуть — забыться, провалиться в темноту, — мысли не отпускали. Они жрали его изнутри, словно голодные крысы, обгладывая остатки самообладания. Каждая прожитая минута прокручивалась в голове заново, и каждый раз финал был одним и тем же: осечка, самодовольная ухмылка, чужая сперма внутри. Провал. Провал. Провал. Феликс лежал в темноте, уставившись в потолок. Ванна не помогла, только смыла внешнюю грязь. Внутренняя осталась. Он натянул на себя тонкое одеяло, поджал колени к груди и пытался дышать ровно, но сердце билось где-то в горле. Тишину ночного борделя нарушали только два звука. Первый — монотонное, сводящее с ума тиканье настенных часов. Секунда за секундой, минута за минутой. Второй — шаги. Сначала далёкие, едва различимые. Потом ближе. Тяжёлые, уверенные, торопливые. Феликс замер, прислушиваясь. Одни шаги? Или несколько? Сердце пропустило удар. Нет, определённо несколько. Двое? Трое? Они приближались быстро, целенаправленно, без колебаний — словно точно знали, куда идут. К его комнате. Дверь распахнулась без стука, без предупреждения, с глухим ударом о стену. В проёме возникли два силуэта — крупные, плечистые, заполнившие собой всё пространство. Альфы. От них разило силой, агрессией и чем-то ещё — тем самым запахом, от которого у омег внутри всё сжимается в инстинктивном страхе. — Вставай, — рык того, что стоял первым, был низким, звериным, отвратительным, каким поднимают скотину. Феликс приподнялся на дрожащих руках. Взгляд — непонимающий, растерянный, совершенно не вяжущийся с образом того холодного убийцы, каким его знали все. — Чего?.. — голос прозвучал хрипло, сипло, жалко. — Моя смена закончена. Я могу поспать? Вместо ответа альфы переглянулись. Молча, без слов, одной лишь мимикой. И в следующую секунду Феликс понял — ответа не будет. Они не стали церемониться. Один шагнул вперёд, схватил омегу за предплечье и одним грубым рывком перекинул через плечо, будто тот ничего не весил. Феликс охнул, мир перевернулся, и пол устремился вверх. Второй альфа уже выходил в коридор. — Что происходит?! — истерично выкрикнул Феликс, пытаясь вырваться, но хватка была железной. Чужие пальцы впивались в бёдра, прижимая его к плечу, словно куль с мукой. Никто не отвечал. Коридор проплывал перед глазами — уродливый, тёмный, с облупившейся краской на стенах. Где-то вдалеке хлопнула дверь, кто-то притих, заметив процессию. Никто не вмешается. Никто не поможет. Здесь каждый сам за себя. А в ушах билось собственное сердце. Оглушительно, панически, быстрее тиканья тех проклятых часов. «Неужели это конец?» Феликс смотрел на удаляющийся пол коридора и чувствовал, как ледяной холод растекается от груди к конечностям. До рассвета ещё несколько часов. Неужели он не доживёт? Неужели та мысль, что пришла в ванной, вот-вот станет реальностью? Тихая дорога. Лесополоса. Выстрел в затылок. Или что похуже. — Куда вы меня несёте?! — снова выкрикнул он, уже срываясь на отчаянный визг. — Ответьте! Я имею право знать! Тишина. Только шаги. Только холод ночного воздуха, потянувший откуда-то снизу — кажется, они спускались к подземному гаражу. Феликс зажмурился до белых кругов перед глазами и вцепился дрожащими пальцами в ткань пиджака несущего его альфы. Молиться он не умел. Поэтому просто повторял про себя, как заклинание: «Только не сегодня. Пожалуйста. Не сегодня».

🥀🥀🥀

Феликса швырнули на пол, словно мешок с картошкой. Тело глухо ударилось о ледяной мрамор, и по позвоночнику пробежала острая вспышка боли. Тонкий халат — всё, что на нём было, — едва прикрывал плечи и задрался на бёдрах, обнажая всё ещё дрожащие ноги. Холод камня мгновенно пробрался под кожу, заставляя зубы выбивать мелкую дробь. Феликс с трудом приподнялся на локтях, оглядываясь. Кабинет. Огромный, тонущий в полумраке, с высокими потолками и тяжёлыми портьерами на окнах. Единственный источник света — зелёный абажур на массивном дубовом столе. Вокруг плавал сигарный дым, слоистый, словно грозовые облака. — Феликс, куколка, — раздался прокуренный, хриплый голос. Омега вздрогнул, узнавая его мгновенно. Этот голос он слышал всего несколько раз в жизни, но забыть не смог бы. Господин Ким. Сывон — так, кажется, звали его в миру, но имя это никто не произносил вслух. Для всех в борделе он был просто Господин Ким. Глава. Хозяин. Тот, кто держит в руках жизни каждого омеги в этом месте. Пузатый альфа восседал в кожаном кресле за столом, развалившись вальяжно, по-хозяйски. В одной руке — толстая сигара, источающая приторно-сладкий, удушливый аромат. Пальцы — короткие, унизанные золотыми перстнями. Лицо — тяжёлое, с обвисшими щеками и маленькими, цепкими глазами, в которых не было ни капли тепла. — Г-господин... — голос омеги сломанно дрожал, ломаясь на слогах. Феликс, не думая, пополз к нему на коленях. Жалкий, раздавленный, он двигался через холодный пол, цепляясь дрожащими пальцами за мраморные стыки. Тонкий халат сполз с одного плеча, обнажая острый выступ ключицы. Плечи тряслись, то ли от холода, то ли от страха, то ли от всего сразу. Он полз, потому что не знал, что ещё делать. Потому что так учили: провинился — унизься, покажи покорность, моли. — Не стоит, — Господин Ким лениво вытянул руку, останавливая молебные попытки омеги подползти ближе. Жест был небрежным, почти скучающим, но Феликс замер на месте, словно наткнувшись на невидимую стену. — Ты провалился. Альфа затянулся сигарой. Кончик её вспыхнул алым в полумраке, и дым поплыл к потолку, закручиваясь в ленивые спирали. — Я... я был близок... — Феликс стал тревожно перебирать слова в голове, стараясь найти хоть что-то, за что можно ухватиться. — Он... он знал. Знал с самого начала. Пистолет... пистолет дал осечку. Я не... — Полно, — отрезал альфа, и одно это слово ударило, словно пощёчина. Феликс осёкся. Рот ещё приоткрыт, но звука уже нет. — Я не принимаю отговорки, — Господин Ким выпустил густой клуб дыма и чуть наклонился вперёд. Свет зелёного абажура упал на его лицо, делая его почти демоническим. — Ты же знаешь правила. Те, кто не может справиться с лёгкой работой, отправляются на понижение. Понижение. Феликс знал, что это значит. Из элитных комнат с шёлковыми стенами — в общий зал. От дорогих клиентов, заказывающих шампанское, — к тем, кто платит гроши и берёт грубо, не спрашивая имени. С глаз долой, с витрины — в расход. Медленное, унизительное падение на самое дно. Он уже открыл рот, чтобы снова взмолиться, но Господин Ким не дал. Альфа выдохнул новую порцию дыма и вдруг сменил тон. Чуть мягче, задумчивее, опаснее. — Ты очень красив, Феликс, — протянул он, и в его цепких глазах мелькнуло что-то, от чего омеге стало ещё холоднее, чем от мраморного пола. — И было бы несправедливо так просто тебя понижать. Пауза. Сигара чуть дрогнула в толстых пальцах. Альфа изучал скорчившуюся на полу фигуру с интересом, граничащим с чем-то совершенно иным. Феликс не дышал. Он знал этот взгляд. Так смотрят на товар, который ещё можно продать. — У меня есть для тебя другое предложение, куколка, — медленно произнёс Господин Ким. — Более... соответствующее твоим талантам. Омега смотрел на главу непонимающе. В голове — каша. Он пытался уловить суть, ухватиться за какой-то намёк в словах Господина Кима, но холод мраморного пола, страх и недосып сделали своё дело. Мысли путались, разбегались, как тараканы от света. Господин Ким заметил это замешательство и скривил губы в подобии усмешки — снисходительной, почти брезгливой. — Чего ты так лицо кривишь, куколка? — протянул он, стряхивая пепел в массивную хрустальную пепельницу. — Скажи спасибо, что я так щедр с тобой. Такое наказание... — он выдержал паузу, затянувшись сигарой, и выпустил дым тонкой струйкой в сторону омеги, — ...понять не можешь, от чего я тебя спасаю сейчас. Феликс вздрогнул. Спасает? От чего? Холодок пробежал по позвоночнику, и он инстинктивно вжал голову в плечи, ожидая продолжения. Альфа перевёл взгляд на своих подручных, всё ещё стоящих по бокам, и лениво махнул рукой. Жест был коротким, таким движением отпускают прислугу. — К дембелям его. Пусть развлекаются. Сердце Феликса рухнуло в пятки. Дембеля. Те, кто вот-вот отслужат своё и вернутся в большой мир. Самые грубые, самые голодные, самые неуправляемые. Им скидывают отбраковку — омег, которых уже не жалко. Тех, кого можно пустить по кругу до утра, и никто слова не скажет. А утром — либо лазарет, либо лесополоса. — Что? Нет... подождите... — слова вырвались сами, прежде чем Феликс успел прикусить язык. Он дёрнулся вперёд, пытаясь то ли броситься в ноги Господину Киму, то ли просто отползти, но тут же наткнулся на стену. Не физическую — ментальную. Взгляд альфы, острый, предупреждающий, резанул по нему, словно лезвие. Господин Ким нахмурился. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы воздух в кабинете стал ледяным. — Тихо, — произнёс он, и это короткое слово прозвучало весомее любой угрозы. — Ты же не хочешь, чтобы я передумал, куколка? Поверь, наказание может стать... значительно жёстче. Феликс замер. Губы ещё дрожали, но ни звука больше не сорвалось. Он понял. Понял с кристальной, тошнотворной ясностью: если он сейчас рыпнется, если издаст хоть писк — следующей остановкой будет не «казарма» дембелей. Следующей остановкой может быть та самая тихая дорога, о которой он думал в ванной. И пуля в затылке покажется милосердием по сравнению с тем, что Господин Ким может устроить перед этим. — Вот и умница, — альфа откинулся в кресле, удовлетворённый молчанием омеги. — Уведите. И проследите, чтобы он был... в форме. Дембеля не любят сломанных игрушек — сначала хотя бы. Альфы шагнули вперёд. Один грубо схватил Феликса за плечо, поднимая с пола. Второй уже открывал дверь. Омега не сопротивлялся. Ноги подкашивались, но он заставлял их идти. Маленькая, жалкая победа — уйти своими ногами, а не быть унесённым. Сзади донеслось тихое, пропитанное дымом: — Не подведи меня снова, куколка. Второго шанса не будет. Дверь захлопнулась.

🥀🥀🥀

«Казарма» дембелей (так прозвали эту комнату работники) находилась на подвальном уровне борделя — туда не спускались ни клиенты, ни обычные работники. Это место существовало словно в другом измерении: грязный бетон, тусклые лампы под потолком, затянутые проволочной сеткой, и вездесущий запах пота, дешёвого пойла и чего-то кислого, что не выветривалось годами. Феликса втолкнули в помещение и захлопнули за ним тяжёлую металлическую дверь. Лязг засова прозвучал как приговор. Омега пошатнулся, но устоял на ногах. Халат сполз с плеча окончательно, открывая россыпь проступающих синяков — следы пальцев Хёнджина на бёдрах, на запястьях. Феликс машинально запахнул ткань, пытаясь прикрыться, хотя понимал: здесь это никому не нужно. В нос ударил запах. Тяжёлый, спёртый. В большой комнате, больше похожей на барак, стояли двухъярусные койки, застеленные серым, застиранным до дыр бельём. На стенах — потёртые плакаты с полуголыми телами, пустые бутылки в углу, переполненная пепельница на перевёрнутом ящике вместо стола. Их было пятеро. Крупные, мощные альфы в расстёгнутых форменных рубашках и спущенных штанах. Кто-то лежал на койке, закинув руки за голову, кто-то сидел на корточках, лениво перебрасываясь картами. Но как только дверь открылась, все взгляды обратились к вошедшему. — О, а вот и подарочек, — протянул один из них, поднимаясь с койки. Он был самым крупным. Ростом под два метра, с бычьей шеей и мощными ручищами, покрытыми выцветшими татуировками. Лицо — грубое, с квадратной челюстью и сломанным носом — растянулось в плотоядной ухмылке. Судя по тому, как остальные расступились, давая ему пройти, он был здесь главным. — Слышал, Ким прислал. Говорит, накосячил, — хмыкнул второй, подходя сбоку. Пониже, но такой же коренастый, с сальными волосами и бегающими глазками. Он обошёл Феликса по кругу, оценивая, словно скот на рынке. — Хорошенький. Слышь, красавчик. Феликс не двигался. Тело застыло, превратилось в натянутую струну. Он смотрел перед собой, в стену, стараясь дышать ровно. В голове билась только одна мысль: пережить. Просто пережить. — Оглох? — рявкнул главный и схватил омегу за подбородок, грубо задрав голову вверх. Светлые волосы рассыпались по плечам, открывая побледневшее лицо с опухшими глазами. Альфа всмотрелся в него, и его ухмылка стала шире. — Смотрите-ка, пацаны. Это ж та самая куколка, что на сцене крутится. Элитная шлюшка. Я его знаю — Феликс, кажись. Всегда мечтал попробовать, да ценник кусался. По комнате прокатился гогот. Грубый, животный, от которого у Феликса внутри всё сжалось в тугой комок. — Ну что, куколка, — альфа отпустил его подбородок и хлопнул ладонью по щеке — не больно, скорее унизительно, — сегодня ты обслуживаешь нас. Бесплатно. Так что давай, показывай, чему тебя там, наверху, учили. — Может, не надо?.. — тихо, почти шёпотом выдавил Феликс, сам понимая тщетность этих слов. — Не надо? — альфа наигранно округлил глаза и повернулся к остальным. — Пацаны, вы слышали? «Не надо»! А нам надо. Очень надо. Новый взрыв хохота. Кто-то присвистнул. Сальный подошёл ближе и дёрнул за край халата, заставляя ткань соскользнуть на пол. Феликс остался стоять обнажённым, дрожащим, под огнём голодных взглядов. Он инстинктивно прикрылся руками, но кто-то тут же перехватил его запястья и развёл в стороны. — Не закрывайся, — прошептал сальный прямо в ухо, обдавая запахом перегара. — Мы хотим всё видеть. — Слышь, Дэк, — окликнул главного один из альф, до сих пор молча сидевший в углу. — А он ничего. Может, сначала я? Дэк — видимо, так звали бычьего альфу — лениво обернулся. — Успеешь. Первый — я. Заслужил. Он расстегнул ремень — медленно, со смаком, наслаждаясь моментом. Феликс смотрел на это и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от страха даже. От унижения. От бессилия. Дэк шагнул ближе, нависая над омегой, словно скала. От него разило потом и немытым телом. Толстые пальцы вцепились в бёдра Феликса, сжимая так, что наверняка появятся новые синяки. — Давай, куколка, — прорычал он. — Отрабатывай. Феликс зажмурился и мысленно попрощался с остатками себя прежнего.

🥀🥀🥀

Сколько Феликс пробыл в той проклятой «казарме», он не помнил. Время превратилось в вязкую, бесформенную массу — не было ни начала, ни конца, ни спасительного рассвета. Только бесконечная череда теней, звуков и боли. Всё как в тумане: грубые руки, хриплый смех, удушливый запах перегара и немытых тел, вбивающийся в ноздри, въедающийся в кожу. Чужие пальцы, не знавшие нежности. И бесконечное ожидание, когда это наконец прекратится. Теперь, лёжа на своей кровати — каким-то чудом, непонятно как он здесь оказался, — Феликс боялся пошевелиться. Тело болело целиком и полностью: от макушки до самых пяток. Мышцы ныли так, будто его переехала гружёная фура. Голова раскалывалась, где-то в висках пульсировала тупая, монотонная боль, отдающая в зубы. А щёки... щёки горели. Красные, воспалённые, со следами грубых шлепков, от которых кожа до сих пор саднила при малейшем движении. Сказать, что это был самый тяжёлый момент в его практике — значит не сказать ничего. Он убивал. Он видел, как умирают другие. Он сам отправлял людей в лесополосу — быстро, почти милосердно, выстрелом в затылок. Но это... Это было иначе. Мерзко, липко, грязно. Они не просто брали его тело — они вытаптывали душу, вбивая в грязный бетонный пол вместе с остатками гордости. Феликс медленно, превозмогая боль в каждой клеточке, сполз с кровати. Ноги еле слушались, колени подкашивались, ступни горели, будто он прошёл босиком километры по битому стеклу. Пришлось опереться о стену, чтобы не рухнуть обратно на пол. От ладони на обоях остался влажный след — то ли пот, то ли слёзы, то ли все разом. Душ. Ему нужен душ. Смыть с себя всё. Хотя бы физически. Он добрался до ванной комнаты целую вечность спустя. Каждый шаг давался с боем, каждое движение отзывалось болью где-то глубоко внутри. Тонкий халат, неизвестно кем накинутый на него, пропитался чужими запахами и прилип к телу. Феликс стянул его и перешагнул бортик душевой. Вода ударила по коже — сначала холодная, отрезвляющая, потом горячая, почти обжигающая. Он стоял под струями, уперевшись лбом в кафельную стену, и смотрел, как вода у его ног окрашивается в мутно-розовый. Феликса затошнило. Он зажмурился, сжал зубы, подавляя рвотный позыв. Не сейчас. Не здесь. Горячие струи хлестали по покрасневшим щекам, по искусанным губам, по следам чужих пальцев на бёдрах и талии. Синяки расцвели во всей красе: фиолетовые, жёлтые по краям, уродливые. Словно его использовали не как человека, а как вещь. Игрушку. Пустую оболочку. Возможно, пуля в голову была бы более милосердной. Эта мысль пришла тихо, без истерики, и от этого стало ещё страшнее. Пуля — быстрый конец. А это... это медленная, унизительная смерть. Скармливать его — лучшего, элитного, незаменимого Феликса — тупым уродам за небольшую провинность. За одну-единственную осечку. Он сполз по кафельной стене вниз и сел прямо под струями, обхватив колени дрожащими руками. Вода заливала лицо, смешиваясь с беззвучными слезами, и в этом было что-то почти очищающее. В голове — пустота. Ни мыслей о мести, ни планов побега, ни надежды. Только боль. Только усталость. Только тихое, затухающее где-то на дне души: «За что?» Ответа не было. И, наверное, не будет.