Свадебный марш в миноре

Иллюзия и жестокая реальность

В узком коридоре повисла тяжёлая, звенящая тишина. Тилл стоял неподвижно, его плечи всё ещё вздымались от тяжёлого дыхания, а капли пота медленно стекали по вискам. Взгляд Ивана, лишённый привычной маски, обжигал сильнее, чем софиты на сцене. — Ты был невероятен, — негромко нарушил молчание Иван. На его губах появилась мягкая, искренняя улыбка, а в голосе звучало такое облегчение, словно он сам только что сбросил огромный груз. Он сделал ещё полшага вперёд, сокращая расстояние. — Эта песня… Тилл, это просто вау. Ты звучишь так, будто наконец-то снял все свои оковы. Ты принял это. Понял себя. Иван слегка приподнял руку, словно по привычке хотел коснуться запястья Тилла, прочесть его бешеный пульс, но вовремя остановился. Его тёмные глаза светились надеждой, которую он больше не пытался прятать под каннамским глянцем. — Давай забудем то утро в студии, — тихо, почти умоляюще предложил Иван. — Весь этот страх, резкие слова. Это всё в прошлом. Мы можем начать сначала. Нормально. Без стен и лжи. Просто ты и я. Тилл смотрел на него. Внутри него больше не было той паники, которая едва не задушила его серым рассветом в подвале. На её место пришло холодное, пугающее спокойствие. Он медленно оттолкнулся от стены и выпрямился, убирая руки в карманы толстовки. Дистанция между ними физически не изменилась, но ментально между ними выросла непреодолимая пропасть. — Спасибо, — глухо, но отчётливо произнёс Тилл. Иван на секунду замер, уловив эту ледяную интонацию. — За песню, — пояснил Тилл, глядя Ивану прямо в глаза. — Ты действительно дал мне мощный стимул и идею. Без этой встряски я бы, наверное, так и гнил в своём творческом тупике. Ты прав, я действительно снял оковы. Но ты ошибся в одном, Иван. Тилл сделал глубокий вдох, и его голос зазвучал жёстко, без единой трещины: — Я не понял себя так, как ты думаешь. Моя ориентация, то, что произошло между нами на том диване — это не моё «просветление». Это была просто минутная слабость, ошибка, рождённая чертовым одиночеством и безысходностью. Сняв оковы, я понял совершенно другую часть себя. Я понял, что я свободен. Свободен от прошлого, от детских привязанностей, от чужого влияния. И уж точно свободен от тебя. Каждое слово Тилла падало в тишину коридора, словно осколок тяжёлого грязного льда. Улыбка медленно исчезла с лица Ивана, взгляд потемнел, а пальцы, зависшие в воздухе, судорожно сжались. — Тилл… — хрипло попытался перебить его Иван, но Тилл не позволил. — Ты ассоциируешься у меня со слабостью, паникой и хаосом, который едва не уничтожил мою музыку, — безжалостно отчеканил Тилл, делая шаг в сторону, чтобы обойти Ивана. Перед тем как толкнуть дверь к выходу на улицу, он на секунду задержался, даже не оборачиваясь. — Я благодарен тебе за толчок к этой песне. Но больше я не хочу видеть тебя в своей жизни. Никогда. Забудь этот адрес, Иван. Тяжёлая железная дверь запасного выхода распахнулась, впуская в коридор прохладный ночной воздух Итхэвона, и с глухим стуком захлопнулась за спиной Тилла. Иван остался стоять один под тусклой жёлтой лампой. Осколки чужой обретённой свободы вонзились прямо в его сердце, оставляя после себя лишь звенящую, мёртвую пустоту.

Выжженное сердце

Иван не помнил, как вернулся в зал паба. Шум «Boogie Woogie», смех, звяканье стаканов и поздравления, которые сыпались на Тилла от незнакомцев где-то у сцены, доносились до него словно сквозь толщу воды. Он сел на прежнее место в углу бара, глубже натянул кепку и просто протянул руку к первому попавшемуся стакану с крепким алкоголем. Обычно сдержанный, контролирующий каждый свой шаг и жест, сейчас Иван глушил виски один стакан за другим. Алкоголь обжигал горло, но внутреннюю холодную пустоту, оставленную словами Тилла, он залить не мог. Слова «я не хочу видеть тебя в своей жизни» эхом отдавались в голове под ритм барабанов, которые всё ещё вибрировали в памяти. Мизи и Суа, вернувшись от сцены воодушевлёнными и весёлыми, мгновенно почувствовали, что атмосфера за их столиком изменилась. Весь задор испарился, стоило им увидеть Ивана. Он сидел, подперев голову рукой, перед ним стояло уже несколько пустых бокалов, а взгляд, устремлённый в столешницу, был абсолютно стеклянным и мёртвым. Таким разбитым они не видели его никогда — даже во время самых жёстких кризисов в агентстве. — Иван?.. — Мизи осторожно коснулась его плеча, её голос так и застыл на полутоне. — Эй, что случилось? Ты куда уходил? Иван даже не повернул головы, лишь молча звякнул льдом в стакане и сделал ещё один тяжёлый глоток. Суа нахмурилась. Она перевела взгляд на дверь служебного коридора, откуда только что вышел бледный организатор концерта, а затем на Ивана. Сложив пазл в голове, она решительно отобрала у него стакан, стукнув им по столу. — Хватит пить, Чон. Живо говори, что произошло, — потребовала Суа, её голос провучал по-каннамски стально и требовательно. — Ты ушёл за кулисы? Ты видел Тилла? Это из-за него ты сейчас пытаешься превратиться в хлам? — Суа, полегче… — попыталась вмешаться Мизи, испуганно переводя взгляд с девушки на молчащего парня. — Нет, Мизи, посмотри на него! — Суа не отступала, её глаза гневно сверкнули. — Он две недели ходил как робот, скрывал, где пропадал в ту ночь под дождём, а теперь устраивает это шоу. Иван, прекрати молчать. Что он тебе сказал? Иван медленно поднял голову. Из-под козырька кепки на девушек посмотрели абсолютно тёмные, пьяные и полные невыносимой, ломающейся тоски глаза. В них больше не было глянцевого превосходства — только осколки. — Он сказал… что я для него ошибка, — хрипло, почти неразличимо произнёс Иван, и его пальцы судорожно сжались вокруг воротника толстовки. — Сказал, что снял оковы… и в его новой жизни меня нет. Мизи потрясённо прикрыла рот ладонью, а Суа на секунду застыла, поражённая тем, сколько глухой, настоящей боли было в этом признании. Жестокая правда этого вечера накрыла их троих в самом углу шумного итхэвонского паба.

Тупик для двоих

Суа со стальным стуком опустила пустой стакан Ивана на стол. В её глазах не было жалости — только холодная, деятельная злость. Она терпеть не могла, когда близкие ей люди ломались из-за чужих страхов и недосказанности. — Мизи, бери его, вызывай закрытое такси агентства и вези в его квартиру. Следи, чтобы он больше не притрагивался к алкоголю и не натворил глупостей, — скомандовала Суа, натягивая куртку. — А ты? — Мизи испуганно посмотрела на подругу, придерживая Ивана за плечо. Тот почти не реагировал, невидящим взглядом уставившись в пространство. — Суа, не надо... — А я пойду и закончу этот фарс, — отрезала она и, развернувшись, решительно направилась к выходу на залитую неоном и ночной прохладой улицу Итхэвона. Тилла она настигла в пустом переулке за углом паба. Он стоял у кирпичной стены, прижавшись к ней лбом, и пытался зажечь сигарету дрожащими пальцами. Зажигалка упорно не давала искры. — Оставь его в покое, — резко бросила Суа, останавливаясь в нескольких шагах. Тилл вздрогнул, обернулся и зло выкинул сломанную зажигалку под ноги. — Ты ещё какого хера тут забыла, Суа? Пришла читать мне нотации? — Я пришла посмотреть на труса, который прячет свой страх за красивыми словами о свободе, — Суа сделала шаг вперёд, её голос так и звенел пренебрежением. — «Минутная слабость»? «Ошибка»? Ты хоть сам веришь в то, что наговорил ему там, внутри? Иван ради тебя пошёл против агентства и своей семьи. Он вытащил тебя из твоего грёбаного ступора, а ты просто вытер об него ноги, потому что испугался того, что начал к нему чувствовать! Лицо Тилла исказилось от ярости. Он шагнул к ней вплотную, тяжело дыша, его кулаки сжались до белизны в костяшках. — Ты ничего не знаешь! — рявкнул он ей в лицо, и в его голосе наконец прорвалась та самая дикая, загнанная боль. — Думаешь, всё так просто? Пришёл идеальный мальчик из Каннама, покрутился рядом, и я должен упасть к его ногам? Мне плевать, против кого он там пошёл. Он ворвался в мою жизнь, перевернул всё вверх дном, заставил меня сомневаться во всём, во что я верил годами! Я не просил его об этом! Да, я написал песню, да, я вышел на сцену. Но это моя жизнь и мой выбор. И я не собираюсь быть для него очередной красивой игрушкой или средством для бунта против его богатых родственников! — Он никогда не относился к тебе как к игрушке, идиот, — тихо, но с леденящим презрением ответила Суа. — Но ты слишком слеп и зациклен на своей мнимой независимости, чтобы это увидеть. Оставайся в своей гордой темноте, Тилл. Только не удивляйся, когда поймёшь, что твоя новая «свобода» — это просто одиночная камера. Она развернулась и пошла прочь, чеканя шаги по мокрому асфальту. Тилл остался стоять один в холодном переулке. Изнутри его жгла ярость, смешанная с удушающей, горькой пустотой. Разговор не принёс облегчения никому из них — он лишь глубже вбил клиновидный осколок в этот окончательный разрыв.