Свадебный марш в миноре

Осколки Каннама

Полдень следующего дня встретил Каннам привычным удушающим зноем и шумом автострад, но в просторной, залитой холодным светом квартире Ивана царила мёртвая, звенящая тишина. Иван стоял перед огромным зеркалом в прихожей, механически застёгивая пуговицы на манжетах свежей белоснежной рубашки. Физическое похмелье после вчерашней ночи в Итхэвоне отзывалось глухой болью в висках, но оно было ничем по сравнению с леденящей, выжженной пустотой в груди. На его лице не осталось и следа от вчерашней слабости. Он медленно вернул на место свою привычную маску — безупречную, высокомерную, непроницаемую для чужих глаз. Взгляд Чона был абсолютно стеклянным. Дверной замок негромко щёлкнул, и в прихожую вошла Суа. Она даже не сняла солнцезащитные очки, лишь окинула Ивана внимательным, оценивающим взглядом. Она видела, чего ему стоит эта идеальная осанка. — Менеджеры уже оборвали мне телефон, — без предисловий сказала Суа, проходя в гостиную. — Через час у нас съёмка для нового кампейна. Ты готов? — Да, — коротко отрезал Иван. Его голос звучал ровно, пугающе бесстрастно. Он поправил воротник и повернулся к ней. — Машина внизу? Суа помедлила, а затем опустила очки на переносицу, строго посмотрев на него. — Я видела Тилла вчера. После того как Мизи увезла тебя. Пальцы Ивана на мгновение замерли на ремне часов, но он тут же справился с собой. Его лицо не дрогнуло ни на один миллиметр, лишь взгляд стал ещё темнее. — Я нашла его в переулке и высказала всё, что думаю о его трусости и этой мнимой независимости, — продолжала Суа, скрестив руки на груди. — Он в ярости. Твердит, что ты ворвался в его жизнь и разрушил всё, к чему он привык. Что он не собирается быть твоей игрушкой. Иван, он просто... — Замолчи, Суа, — тихо, но со стальной, леденящей угрозой перебил её Иван. Суа осеклась, поражённая тем, сколько скрытой силы и боли было в этом тихом приказе. Иван сделал шаг к ней, и в его глазах на секунду вспыхнуло то самое дикое, раненое пламя. — Больше никогда. Слышишь? Никогда не вмешивайся в это, — отчеканил он каждое слово. — Тилл абсолютно чётко выразился вчера за кулисами. Он снял оковы. Он написал свою песню. И он потребовал, чтобы я исчез. Я выполню его просьбу. Иван отвернулся к окну, глядя на панораму Сеула, раскинувшуюся внизу. Его кулаки сжались в карманах брюк. Тилл хотел свободы? Тилл хотел доказать, что Иван для него — лишь минутная ошибка и хаос? Что ж. Иван Чон докажет ему, что умеет вычеркивать людей из жизни с корнем. Он вернётся на свой пьедестал в Каннаме. Он станет ещё холоднее, ещё недосягаемее, чтобы этот подвальный мальчишка подавился своей гордостью. — Поехали на съёмки, — бросил Иван, проходя мимо замолчавшей Суа к выходу. — Нам нельзя опаздывать.

Гордое одиночество

В подвале Тилла тускло горела одиночная лампа над микшерным пультом. На экране монитора без остановки обновлялись графики стриминговых платформ: трек «흉터 - 재생» продолжал уверенно ползти вверх по инди-чартам. Телефон вибрировал от уведомлений и сообщений с предложениями о новых выступлениях, но Тилл даже не притрагивался к нему. Он сидел на диване, закинув ноги на журнальный столик, и лениво перебирал струны отключенной электрогитары. Звук выходил сухим, тихим и глухим. Железная дверь наверху со скрипом отворилась. Тилл даже не повернулся, когда по бетонной лестнице спустилась Мизи. Она несла в руках пакет с едой из круглосуточного магазина — её привычный способ проявить заботу. — Привет, — мягко сказала она, опуская пакет на стол и внимательно всматриваясь в его осунувшееся лицо. — Я принесла твои любимые сэндвичи. Поздравляю с релизом, Тилл. О твоём выступлении в Итхэвоне до сих пор говорят в соцсетях. Ты был... невероятным. — Угу, спасибо, — буркнул Тилл, не переставая дёргать струну. На его лице не было ни капли радости от долгожданного успеха. Мизи вздохнула и присела на край стула напротив него. Напряжение между ними можно было резать ножом. — Тилл... — осторожно начала она, сцепив пальцы в замок. — Суа рассказала мне, что произошло после концерта. Точнее, она мало что рассказала, но... мы увозили Ивана из паба, и он был сам не свой. Он никогда так не пил. Что между вами случилось за кулисами? Гитара в руках Тилла резко замолчала. Он опустил гриф и посмотрел на Мизи тяжёлым, колючим взглядом. — Ничего, что тебя касалось бы, Мизи, — жёстко отрезал он. — Я просто расставил точки над «i». Объяснил парню из Каннама, где его место, и попросил больше не лезть в мою жизнь. — Но зачем так жестоко? — в голосе Мизи послышались упрёк и искреннее непонимание. — Иван, конечно, бывает невыносимым, но он действительно помог тебе, когда ты не мог писать. Он ведь не заслужил, чтобы... — Да откуда тебе знать, что он заслужил, а что нет?! — Тилл резко поднялся с дивана, едва не опрокинув гитару. В его голосе вспыхнула привычная защитная агрессия. — Вы все видите в нём какую-то жертву! А то, что он ворвался сюда, перевернул мою голову наизнанку, заставил меня сомневаться в самом себе — это нормально?! Я не просил его ломать мою жизнь! Да, я благодарен ему за толчок к песне. Но я вернул свой голос. Я защитил свою свободу. И я избавился от того, кто тянул меня на дно и сеял во мне панику. Я поступил правильно, ясно?! Тилл тяжело дышал, уставившись на подругу, словно ожидая, что она начнёт спорить. Но Мизи не стала кричать в ответ. Она лишь медленно поднялась со своего места, с грустной и понимающей улыбкой глядя на его сжатые кулаки. Она видела эту агрессию насквозь — Тилл всегда орал громче всего именно тогда, когда пытался убедить самого себя в собственной правоте. — Хорошо, Тилл, — тихо сказала она, направляясь к лестнице. — Если ты считаешь, что быть абсолютно одному в этой сырости — и есть свобода, то празднуй свою победу. Рада, что песня получилась. Она ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Тилл остался стоять посреди подвала. Сигналы телефона продолжали вспыхивать в темноте, напоминая об успехе, но внутри него не было ничего, кроме железобетонного, упрямого и злого убеждения: он всё сделал правильно. Он защитил себя. И точка.

Взгляд из темноты

Прошло около недели. Ночной Сеул жил своей привычной лихорадочной жизнью, переливаясь миллионами неоновых вывесок. Тилл шёл по тротуару одной из тихих, но дорогих улочек неподалёку от центра, пряча руки в карманы куртки. Его трек продолжал вируситься, музыкальные паблики писали о «новом прорыве в инди-сцене», но сам он чувствовал лишь глухую, зудящую скуку. Ему нужно было просто пройтись, чтобы выветрить из головы душный подвальный воздух. Внезапно его внимание привлекла вспышка фар. У входа в закрытый, дорогой ресторан припарковался премиальный тонированный седан. Вокруг него уже суетились пара менеджеров и фотограф с камерой на ремешке — типичная свита для каннамских звёзд. Тилл инстинктивно замедлил ход, остановившись в тени раскидистого дерева на противоположной стороне улицы. Задняя дверь машины распахнулась, и из салона вышел Иван. Тилл едва заметно напрягся, его взгляд намертво приковало к знакомому силуэту. Иван выглядел безупречно. На нём было строгое дизайнерское пальто, идеально уложенные волосы, а на лице застыло то самое холодное, высокомерное и недосягаемое выражение, которое Тилл так часто видел на рекламных баннерах. Никаких следов недавней слабости, никакого алкогольного похмелья или разбитого взгляда. Абсолютный, идеальный робот из Каннама. Из ресторана навстречу ему вышла группа стильно одетых людей — судя по всему, коллеги по крупной глянцевой съёмке или важные спонсоры. Иван вежливо, но отстранённо улыбнулся кому-то из них, отвечая на приветствие. Затем одна из девушек-моделей что-то весело сказала ему, и Иван, коротко усмехнувшись, легко и непринуждённо приобнял её за плечи, увлекая всю компанию внутрь заведения. Они прошли всего в каких-то двадцати метрах от того места, где стоял Тилл. Заметил ли Иван его? Нет. Он даже не повернул головы в сторону тёмной аллеи. Его взгляд скользнул мимо, словно Тилла — парня, с которым они делили одну студию, одну безумную ночь и рваное дыхание за кулисами — вообще никогда не существовало в его вселенной. Иван вычеркнул его с корнем, в точности выполнив приказ. Двери ресторана закрылись, отсекая блеск софитов. Тилл остался стоять в темноте противоположной стороны улицы. В его груди, прямо под рёбрами, вдруг заворочалась глухая, тёмная и совершенно необъяснимая злость. Его задело то, как легко Иван вернулся к своей идеальной жизни. Тилл резко развернулся и зашагал обратно к своему подвалу, упрямо сжимая кулаки в карманах. «Всё правильно, — злобно прокручивал он в голове, пытаясь заглушить странный укол где-то внутри. — Я вычеркнул его, он вычеркнул меня. Он вернулся в свой фальшивый Каннам, я остался в своей музыке. Я поступил абсолютно правильно. Мне плевать». Тилл возвращался в свою бетонную коробку, скованный железной уверенностью в собственной правоте. Он ещё абсолютно не понимал, что эта его «правота» — всего лишь иллюзия, а внутри него уже начала медленно, но верно разрастаться самая опасная и болезненная ловушка.