Свадебный марш в миноре

Безмятежность

Следующие несколько дней в Гурёне прошли в странной, почти нереальной тишине. Деревня словно решила дать им небольшую передышку после всего хаоса. Утро начиналось с пения птиц и запаха хвои, днём солнце прогревало старый деревянный дом, а вечера они проводили на веранде, глядя, как солнце медленно тонет за лесом. Тилл и Иван постепенно вживались в новый ритм. Утром они вместе готовили простой завтрак на старой плите, днём занимались домом — чинили что-то, убирали пыль, ходили в небольшой магазинчик на окраине деревни за продуктами. Иван, который всю жизнь жил в роскоши, с удивлением обнаружил, что ему нравится эта простота: колоть дрова, носить воду из колодца, сидеть на крыльце с кружкой чая. Тилл иногда посмеивался над его неловкостью, но в этих шутках уже не было прежней колкости — только тёплая ирония. По вечерам они много разговаривали. О музыке, о прошлом, о том, чего боятся. Иногда просто молчали, сидя рядом. Иван начал играть на старой акустической гитаре, которую нашёл в доме, — неумело, но с искренним желанием. Тилл слушал, иногда поправлял, и в такие моменты между ними возникала особенная, тихая близость. Однажды вечером они лежали на веранде на старом пледе. Небо было усыпано звёздами — такими яркими, каких в Сеуле никогда не увидишь. Тилл положил голову на грудь Ивана, слушая ровное биение его сердца. — Странно, — тихо сказал он. — Я думал, что буду сходить с ума без города. А здесь… здесь впервые за долгое время не хочется никуда бежать. Иван провёл пальцами по его волосам. — Я тоже. Я всю жизнь думал, что без Каннама я — никто. А оказалось, что без тебя я — никто. Они поцеловались — медленно, нежно, без вчерашней ярости. В этом поцелуе было больше спокойствия и усталой нежности, чем страсти. Тилл почувствовал, как внутри него что-то наконец начинает оттаивать. Иван тоже расслабился, обнимая его крепче. Но даже в эти спокойные дни где-то на краю сознания уже витало беспокойство. Телефон иногда ловил сигнал, и Суа присылала короткие сообщения. Пока ничего критического, но оба понимали: это затишье — временное. Семья Чон не собиралась просто так отпустить своего главного наследника. Однако пока они позволяли себе наслаждаться этими редкими днями покоя. Деревня Гурён стала для них маленьким островком, где можно было просто быть вместе — без масок, без камер, без постоянного страха.

Первая трещина

На четвёртый день затишье закончилось. Вечером, когда они вернулись с небольшой прогулки по лесу, телефон Ивана снова поймал сигнал. Он зазвонил — коротко и настойчиво. Иван взглянул на экран и слегка побледнел. Сообщение было от Суа. Тилл заметил изменение в его лице и сразу напрягся. — Что там? Иван молча протянул телефон. Текст был жёстким и прямым: «Дядя в бешенстве. Он уже связался с адвокатами и прессой. Готовит заявление, что ты был похищен или шантажирован. Также начал процедуру лишения тебя прав на наследство и блокировки всех счетов. Че Вон держит оборону, но надолго её не хватит. Если не появитесь в течение недели — они объявят вас в розыск. Будьте осторожны. Я на вашей стороне, но ситуация очень серьёзная.» Тилл прочитал сообщение дважды. Его челюсть сжалась, пальцы крепче обхватили телефон. — Похищен? — процедил он сквозь зубы. — Они серьёзно решили сделать из меня преступника? Иван сидел молча, глядя в одну точку. Его лицо стало привычно холодным — той самой маской, которую Тилл так ненавидел. — Это ожидаемо, — тихо сказал Иван. — Я знал, что он не сдастся просто так. Тилл резко встал, отходя к краю веранды. — Ожидаемо?! — голос сорвался. — Твой отец хочет объявить меня похитителем, а ты говоришь «ожидаемо»? Ты до сих пор думаешь, что можешь остаться в стороне? Что всё как-нибудь само рассосётся? Иван тоже поднялся. В его глазах мелькнула усталость и раздражение. — Я не думаю, что всё рассосётся. Но ты тоже должен понять — я не могу просто взять и отрезать себя от всего за один день. Это не только деньги. Это репутация, контракты, люди, которые работали со мной годами. Тилл повернулся к нему, глаза горели злостью и болью. — А я? Я уже отрезал себя от всего. От подвала, от музыки, от нормальной жизни. Я сделал это ради тебя. А ты до сих пор говоришь «я не могу». Сколько ещё ты будешь разрываться между мной и своей семьёй, Иван? Сколько раз ты будешь возвращаться к ним в голове? Иван сделал шаг ближе, голос тоже стал жёстче: — Я не возвращаюсь! Я здесь, с тобой. Но ты требуешь от меня невозможного. Ты хочешь, чтобы я сжёг всё за одну ночь и улыбался при этом. А я боюсь, Тилл. Боюсь, что если я всё потеряю, то в итоге потеряю и тебя тоже. Тилл горько усмехнулся. — Тогда, может, не стоило бежать за мной? Может, стоило остаться в своём Каннаме и играть идеального сына? Слова повисли в воздухе тяжело и болезненно. Между ними снова возникла та самая трещина — глубокая, болезненная, которую они так и не успели до конца залечить. Иван молчал. Его руки сжались в кулаки. Тилл отвернулся, тяжело дыша, пытаясь сдержать нахлынувшую волну ревности и отчаяния.

Решение и единство

Ночь опустилась на Гурён тяжёлая и звёздная. После ссоры они долго молчали. Тилл сидел на ступенях веранды, обхватив голову руками. Иван стоял у перил, глядя в тёмный лес. Между ними висело тяжёлое, гнетущее молчание, которое оба боялись нарушить. Наконец Иван первым подошёл ближе. Он медленно опустился рядом с Тиллом на ступеньки, но не касался его. Просто сидел рядом. — Я не хочу выбирать, — тихо сказал он. — Но если придётся… я выберу тебя. Я уже выбрал. Тилл медленно поднял голову. В его глазах всё ещё тлела боль. — Тогда перестань оглядываться назад. Каждый раз, когда приходит сообщение от Суа или упоминание о твоей семье, ты снова становишься тем самым Чоном Иваном из Каннама. Я не могу так. Я не могу постоянно ждать, когда ты снова исчезнешь. Иван повернулся к нему. В лунном свете его лицо выглядело усталым, но решительным. — Я не исчезну. Больше нет. — Он взял Тилла за руку, крепко сжимая пальцы. — Завтра я напишу Суа. Скажу, чтобы она передала отцу: я не вернусь. Я отказываюсь от всего. От наследства, от контрактов, от имени — если понадобится. Я готов начать с нуля. С тобой. Тилл долго смотрел на него. Потом медленно кивнул и притянул Ивана к себе. Они обнялись крепко, почти отчаянно. В этом объятии не было страсти — только усталость, страх и глубокая, выстраданная нежность. — Я боюсь, — тихо признался Тилл ему в плечо. — Боюсь, что они найдут нас. Боюсь, что ты пожалеешь. — Я уже жалею только об одном, — ответил Иван, — что не сделал этого раньше. Они сидели так долго, обнявшись на старых деревянных ступенях. Лес вокруг шумел тихо и спокойно. Звёзды светили ярко. В этот момент они почувствовали себя по-настоящему вместе — не просто сбежавшими, а выбравшими друг друга несмотря ни на что. Но оба понимали: это решение стало точкой невозврата. Семья Чон теперь точно не остановится. Война только начиналась. Однако этой ночью, под тихий шелест деревьев и далёкое уханье совы, они позволили себе поверить, что смогут выстоять. Вместе.