Зверь Третий — Мор

      Конец сентября принёс в Аль-Сарай первый настоящий холод.       Не сырой, промозглый, пахнущий дождём и прелой листвой, как в Ровере. Здесь холод был другим: сухим, резким, как удар открытой ладонью. Ночью он опускался на степь, скручивал травинки инеем, делал звёзды острее и ярче. Днём солнце ещё грело, но в тени уже стояла та особая прозрачная дымка, которую Киран за прошедший месяц научился узнавать по запаху.       Он стоял на верхней галерее крепости Кара-Таш и смотрел на степь.       Внизу, во дворе, тренировались воины Замира. Хотя «тренировались» — не точное слово. Они сражались. По-настоящему, с полной отдачей, с синяками и разбитыми губами. Замир не держал при себе людей, которые не умели воевать, а тех, кто умел, заставлял делать это лучше.       Киран наблюдал за ними с прищуром, оценивая. За месяц он изучил каждого из пятидесяти с лишним человек, что составляли постоянный гарнизон Кара-Таша. Знал, кто берёт саблей, а кто луком. Знал, кто хорош в плотном строю, а кто предпочитает работать в одиночку. Знал их привычки и слабые стороны.       Нога ныла. Особенно после лестниц.       Он потёр бедро сквозь ткань штанов привычным жестом, который уже стал рефлексом. Кость срослась, рана затянулась, но что-то внутри осталось. Какая-то пустота в движении. Когда он ставил ногу, она слушалась, но с чуть заметным опозданием, словно между желанием и действием появилась крошечная пауза, которой раньше не было. Кубат, правая рука главаря мятежников, говорил, что это пройдёт. Замир ничего не говорил, просто смотрел, как Киран двигается, и иногда кивал то ли одобрительно, то ли задумчиво, распознать было невозможно.       Хромота осталась. Небольшая. Он почти не думал о ней, пока не спускался по каменным ступеням или не ускорялся, и тогда нога напоминала о себе странным несоответствием между тем, что он хотел сделать, и тем, что получалось.       Со двора донёсся резкий короткий крик и смех. Двое воинов возились на земле. Киран разглядел Арана, рослого парня с рыжей бородой, которого Кубат сегодня утром ставил в пару к молодому Рамину, что явно одержал верх.       Киран усмехнулся. Неплохо.       Он оттолкнулся от парапета и двинулся к лестнице. Нога отозвалась тупым толчком при первом шаге вниз. Он не замедлился. Просто перенёс вес чуть иначе, как научился за эти недели, и продолжил спускаться.       Библиотека Кара-Таша занимала несколько комнат в северном крыле крепости.       Когда Замир впервые показал её Кирану, тот ожидал увидеть что-то вроде пыльного чулана с несколькими свитками. Он ошибся. Комнаты были просторными, хотя и тёмными, с узкими окнами, выходящими на глухую стену, заставленными полками из тёмного дерева, на которых стояли и лежали книги, свитки, связки папируса. Некоторые были помечены бирками, написанными аккуратным почерком. Большинство — нет.       Замир собирал это годами.       Он сам это признавал, когда объяснял Кирану, где что находится. Как охотник собирает следы: увидел что-то интересное — взял. Услышал историю от старика в какой-нибудь далёкой деревне — записал. Его люди, разъезжавшие по степям Аль-Сарая, имели приказ: если встретят что-нибудь старое и касающееся времён до ханства, непременно привезти в Кара-Таш.       Старый Ерлан, кам Замира, знал эту библиотеку лучше, чем сам Замир.       Киран нашёл его там же, где находил каждый вечер: в маленькой угловой комнате, которую Ерлан называл «тёплым углом», потому что здесь проходила каминная труба, и зимой в этом месте было значительно теплее, чем в остальной крепости. Старик сидел на низкой скамье, обложившись свитками. Перед ним горели три свечи. В комнате пахло сандалом и ещё чем-то сладким. Ерлан постоянно жевал какие-то травяные шарики, которые он сам же и готовил, и которые называл просто «для памяти».       — А, — сказал Ерлан, не поднимая головы. — Опоздал.       — На четверть часа.       — У меня дряхлые колени. Я прихожу раньше, чтобы согреться. Если ты придёшь вовремя, мои колени будут страдать.       Киран без лишних слов сел напротив него на вторую скамью и взял свиток из стопки, приготовленной на краю стола. Каждый вечер они договаривались, что именно будут читать следующей ночью. Иногда Ерлан составлял этот список сам. Иногда Киран просил конкретное, например, что-нибудь о любых упоминаниях Вихря.       Но чаще всего это был Ерлан.       — Нашёл сегодня ещё один текст, — старик указал на отдельный свиток, лежащий чуть в стороне. — Из Кантригара. Торговец привёз лет двадцать назад. Старая легенда.       Киран потянулся к свитку.       — Подожди, — Ерлан поднял ладонь. — Ты ищешь Зверя уже месяц, но я до сих пор не понимаю, как старые легенды помогут ему вернуться.       Киран опустил свиток на колени.       — Если Вихрь когда-то оказался способен принять человеческую форму, — сказал он Ерлану. — Он может это сделать ещё раз.       Ерлан смотрел на него долго. Свечи мигнули.       — Ты думаешь, старые легенды помогут найти способ? — старик почесал блинную бороду.       — Да.       Ерлан снова помолчал. Потом потянулся к свитку из Кантригара.       — Тогда давай читать.       Утром Киран тренировался с Кубатом.       Он был раньше ак-бегом при ханском дворе. Одним из лучших, судя по тому, как он двигался. Переход к Замиру произошёл несколько лет назад по причинам, которых Кубат не обсуждал, а Киран не спрашивал. За месяц он усвоил, что в Кара-Таше не принято лезть с вопросами в прошлое людей. Ты здесь, значит, здесь. А зачем — уж твоё дело.       Кубат был ровесником Кирана, высоким, как многие сарайцы, и плотным, носил волосы, собранные на затылке в высокий хвост, из которого выбивалось несколько тонких кос. Он бился коротким прямым мечом, что было нетипично для сарайца, предпочитающего саблю, и достиг в этом такого мастерства, что Киран в первый же день схватки понял: перед ним человек, у которого стоит многому поучиться в технике. Хотя меч никогда не был оружием Кирана.       Они дрались на деревянных клинках.       Кубат настаивал на этом.       — Настоящее оружие убивает, — говорил он, — а мёртвый воин не учится.       Сегодня с утра Киран провалил третий выпад подряд, потому что нога подвела, опора сместилась на полпальца позже, чем надо. Кубат ударил его по плечу, обозначая, что мог бы ударить в горло.       — Стой, — сказал Кубат.       Они остановились.       — Ты снова думаешь о ноге, когда двигаешься.       — Я не думаю о ноге.       — Врёшь. Ты думаешь о том, что нога думает. Ты ждёшь, когда она решит сделать что-то не то. Это хуже, чем больная нога.       Киран стиснул деревянный клинок.       — Понял.       — Нет, ещё не понял. — Кубат опустил своё оружие и прошёл к каменному краю тренировочного двора. Сел. Кивнул Кирану. — Сядь.       Киран сел рядом. Нога отозвалась коротким тупым напоминанием.       — Когда мой учитель лишился пальца, — начал Кубат без предисловий, — он три месяца не мог бросить нож прямо. Не потому, что рука была слабой. Потому что он каждый бросок думал о пальце, которого не было. Ждал, что что-то пойдёт не так. Это мешало ему больше, чем отсутствие пальца.       Киран молчал.       — Потом он перестал думать. Просто бросал. И стал бить точнее, чем до потери.       — Красивая история.       — Правдивая история, — Кубат посмотрел на него спокойно, и его ладонь легла на бедро Кирана ровно в том месте, где под одеждой прятался шрам. — Твоя нога работает. Немного иначе, чем раньше. Научи себя работать с этой ногой, а не ждать, когда она снова станет прежней.       Киран посмотрел на двор. Утреннее солнце лежало на камнях косыми полосами. Вдали, над степью, небо было белёсым, почти молочным.       — Хорошо, — сказал он.       — Вставай. Ещё раз.       Вечером, перед тем как спуститься к Ерлану, Киран заходил в свою комнату.       Это была одна из лучших комнат в крепости. Замир выдал ему её без каких-либо разговоров, просто распорядился и всё. Небольшая, с одним окном, выходящим в сторону степи. Камин, который топили по ночам. Кровать, стол, скамья.       И сумка Ландри, стоявшая у стены.       Он не убирал её, не прятал. Просто поставил там и больше не трогал первые две недели. Потом начал открывать с осторожностью, как открывают что-то, что может оказаться чем угодно. Вытаскивал по одной вещи, изучал, клал обратно.       Книги. Их было пять. Четыре на языках, которые Киран не знал совсем. Он показал их Ерлану, тот опознал три: один был на старосарайском наречии, один на языке восточных горных племён, один на мёртвом языке Орвелина. Пятая книга была без переплёта, в листах, скреплённых кожаным шнуром. Текст на роверском, но почерк плотный, мелкий, и Кирану пришлось привыкать к нему несколько дней. Он читал её вечерами, иногда вслух, чтобы лучше понять.       Это были записи Ландри. Или того, кем Ландри был.       Датировки не было. Имён не было. Только наблюдения, выкладки, формулы Узоров, длинные последовательности символов, часть из которых Киран не мог прочесть вообще, и иногда короткие пометки на полях, явно добавленные позже другим нажимом пера.       Одна из таких пометок Киран перечитывал несколько раз.       «Узор держится на присутствии. Не на правилах. На том, что рядом есть живое, и оно готово держать. Если живое уходит — уходит и форма. Если живое остаётся — форма может остаться тоже».       Рядом был нарисован символ. Тот же, что Киран видел на некоторых чертежах. Не Узор Источников. Что-то другое, более простое на вид — спираль, уходящая вверх, но при этом Ерлан сказал, когда Киран показал ему, что это куда более сложное по природе.       — Судя по всему, это знак Зверя, или Его имя, — сказал Ерлан тогда.       — Он упоминал как-то имена, — сказал Киран.       — Значит, и у Вихря есть свой Знак, — согласился Ерлан. И посмотрел на Кирана так, как смотрят на человека, которому предстоит очень долгий путь. — Иди спать. Завтра поговорим больше.       Сегодня Замир пришёл к Ерлану сам.       Это было редкостью. Обычно Замир появлялся в библиотеке раз в несколько дней, чтобы посмотреть, что нашли, задать один-два вопроса и уйти. Он не вмешивался в поиски напрямую, но и не исчезал совсем.       Сейчас он вошёл без предупреждения, просто открыл дверь и сел на свободную скамью.       — Послание из Ровера, — сказал он Кирану.       Киран поднял голову от текста.       — Элоди.       Киран знал, что Элоди отправилась в Ровер.       Она написала ему ещё из Дрогоса, правда, коротко: «Уезжаю. Замир позаботится о тебе. Он умеет держать слово. Верь ему. Как только найду что-то полезное, напишу тебе. Жди».       И всё. Никаких объяснений, никаких подробностей. Он не обиделся. Это было в её духе.       — Она, — Замир вытащил из-за пазухи сложенный лист и положил на стол перед Кираном.       Киран взял письмо.       Аккуратный почерк Элоди он узнал сразу по маленькими закрытым петлям на буквах. Такой почерк бывает у людей, которых учили писать долго и строго, но которые потом писали так много и так быстро, что выработали что-то своё поверх заученного.       Он начал читать.

«Кирану. Из монастыря Ордена Вечной Книги, Ровер, 14 день девятого месяца.

Я добралась без происшествий, если тебя это интересует. Дорога заняла двенадцать дней. На восточном тракте пришлось делать крюк.

Монастырь большой. Больше, чем я ожидала, хотя я была здесь однажды, давно, с отцом. Тогда мне было десять лет и меня больше интересовали голуби на крыше, чем содержимое хранилищ. Теперь интересует содержимое.

Брат Одвин, архивариус, оказался человеком разумным. Это редкость среди архивариусов, поверь мне. Большинство из них относятся к своим библиотекам примерно так: сидят сверху на книгах и никого не подпускают. Одвин другой. Он считает, что знание должно работать, а не лежать. Мы поладили.

Я провела здесь уже десять дней. Вот что я нашла.

Первое. В закрытой части библиотеки, куда обычно не пускают никого, кроме братьев Ордена, есть раздел, который каталогизирован как «Свидетельства о явлениях». Одвин объяснил, что Орден собирал эти тексты несколько веков подряд: любые записи очевидцев о чём-либо, что не поддавалось обычному объяснению. Большинство из них чепуха. Говорящие рыбы, чудесные исцеления, голоса из колодцев. Но среди них есть другое.

Я нашла семнадцать старых переведённых с орвелианского текстов с прямым упоминанием существа, которое авторы называют «дух бури». Описания разные, но в них есть одно общее: существо появляется в человеческом облике, существует какое-то время рядом с людьми, иногда даже годами, а потом уходит.

Я переписываю их сейчас. Пришлю при следующей оказии, потому что гонец Замира уходит сегодня, у меня нет времени закончить.

Второе. Самый старый из найденных текстов, который Одвин датирует примерно четырьмястами годами, написан монахом по имени Корвус. Он описывает встречу с существом, которое называет просто «Ветром в человеческом платье». Корвус провёл с ним несколько недель, записывая разговоры. Я прочла всё.

Киран, есть ещё одна вещь, о которой я должна тебе написать сразу, не дожидаясь остального.

В монастыре появился один человек, который ищет нечто похожее. Я не знаю пока, кто она и зачем здесь. Но она приходила к Одвину с теми же вопросами, что и я. Где-то за неделю до моего приезда. Одвин сказал, что незнакомка была молодой, хорошо одетой, со странным акцентом. Одвин ей отказал. Что-то в ней ему не понравилось, он не объяснил, что именно.

Я пишу тебе об этом, потому что совпадения мне не нравятся.

Ещё буду здесь не меньше месяца. Пиши.

Элоди.

P.S. Кристиан передаёт привет.

P.S.S. Не делай ничего глупого, пока я не пришлю остальное. Обещай».

      Киран дочитал, сложил письмо и некоторое время смотрел на стол.       В комнате было тихо. Ерлан не шевелился. Старик умел ждать с таким терпением, что иногда казалось, он просто выключается так, как гаснет свеча.       — Ветер в человеческом платье, — произнёс Киран вслух.       Ерлан поднял голову.       — Это из письма?       — Да. — Киран положил лист на стол перед стариком. — Прочти.       Ерлан взял письмо и читал долго. Медленно, беззвучно шевеля губами на некоторых местах. Потом опустил на колени.       Помолчал.       Киран откинулся к стене и тоже молчал. Где-то в крепости хлопнула дверь. Снаружи, за узким окном, ветер гнал что-то по двору: сухой листок, или ветку, или просто степную пыль.       — Вихрь — это много, — сказал Ерлан наконец. — Это очень много сразу. Сила, пространство, что-то, у чего нет имени на нашем языке. Человек — это мало. Человек — это ограничение. — Он поднял взгляд на Кирана. — Сила должна быть разделена.       Тишина.       — Ты говоришь об Источниках, — сказал Киран.       — Я говорю о том, что ваша роль до сих пор неясна до конца. Как и связь с Вихрем.       Старик посмотрел на него долго.       Киран не ответил.       Конный выезд Замир назначил на раннее утро.       Кубат разбудил его ещё до рассвета, постучав в дверь два раза, и, не дожидаясь ответа, ушёл. Киран оделся в темноте, натянул плотный бешмет, кожаные штаны, сапоги. Взял саблю по привычке, которую успел выработать за этот месяц.       Во дворе уже стояли четверо воинов с лошадьми. Кубат проверял подпругу своего коня, не глядя на Кирана.       — Этот гнедой красавец твой, — его глаза сверкнули.       Рыжий был небольшим, крепким, с умными тёмными глазами. Он покосился на Кирана и не двинулся с места, что можно было считать хорошим знаком. Пугливая лошадь в степи была бы лишней проблемой.       Киран взялся за луку седла, поставил левую ногу в стремя и поднялся. Нога на мгновение напомнила о себе, когда он перенёс вес. Он не стал об этом думать. Выровнял посадку. Конь переступил копытами и замер.       Кубат посмотрел на него. Коротко, оценивающе.       — Хорошо, — сказал он. И тронул своего коня.       Они выехали через северные ворота в серый предрассветный холод.       Киран ехал рядом с Кубатом молча.       Солнце появилось, когда они отъехали на час от крепости.       Степь открылась сразу, как только рассвело: бесконечная, плоская, переходящая на севере в едва различимую темень каких-то далёких холмов. Высокая пожухлая трава шелестела под ветром. Над головой светилось небо, чистое и холодное, без единого облака.       — Пустишь рысью? — спросил Кубат.       — Да.       — Тогда сначала шагом. Покажи мне шагом.       Киран подчинился. Они проехали так ещё минут десять, Кубат смотрел за тем, как Киран держит посадку, как распределяет вес, как нога лежит в стремени.       — Правое стремя укоротить, — сказал Кубат наконец.       — На сколько?       — Два пальца. Дай.       Кубат остановил коня, слез, подошёл к Кирану и, не дожидаясь приглашения, переделал стремя. Киран поставил ногу снова. Что-то сразу встало иначе и намного правильнее.       — Попробуй, — сказал Кубат.       Они пустили лошадей рысью.       Нога не болела. Почти не болела. Поправка в стремени сняла часть нагрузки, перераспределила её, и тело перестало выравнивать то, что выравнивать было не надо. Киран выдохнул и поймал ритм. Гнедой шёл ровно, охотно, и на секунду Кирану показалось, что прошлого месяца не было, что он просто едет, как ездил всегда, на хорошем коне в холодное утро.       Потом рысь перешла в галоп, и думать стало некогда.       Вернулись они уже днём.       Кубат спешился первым, бросил поводья конюху и кивнул Кирану:       — Завтра то же самое. Послезавтра уже с мечом.       — Договорились.       Киран отдал гнедого конюху, похлопал его по шее и пошёл в крепость.       В северном крыле его поймал один из воинов, молодой парень Айзар, у которого была привычка говорить быстро и смотреть немного в сторону, когда обращался к кому-то старше.        — Бек-аге, — сказал он, — вас Замир-бей ищет.       — Где он?       — В большом зале.       Большой зал Кара-Таша был именно тем, чем назывался: просторным, с высоким потолком, с длинным столом посередине, за которым Замир собирал людей, когда надо было говорить со всеми сразу. Стены были увешаны картами и оружием вперемешку. Замир, кажется, не проводил между ними принципиальной разницы.       Сейчас Замир стоял у карты в одиночестве. Спиной к двери.       — Закрой, — сказал он, не оборачиваясь.       Киран закрыл дверь и подошёл к столу.       Замир обернулся. В руке у него был лист плотной бумаги, и запечатана она была красным воском.       — Из Аль-Рашима, — сказал Замир. — Гонец прибыл сегодня утром, пока мы были в степи.       — Что случилось?       Замир положил лист на стол.       — Похоже, твой Вихрь объявился.       Киран посмотрел на лист.       — Где?       — Говорят, что нечто похожее на бурю с глазами видели на севере Ровера, Предельные горы, где-то очень высоко. — В голосе Замира прозвучали удовлетворительные нотки.       — Предельные горы? Туда невозможно попасть…       — Человеку — да.       Замир смотрел ровно. Просто смотрел.       Киран подошёл к карте Ровера.       — Как давно? — спросил Киран.       Киран смотрел на точки на карте, расстояния между ними и просчитывал дни конного пути.       — Две недели или около того. Послание доставили сразу как смогли.       Начало сентября. Хамар-Сар был в конце августа.       Киран не сказал этого вслух. Замир, судя по взгляду, подумал то же самое.       — Ерлану расскажи, — сказал Замир, убирая лист обратно за пазуху. — Пусть смотрит по своим источникам, есть ли что-то в этих горах.       — Хорошо.       — И ещё, — Замир уже шёл к двери, но остановился. — Ты думал о том, что будет, когда ты найдёшь Вихрь?       Киран ответил не сразу.       — Не знаю, — сказал Киран честно. — Пока не знаю, но я хочу его увидеть.       Замир медленно кивнул, как обычно кивают, когда ответ не удовлетворяет, но другого пока нет.       Кубат сказал об этом в конце тренировки, когда они оба уже убрали деревянные клинки, и Киран тянул плечо, разминая после удара.       — Сегодня вечером едем в Тал-Кезе.       Киран посмотрел на него.       — Зачем?       — Затем, что людям надо отдыхать, — Кубат вытер лицо краем рукава. — Ты с нами.       Это не было вопросом.       Киран хотел сказать, что у него есть что читать, что Ерлан ждёт, что нужно думать, как попасть на север.       — Хорошо.       Их было восемь человек.       Кубат, Киран, Аран с рыжей бородой, молодой Рамин и ещё четверо, чьи имена Киран знал, но ни с кем почти не говорил. Хорошие воины, но не особенно разговорчивые. Именно с такими людьми было приятно ехать, потому что они не заполняли дорогу лишними словами.       Тал-Кезе стояла в часе езды от Кара-Таша. Небольшая, но крепкая деревня, с каменными домами и длинным загоном для скота у въезда. Осенний вечер уже опускался на степь, небо на западе горело оранжевым, и деревня в этом свете выглядела почти красиво: тёмные крыши, дымки из труб, огни в окнах.       Местные их заметили издалека.       Киран видел, как одна женщина у колодца подхватила ведро и быстро ушла в дом. Двое мужчин у кузницы переглянулись и молча разошлись. Никакой враждебности. Никакого приветствия. Просто убрались с дороги и занялись своими делами.       Привыкли.       Таверна называлась «Три колодца». Аран объяснил это Кирану по дороге, добавив, что колодцев в деревне на самом деле четыре, но хозяин таверны поссорился с владельцем четвёртого.       Внутри было тепло, дымно и шумно, хотя народу немного. Несколько местных мужчин у дальнего стола, которые при виде вошедших не встали и не ушли, но как-то незаметно стали занимать меньше места. Хозяин, широкий, с серьёзным лицом, вышел навстречу без улыбки, но и без недовольства. Спокойствие человека, решившего, что его дело наливать, а не рассуждать.       Они сели за длинный стол у окна.       Женщины пришли чуть позже, когда уже принесли еду и первый кувшин.       Их было трое. Киран не сразу понял, кто они. Просто подумал, что одеты слишком хорошо для деревенской таверны. Потом заметил на запястье каждой тонкий медный браслет с насечкой — знак Айдара, бога любви и желания. Старый знак, который носили те, кто отдал себя под его покровительство и зарабатывал тем, чем благословил бог.       Аран обрадовался вслух и немедленно. Рамин засмеялся смущённо и довольно одновременно. Остальные четверо отреагировали похоже — кто-то сдержаннее, кто-то нет, но все заметили, все оценили.       Киран взял кружку и отвернулся к окну.       За мутным стеклом темнело. Степь растворилась в сумерках, осталась только ближняя изгородь и огонь факела на столбе у входа.       Он пил густое, тёмное пиво, совсем не похожее на роверское, и слушал, как за его спиной становится шумнее. Женщины умели развлекать: голоса стали мягче, смех чаще, напряжение как-то само собой отпускало людей.       Киран покосился на Кубата.       Он сидел рядом, плечом к плечу, и ел. Неторопливо, методично. На женщин он не смотрел. Одна из них подошла к нему, что-то сказала тихо. Кубат ответил коротко, без грубости, но так, что она поняла и отошла.       Киран вернулся взглядом к окну.       Ханские воины ввалились без предупреждения. Дверь распахнулась так, что стукнула о стену, и первые двое были уже внутри раньше, чем кто-либо успел среагировать.       Их было шестеро. В ханских синих с золотым цветах, с саблями ещё в ножнах, но руки уже на рукоятях.       — Эркин-Атлы, — прошипел старший.       Аран двигаться не стал. Он просто медленно встал во весь свой немалый рост и опрокинул скамью назад ногой.       Это стало сигналом.       Киран не думал. Тело само повело его в сторону, под руку ближнего воина, внутрь дистанции, где длинный клинок становился бесполезным. Удар локтем в челюсть. Воин качнулся. Киран перехватил запястье, вывернул, и сабля упала на доски пола.       Нога. Тупой толчок при развороте.       Он не остановился.       Таверна превратилась в месиво за несколько ударов сердца: столы летели, кувшины бились, женщины Айдара с неожиданной сноровкой исчезли в направлении кухни. Местные мужчины у дальнего стола прижались к стене. Хозяин спрятался за стойкой.       Кубат дрался тихо.       В такой обстановке все орали, ругались, кряхтели. Кубат работал молча, без лишних движений. Киран краем глаза видел его: короткий удар, шаг, ещё удар. Быстро и без прикрас.       Одного воина повалили на стол, и тот не выдержал, всё рухнуло. Рамин получил по скуле и только разозлился.       Дерущиеся вывалились на улицу — кто сам, кого вытолкнули.       На улице было холодно и темно.       Факел у входа погас. Двое ханских воинов уже лежали на земле. Ещё двое пятились, причём один прихрамывал, другой держался за нос. Старший стоял, смотря на восьмерых мятежников перед собой.       — Уходим, — бросил он своим.       Они ушли. Быстро. В темноту.       Аран крикнул им вслед что-то насмешливое. Рамин смеялся, трогая скулу. Остальные переводили дыхание.       Нога болела. По-настоящему, сильнее, чем обычно. Разворот в тесноте дал о себе знать. Киран стоял, не показывая этого, и ждал, пока острая вспышка утихнет.       Кубат стоял рядом.       У него была рассечена бровь, и кровь шла по виску, капая на ворот рубахи. Он не замечал или не обращал внимания. Смотрел туда, куда ушли ханские воины, и в глазах горело что-то живое. Не злость, не торжество. Что-то проще и острее. Жар крови, который ещё не успел остыть.       Киран знал это ощущение. Оно было сейчас и у него. Сердце ещё не успокоилось, кровь ещё гудела, и мир вокруг казался чуть ярче, чуть резче, чем обычно.       — Хороший удар, — улыбнулся Кубат.       — Твой лучше.       Остальные потянулись обратно в таверну, где ещё оставалось пиво. Хозяин наверняка уже вылез из-за стойки. Киран сделал шаг следом и ощутил, как боль ударила резче.       Он остановился.       — Сядь, — сказал Кубат.       — Всё нормально.       — Сядь, — повторил Кубат без раздражения, но громче обычного.       У стены таверны стояла низкая скамья. Из тех, что выносят в тёплое время на улицу. Киран сел. Кубат опустился рядом на одно колено и без предисловий взялся за мышцу. Ту самую, которая ныла с августа. И начал разминать.       Киран смотрел в сторону. Было темно. Факел так и не зажгли. Из таверны снова доносился шум, значит, всё устаканилось.       Кубат работал молча. Руки у него были сильными, Киран знал это, видел на тренировках. Но сейчас они двигались иначе. Не жёстко, не как со старой травмой, которую надо размять. Медленнее. Аккуратнее. Большой палец прошёлся по краю мышцы, не надавил, а скорее нашёл, определил, где напряжение.       Слишком деликатно.       Киран почувствовал это раньше, чем успел подумать.       Он опустил взгляд.       Кубат смотрел вниз, на руки. Кровь с брови уже перестала течь и засохла тёмной полосой на виске. Лицо спокойное. Очень спокойное. Таким бывает лицо человека, который хорошо умеет скрывать, что происходит у него внутри.       Большой палец снова прошёлся по краю мышцы. Медленно. Почти нежно.       Киран понял.       Не додумал, не предположил, именно понял, со всей ясностью, которая бывает, когда вещи складываются в картину, и она вдруг оказывается очевидной. Что Кубат делает это уже не для ноги. Что руки двигаются так, как двигаются у человека, который хочет прикасаться, и который позволяет себе это только потому, что есть повод.       Тишина между ними стала другой.       Киран тихо выругался и убрал чужие руки с бедра.