Зверь Третий — Мор

      Архив Ордена Вечной Книги пах так, как пахнут места, которые помнят больше, чем люди, в них работающие. Старая бумага, воск, что-то слегка горьковатое. То ли от трав, которыми обрабатывали переплёты от жучка, то ли от самого времени, осевшего здесь плотным слоем пыли за несколько столетий. Элоди давно перестала это замечать. Трёх недель достаточно, чтобы любой запах стал просто воздухом.       Она уже знала здесь всё.       Знала, что третья полка слева от входа — орвелианские тексты, и что за ними, в самом углу, стоят два тома без маркировки, которые Одвин называл «спорными» с таким выражением, будто само это слово причиняло ему умеренные страдания. Знала, что нижний ящик стола надо поднимать, а не тянуть, иначе скрипит так, что молодой брат Нимар вздрагивает с другого конца комнаты. Знала, что в дальней каморке, где хранились самые старые рукописи, окно закрывалось неплотно, и когда ветер шёл с севера, там гулял не то чтобы сквозняк, скорее, напоминание о нём. Она подложила свёрнутый лист под ножку шатающейся высокой полки на второй день. С тех пор та не шаталась.       Брат Одвин приносил два отвара ровно в девять утра. Один себе, один ей. И никогда об этом не предупреждал. Просто ставил и уходил. Элоди поначалу думала, что это случайность. На четвёртый день поняла: нет. Это был его способ сказать, что она здесь уместна. Одвин был человеком, у которого слова стоили дорого, и попусту он их не тратил.       Брат Нимар, убиравший по утрам, поначалу смотрел на неё искоса. Молодой, лет двадцати, он был из тех, кто считает, что порядок вещей существует по определённым причинам, а не просто так, и женщина в закрытом архиве явно нарушала какой-то порядок. Потом привык. Теперь здоровался первым, и на второй неделе принёс ей дополнительную свечу без просьбы, потому что видел, что она задерживается.       Она стала здесь почти своей. Не монастырской, конечно, но постоянной. Той, которую ждут к девяти и не удивляются, если она сидит до темноты.       Сегодня утром Одвин поставил перед ней на стол не два отвара, а один, что означало: он намерен говорить, а не просто подбирать материал. Сел на край скамьи у стены. В руках у него была тонкая тетрадь в кожаном переплёте, потёртом до белизны на углах.       — Это не богословский текст, — сказал он своим обычным полушёпотом, будто в архиве всегда кто-то спал и его нельзя было будить. — Путевые заметки. Некий Аллен, торговец, ходил по северным деревням лет сорок тому назад. Мы храним их, потому что он упоминает несколько церковных построек вдоль старой дороги, которых теперь нет. Полезно для датировки. — Пауза. — Но в них есть один фрагмент. Я всегда думал, что он какой-то странный. Сейчас, учитывая то, чем вы занимаетесь последние недели…       Он положил тетрадь перед ней и открыл на заложенной странице. Элоди посмотрела.       Почерк у Аллена был неровным, буквы прыгали и теснились. Человек писал в дороге, а не за столом. Чернила кое-где расплылись от сырости, но разобрать можно.       Одвин встал и ушёл к своему столу. Дал ей читать в тишине. Это тоже было его привычкой, которую она оценила с первых дней.       Аллен описывал небольшое поселение у северного подножия Предельных гор: несколько домов, постоялый двор, рынок по пятницам. Место, каких много на краю обитаемого мира, где люди живут, потому что здесь жили их родители, и особых причин двигаться с этого места нет. Аллен писал о нём без интереса, только самое основное.       Но потом...       «Поутру на рынке объявилась женщина, которой я прежде не видал. Молодая, одета в шкуры, но не так, как одеваются здешние охотники, а иначе, как будто шила сама для себя, без мысли о том, как выглядит. Говорила по-роверски, однако с таким выговором, что я половину не разобрал. Не чужеземный выговор, а будто бы роверский, только выстроенный по другому порядку слов. Она хотела шкуры обменять на овощи и соль. Хозяин двора назвал мне её коротко: горные, говорит, они иногда приходят. Я расспрашивал после. Люди отвечали неохотно, но по кускам сложилось вот что: высоко в горах, куда обычный человек дороги не найдёт, живёт какое-то племя. Сколько их — никто не знает. Спускаются редко и только обменять то, чего сами не производят. Иногда приходит женщина и остаётся на несколько недель, после уходит обратно в положении. Никто из равнинных к ним не поднимался: те, что пробовали, дороги не нашли и вернулись ни с чем. Слово, которым здешние их называют, я записал на слух, потому что прежде его не слыхал: Эрвин-Тал».       Дальше Аллен возвращался к своим деловым вопросам, таким как цены на шкуры, состояние дороги, качество пива на постоялом дворе. Но через несколько страниц была приписка другими чернилами, явно позже:       «Забыл записать. Старуха с травами на рынке сказала мне, что у той горной женщины на запястье была метка. Рисунок. Я попросил описать. Она показала пальцем на столешнице: спираль, закрученная вверх. Незамкнутая, уходящая. Я нарисовал, как запомнил».       Под припиской находился маленький рисунок. Небрежный, от руки. Спираль, уходящая вверх, словно нить, закрученная и незавершённая, продолжающаяся за пределами бумаги.       Элоди смотрела на рисунок.       Потом открыла свои заметки, что вела здесь же эти три недели. Листала не торопясь, привычным движением, зная, что ищет. Нашла на девятой странице.       Несколько дней назад она переписывала орвелианский текст. Фрагмент, который Одвин охарактеризовал как «богословский, вероятно», о природе Вихря. Там говорилось: Вихрь не имеет облика, но имеет движение. Он всегда поднимается, всегда закручивается, всегда уходит вверх. И в этом движении его природа, не в форме. Орвелианцы изображали это символом. Она тогда зарисовала его механически, как деталь, не думая, зачем.       Она положила два листа рядом.       Орвелианский символ Вихря был сложным. Несколько концентрических дуг, дополнительные линии, обозначавшие, по всей видимости, скорость и направление. У орвелианцев были свои обозначения для вещей, которые другие народы вообще не считали нужным обозначать. Детальный, точный символ.       И рисунок Аллена. Спираль, уходящая вверх.       Это было не одно и то же.       Но если взять орвелианский символ и убрать всё дополнительное, оставив только движение, только суть, получалась именно эта спираль. Как будто кто-то передавал символ из рук в руки, из поколения в поколение, и каждое поколение теряло по одной линии, по одному слою смысла, и за четыреста лет от сложного орвелианского знака осталась только основа. Только движение. Только направление.       Элоди сидела и смотрела на оба рисунка.       Племя в Предельных горах. Четыре века изоляции. И на запястьях — знак Вихря. Не украшение. Метка.       Одвин не возвращался к ней, ждал у своего стола и делал вид, что разбирает какие-то бумаги. Она давно заметила, что он никогда не торопит. Умеет понять по тому, как человек сидит над текстом, разбирается он ещё или уже закончил.       — Что-то нашли, молодая леди? — спросил он наконец, когда она закрыла заметки.       — Возможно, — сказала Элоди. — Посмотрим.       Одвин кивнул. Это его устроило.       Она взяла чистый лист и начала аккуратно переписывать фрагмент Аллена, слово в слово. Потом нарисовала спираль отдельно, крупнее. И рядом орвелианский символ для сравнения.       Посмотрела на оба рисунка ещё раз.       Потом убрала лист в свою сумку и занялась следующим текстом.       В полдень Нимар принёс хлеб и сыр, не спрашивая, хочет ли она, просто принёс, поставил на край стола и ушёл. Элоди ела, не отрываясь от текста, который переводила, разбирая орвелинский, путаный и архаичный, с конструкциями, которые в современном роверском не имели прямых аналогов. Это требовало внимания. Хлеб закончился незаметно.       К вечеру у неё ныло между лопаток и перед глазами плавали строчки. Она знала этот момент, когда текст перестаёт читаться и начинает просто существовать перед глазами отдельными значками. Дальше сидеть бессмысленно.       Она сложила бумаги, убрала тетради в сумку. Попрощалась с Одвином. Он, не поднимая головы, сделал рукой неопределённый жест, означавший одновременно «до завтра» и «не мешай». Элоди усмехнулась и вышла.       Внутренний двор монастыря был небольшим и состоял из каменного колодца посередине, нескольких деревьев вдоль стен и дорожек, вытертых тысячами подошв до зеркального блеска. Элоди знала, где выщерблен камень у колодца и обходила стороной, не думая об этом. Знала, что в это время брат Нимар обычно подметает восточную дорожку, и шла по западной, чтобы не мешать.       Свет был косым, длинным. Тени тянулись через двор, как будто пытались дотянуться до противоположной стены, но не могли.       Элоди остановилась у колодца. Просто постоять. Голове нужен был воздух.       Двое послушников разговаривали у дальней стены вполголоса. Один монах пересекал двор быстрым шагом, опустив голову.       Элоди смотрела в сторону ворот, ни о чём конкретном не думая.       И тогда увидела её.       Женщина стояла у стены напротив. Ещё секунду назад Элоди не заметила её. Это было странно, потому что двор был маленьким и смотреть здесь особо некуда.       Красивая, чёрные волосы убраны просто, без роверской моды на сложные укладки. Одета правильно: платье тёмно-синего сукна, пояс, всё на месте. Роверская столичная мода, ничего лишнего.       И всё же что-то не так.       Элоди не сразу смогла это назвать. Не детали, они-то как раз были безупречны. Что-то другое. Как будто кто-то очень внимательно изучил, как одеваются женщины в Ровере, и воспроизвёл это слишком точно. Как костюм, подобранный с тщательностью, а не надетый по привычке. Как язык, которому учились, а не на котором думают.       Женщина смотрела на неё. Не изучающе, а как тот, кто уже изучил. Просто смотрела.       А потом она улыбнулась.       Не вежливо, а по-настоящему тепло, как улыбаются тому, кого ждали и наконец дождались. И небрежно махнула рукой, как машут знакомому через улицу. Непринуждённый жест. Жест человека, который уверен, что его узнают.       Элоди инстинктивно оглянулась. Может, жест был не ей. Может, кто-то вышел следом из архива. Но сзади не было никого.       Она обернулась обратно.       Женщины уже не было.       Двор не изменился. Послушники всё так же стояли у дальней стены. Монах всё так же шёл к выходу. Мимо них никто не проходил. Элоди бы увидела.       Она подошла к стене. Просто камень, серый и холодный, с пятнами мха в трещинах.       Элоди стояла там несколько секунд.       Потом заметила, что пальцы на ремне сумки крепко сжаты, до белизны в суставах. Она не помнила, когда это сделала.       Купеческий квартал отделяли от монастыря три улицы и маленькая площадь с фонтаном, который по осени уже не работал, потому что воду спустили. Каменная чаша стояла пустой и слегка облезлой. Элоди прошла мимо неё, не замедляясь.       Матильда и Альхан переехали сюда сразу после свадьбы, которую тихо сыграли по приезде из Аль-Сарая. Двухэтажный каменный дом с широкими окнами стоял на южную сторону, с небольшим садиком за низкой оградой, в котором сейчас было пусто. Всё было подготовлено к зиме.       Матильда открыла сама, раньше, чем Элоди успела постучать второй раз.       — Я видела тебя из окна, — сказала она. — Заходи. Ужин через час, успеешь.       Внутри было тепло, которое бывает, когда в доме постоянно живут и постоянно топят, и стены пропитываются этим теплом насквозь. Пахло чем-то с кухни — мясным, с пряностями, по-сарайски острым. Специально для Альхана.       Женщина провела Элоди в гостиную.       Она была именно такой, какой должна быть гостиная человека, который хорошо устроился в жизни и знает об этом без лишней гордости. Мебель добротная, не кричащая. Камин горел небольшим, ровным огнём. На полке у окна стояло несколько книг и глиняный кувшин с засушенными травами.       И пяльцы.       Они стояли у второго кресла. Широкие, с натянутой льняной тканью, и работа на них была начата, но не закончена. Элоди подошла ближе.       Она сразу поняла, что именно видит.       На ткани серыми и чёрными нитями был вышит силуэт Зверя, вытянутый и текучий, со множеством глаз. От его тела тянулись длинные широкие отростки.       — Матильда, — сказала Элоди.       — Что?       — Это… — Элоди помолчала, подбирая слово. — Неожиданно.       Матильда посмотрела на пяльцы без особого выражения, взглядом человека, который давно перестал удивляться собственным занятиям.       — В Ровере многие знатные женщины вышивают, — сказала она. — И я вышиваю. Что именно вышивать — уже моё дело.       — Никто не спорит.       — Альхан говорит то же самое, — Матильда чуть улыбнулась. — Хотя первый раз, когда увидел, долго молчал.       Она убрала пяльцы чуть в сторону и опустилась в кресло. Кивнула Элоди на второе.       — Рассказывай. Ты пришла не просто поужинать.       Элоди рассказала.       Не всё, а только то, что имело смысл рассказывать сейчас. Записки Аллена. Племя в горах. Знак на запястье.       — Киран знает?       — Ещё нет. Я напишу ему.       Матильда некоторое время молчала.       — Предельные горы, — Матильда произнесла это задумчиво, будто прощупывала слова. — Вам с Кираном не сидится на месте.       Затем она наклонила голову, рассматривая свои пальцы, и тихо добавила:       — Может, стоит всё оставить как есть? Ландри — Зверь. Быть человеком не в его природе.       — Не говори так. Он странный, да, но лучше многих людей, которых я встречала. — Элоди сжала губы.       — А хочет ли он снова стать человеком?       Элоди ничего не ответила.       Альхан спустился в гостиную в простой рубахе, с полотенцем в руках. За прошедшее время он почти не изменился. Разве что в глазах появилось что-то очень спокойное. Человек, который нашёл своё место и больше ничего не ищет.       — Леди Элоди, — сказал он вместо приветствия.       — Альхан.       Он сел. Матильда принесла кувшин с вином, три кружки, и, ничего не говоря, просто поставила.       — Про горы, — начал Альхан после того, как выслушал Элоди. — Есть кое-что. В гарнизоне служит один человек. Он с севера, из приграничных. Родом из деревни у самого подножия Предельных. Мы говорили однажды — не о горах специально, просто разговор зашёл.       Элоди поставила кружку.       — Он может помочь с проводником?       — Я могу спросить его, — Альхан помолчал. — Но если тропа существует… Если найти этих людей… Как это поможет вернуть Ландри?       Элоди и сама хотела бы знать ответ.       Дверь кабинета отца была приоткрыта. Это означало, что он её ждёт.       Рено Левре, королевский советник, сидел за столом и, судя по тому, как лежали бумаги, только что закончил что-то писать. Он не встал. Жестом указал на кресло напротив.       Элоди села.       Отец и дочь понимали друг друга без предисловий с тех самых пор, как Элоди вернулась из Серого Предела. Что-то изменилось в его отношении к ней, словно теперь она была не просто его дочерью, а кем-то, кто несёт ответственность за королевство наравне с ним. Она ценила это в нём.       — Через один из своих источников, — сказал он, и она знала, что уточнять не нужно, — я получил донесение с пограничных постов на севере. Не официальное. Передали в частном порядке, потому что не знали, куда это направить.       Он подбирал формулировку, взвешивал, сколько именно нужно говорить.       — Несколько недель назад видели бурю. Не сезонную. Большую, с завихрением, которого раньше никогда не было в тех краях. — Он посмотрел на неё. — Несколько человек на разных постах, независимо друг от друга, сказали одно и то же. У бури были глаза. Тёмные. По всему периметру.       Элоди не шевельнулась.       Ландри.       — Буря прошла вглубь Предельных гор, — продолжал Рено. — И больше её не видели. Ни одного донесения с тех пор. Люди на постах решили, что это морок от горного воздуха или усталость. Возможно. Но несколько свидетелей, не сговариваясь… Это уже другая история.       Он замолчал. Разговор был закончен. Потому что добавить по существу было нечего. Остальное — её работа.       — Я подумал, тебе стоит знать.       — Да, — сказала Элоди. — Стоит. Спасибо.       Рено кивнул и потянулся за следующим листом из стопки.       Элоди встала и вышла.       В своей комнате она зажгла свечу, села за стол и несколько минут просто смотрела перед собой.       Потом взяла чистый лист.       Написала сверху одно слово: «Север».       Под ним три строчки. По одной для каждой нити.       «Эрвин-Тал. Предельные горы. Знак Вихря на запястьях».       «Существо, которое жило среди людей».       «Буря с глазами. Прошла в горы. Не вышла обратно».       Смотрела на них долго.       Это не доказывало ничего. Три разных источника, три разных наблюдения, между которыми не было ничего, кроме направления — Север.       Она писала письмо трижды. Первый раз слишком длинно, второй слишком туманно, третий раз коротко и точно.

«Кирану, из Ровера.

Возвращайся. Не медли.

Нам нужно двигаться на Север. Предельные горы. Есть люди, которые могут что-то знать. Кто они и как их найти, я расскажу при встрече. Письмами не буду. Жду.

Элоди».

      Она запечатала письмо. Завтра утром отдаст посыльному.       Потом посидела ещё. Не над бумагами. Свеча горела ровно, без сквозняка.       Она думала о черноволосой женщине. О том, как та смотрела на неё, в неё, как смотрят на что-то, что давно уже известно, и нужно только убедиться, что всё идёт как должно. Об уверенном и небрежном жесте рукой. Жест человека, который не сомневается, что его узнают. Который уже решил, что между ними есть что-то общее. Без всякого её, Элоди, участия в этом решении.       Это было неприятно. И одновременно она не могла отделаться от мысли, что женщина знала что-то. Что-то конкретное, что имело отношение ко всему этому. К спирали. К горам. К Зверю.       Элоди потянулась к заметкам. Открыла на странице с двумя рисунками — орвелианским символом Вихря и спиралью Аллена. Посмотрела на них ещё раз при свече.       Простая закрученная линия, уходящая вверх.       Потом закрыла тетрадь, погасила свечу и легла спать.