Похороны оксфордской методички

      Июнь ворвался в Йоркшир на удивление бесцеремонно. Накануне Мэнор еще кутался в серые, словно грязная вата, туманы, а первого числа над усадьбой раскинулось пронзительно-синее, жаркое небо. Огромные окна гостиной и оранжереи теперь были распахнуты настежь. В комнаты вместе со сквозняком хлынул густой, плотный запах цветов и прогретой земли. Дом, который еще неделю назад казался Гермионе склепом, внезапно ожил, подставив солнцу свои старые каменные бока.       Беллатрикс уехала в Лондон. Вместе с Сириусом и тем самым импозантным господином в безупречном костюме, на тот самый аукцион, подготовка к которому занимала все ее время.       Их не было уже двое суток. И вместе с Блэк из Мэнора исчезло то липкое напряжение, которое заставляло половицы скрипеть тише, а обитателей говорить вполголоса.       В усадьбе воцарился непривычный, почти пугающий покой. Гермиона полностью, с головой ушла в работу с Драко. Мальчик менялся на глазах: в отсутствие строгих взрослых он словно оттаял. Его движения потеряли прежнюю скованность, он больше не замирал от каждого резкого звука и, главное, перестал контролировать собственную мимику. Он начал искренне, громко смеяться.       На заднем дворе теперь кипела жизнь. Рон, Невилл и Молли, казалось, задались целью выдать шестилетнему ребенку пятилетний план нормального, шумного детства за пару дней.       — Выше, Рон, выше! — Драко, вцепившись пальцами в борта старой садовой тачки, заливался смехом. Рон с засученными рукавами с уханьем катал его по гравиевой дорожке, закладывая крутые виражи вокруг кустов шиповника.       — Полегче на поворотах, босс, у этой колымаги тормоза отказали еще до потопа! — тяжело дыша, отозвался Рон, делая вид, что едва удерживает равновесие. — Если мы перевернемся, моя матушка сделает из меня садовое пугало.       — Не сделает! — Драко победно вскинул руку. — Я скажу, что это был приказ!       Чуть дальше, под навесом старого сарая, Невилл с самым серьезным видом раскладывал на верстаке обрезки досок.       — Так, Драко, смотри, — Долгопупс постучал молотком по дереву. — Птицы – народ привередливый. Если у твоего скворечника крыша будет кривая, к тебе заселится в лучшем случае сумасшедший скворец-одиночка. Нам нужен ровный фасад. Держи гвоздь. Только пальцы береги, они нам еще пригодятся, чтобы совершить набег на холодильник.       Молли Уизли то и дело появлялась на пороге кухни, вытирая руки о фартук, и ее командный, но теплый голос разносился по всему саду.       — Рональд, прекрати крутить ребенка, у него же тост обратно попросится! Драко, милый, через двадцать минут будут готовы черничные пироги, так что отмывай руки! Невилл, пригляди, чтобы этот оболтус не дал мальчику пилу!       Гермиона сидела в плетеном кресле на веранде, поджав под себя ноги. Блокнот лежал на ее коленях, но карандаш уже полчаса оставался неподвижным. Она наблюдала за этой шумной, залитой солнцем идиллией, и ее профессиональный взгляд фиксировал каждую мелочь. Драко шел на поправку. Он больше не лгал, не выстраивал защитные барьеры. Но клиницист внутри нее тихо шептал: это хрупкий лед. Детская психика податлива, эта веселость лишь временная передышка. Мальчику нужны были месяцы такой стабильности, без судов, адвокатов и полицейских допросов. Но главное, что отмечал ее маркер, атмосфера страха ушла полностью вместе с хозяйкой дома.       И в то время как весь Мэнор радовался лету, шумел и пах выпечкой, Гермиону медленно, но верно накрывала серая и тяжелая меланхолия. Суровость и ледяная замкнутость этого дома, казалось, покинули каменные стены и целиком переселились внутрь ее собственного сознания.       Все эти двое суток она непрерывно, по кругу крутила в голове те несколько минут в оранжерее. Картинка стояла перед глазами с пугающей четкостью: вспыхнувшая гирлянда, изысканное шелковое платье, чужие мужские руки на тонкой талии и ее собственный, сорвавшийся на хрип голос.       Ее терзали стыд и глухое, изматывающее чувство вины. Зачем она полезла? Зачем устроила эту глупую истерику у выключателя? Гнев, который казался ей тогда силой, сейчас выглядел как обыкновенная, жалкая ревность дуры, которая надумала себе лишнего, стоя ночью в полумраке чужой кухни.       Гермиона смотрела на свои покрасневшие костяшки пальцев и сжималась, пытаясь стать как можно незаметнее. Ей казалось, что вся ее выдуманная интимность, все эти затаенные взгляды и прикосновения к прохладным кудрям, просто ее собственная, односторонняя ошибка. Глупая иллюзия одинокой девчонки с амбициями.       Беллатрикс Блэк была взрослой, состоявшейся, чертовски привлекательной женщиной из высшего света. У нее был свой мир: аукционы, Лондон, дорогие платья и этот представительный, уверенный в себе мужчина, который имел полное право обнимать ее со спины. А кто такая она, Гермиона Грейнджер? Временный специалист, которого пригласили разгребать чужие ментальные завалы.       «Я для нее никто», — эта мысль неподъемным камнем легла на дно ее сознания. Насмешливые слова Сириуса про «пропуск в постель» теперь не казались грязной ложью, они жгли изнутри. Гермиона была уверена: как только Нарцисса вернется и заберет сына, ее просто выставят за ворота Мэнора с вежливым чеком за услуги. И Беллатрикс даже не посмотрит в окно ей вслед.       Весь оставшийся день Гермиона все глубже увязала в омуте собственных мыслей. Ее швыряло из стороны в сторону, словно в затяжном приступе лихорадки. На смену тоске внезапно приходила обжигающая злость, то ли на высокомерие Беллатрикс, то ли на собственную слабость. Внутренний психиатр, всегда готовый разложить любую ментальную проблему на структуру и причинно-следственные связи, на этот раз испуганно молчал.       Гермиона пыталась препарировать свои реакции, выстроить психологическую защиту, но сознание упрямо подменяло холодный анализ хаотичными образами. Впервые в жизни ее академические знания не работали. Вся ее нынешняя гиперактивность, эта зацикленность на графике Драко и попытки контролировать каждый шорох в доме были лишь классическим, отчаянным замещением. Она судорожно пыталась стать незаменимой, идеальной, полезной. Так, словно безупречно выполненная работа могла застраховать ее от неминуемого вылета за ворота Мэнора. Но за этой маской спасительницы прятался архаичный, детский страх оказаться лишней, ненужной, брошенной на полпути теми, кому она рискнула открыться. Каждое воспоминание о прикосновениях в темноте кухни теперь казалось ментальной ловушкой, которую ее собственный мозг сконструировал из одиночества и стресса.       Сумерки опустились на усадьбу медленно, стирая яркие июньские краски. Драко, утомленный целым днем беготни, уснул мгновенно, едва его голова коснулась подушки. Молли и Невилл, собрав вещи, уехали на вечернем автобусе. В огромном доме воцарилась давящая тишина.       Гермиона сидела на каменной ступеньке черного хода, зябко обхватив колени руками.       Свежий ночной воздух пах сырой травой, но она этого не замечала. Пальцы привычно нащупали в кармане пачку. Она курила одну за другой, глядя в глухую пустоту заросшего сада.       На заднем дворе послышался негромкий скрежет. Рон задерживался, сматывая тяжелые поливочные шланги у теплиц. Заметив тусклый огонек сигареты на крыльце, он аккуратно бросил инвентарь, вытер руки о джинсы и неторопливо подошел к веранде. Шаги его были мягкими, ненавязчивыми. Он не стал задавать вопросов, просто тихо опустился на соседнюю ступеньку, оставив между ними пару футов личного пространства.       Они сидели молча минуты три. Слышно было только, как шуршит сигаретная бумага и где-то в траве готовятся ко сну насекомые. Рон смотрел перед собой, баюкая свои натруженные, мозолистые ладони, а потом негромко, без привычного напора, спросил.       — Гермиона... тебе помощь не нужна?       Гермиона дернулась, словно ее застигли на месте преступления, и поспешно стряхнула пепел в темноту. Она попыталась выпрямить спину, возвращая себе привычный тон уверенного в себе доктора.       — Все в порядке, Рон. Драко спит. Его динамика стабильна, соматические показатели выравниваются, так что моя миссия как специалиста...       — Да брось ты, — Рон мягко, но упрямо перебил ее, повернув к ней лицо. В полумраке его глаза казались очень серьезными. — Я же не про Драко спрашиваю. С пацаном все ясно, он сегодня впервые за неделю не заикался, когда про скворечник рассказывал. Я про тебя.       Гермиона замерла с зажатой между пальцами сигаретой. Ложь застряла в горле.       — Ты на себя в зеркало давно смотрела? — тихо продолжил Рон, качнув головой. — Ты бледная как поганка, куришь как не в себя и вздрагиваешь от каждого скрипа лестницы. Ты приехала сюда всех нас спасать, это понятно. Но с тобой самой сейчас что-то не то творится. Если... ну, если я могу хоть чем-то помочь, ты просто скажи. Я же вижу, что тебе хреново, Гермиона.       Этот вопрос с размаху взломал ее последние баррикады. Гермиона замерла, судорожно втянула в себя горький ментоловый дым, но связки подвели, из груди вырвался рваный, беззащитный всхлип. Все, что она копила в себе этот долгий месяц, вся лавина подавленного страха, ревности и одиночества прорвала плотину. Контроль, бывший ее главной религией, падал уже не в первый раз.       Она повернулась к Рону, и ее понесло. Голос звучал неестественно быстро, жестко, с пугающими интонациями безупречного психиатрического анализа, которым она, словно скальпелем, принялась кромсать собственную душу прямо у него на глазах.       — Это классический перенос, понимаешь? — лихорадочно, давясь словами, заговорила она, глядя куда-то сквозь парня. — Хрестоматийный синдром спасателя, замешанный на глубокой, застарелой травме отвержения. Я ведь всю жизнь, сколько себя помню, пыталась быть идеальной. Безупречные оценки, лучшие рекомендации, чистые воротнички... Почему? Потому что я панически, до судорог боюсь стать ненужной. Боюсь, что меня вышвырнут, как только я перестану приносить пользу. И этот дом... эта женщина... Она ведь идеальный триггер для меня. Холодная, недоступная, ломающая любые правила. Чем сильнее она меня отталкивает, тем глубже я увязаю. Я растворилась в ней, Рон. Полностью, безвозвратно, до потери собственного «я». Я бешусь от ревности из-за какого-то лондонского павлина, я устраиваю истерики, как дура, хотя прекрасно понимаю: я для нее никто. Обычная наемная девчонка, которой заткнули ментальную дыру в бюджете Мэнора.       Гермиона резко бросила окурок в траву, закрыла лицо грязными от сажи, дрожащими ладонями и сжалась в комок, едва не утыкаясь носом в собственные колени. Из-под пальцев вырвался тихий, беспомощный, совершенно не вяжущийся с ее статусом шепот.       — Я влипла, Рон... Я так дико, по-идиотски влипла. Я полностью потеряла контроль.       Рон сидел неподвижно. Он молча слушал эту лавину откровения, и его честное лицо в сумерках казалось окаменевшим от потрясения. Он никогда в жизни не слышал от рассудительной Грейнджер ничего подобного. Парень переводил взгляд с ее вздрагивающих плеч на свои ладони, судорожно пытаясь переварить услышанное. Он не знал, что говорят в таких случаях клинические психологи. Он не умел оперировать терминами.       Рон глубоко, тяжело вздохнул, протянул свою огромную, пахнущую землей руку и аккуратно, по-медвежьи прихлопнул Гермиону по плечу, слегка сжав пальцы.       — Бывает, — негромко, но удивительно весомо произнес он.       Гермиона под ладонями замерла. Одно короткое, емкое слово повисло в прохладном ночном воздухе, и его простая, заземляющая сила подействовала на ее раскаленный мозг лучше любого успокоительного. Это не было жалостью или осуждением. Это была безусловная, житейская легализация ее катастрофы. Рон не испугался ее «девиации». Он просто признал, что она человек, и с ней это случилось.       Она медленно подняла на него глаза, воспаленные, влажно блестящие в чернильной темноте, и тихо, почти умоляюще попросила.       — Пожалуйста... не уезжай сегодня.       Рон не стал задавать вопросов. В его простом мире, где все измерялось понятными категориями, эта просьба значила лишь одно: человеку перед ним до смерти страшно оставаться один на один с этим домом. Он молча кивнул, забрал из ее подрагивающих пальцев пачку, аккуратно затушил тлеющий в траве фильтр о подошву и поднялся, увлекая ее за собой в глубь темного коридора.       На часах было три ночи, когда Мэнор окончательно превратился в звукоизолированный, наглухо заколоченный гроб. Беллатрикс так и не вернулась из Лондона.       Гермиона лежала в своей постели, вытянувшись струной, едва дыша и уставившись в глухую черноту высокого потолка. Эта абсолютная пустота огромного дома давила на грудную клетку сильнее любого открытого скандала, любого допроса. Внизу, в гостевой комнате, мирно и тяжело спал Рон. Его присутствие должно было принести покой, стать живым якорем, но Гермионе все равно было невыносимо, до физической тошноты и спазмов в горле хреново.       Ее накрыл безжалостный, циничный внутренний монолог, от которого невозможно было спрятаться под тяжелым одеялом. Дипломированный специалист, оксфордский выпускник со стопкой безупречных рекомендаций, она полностью, с треском проиграла войну собственной хваленой гордости. Самый страшный, выжигающий изнутри триггер заключался в осознании позорного факта: она бросилась защищать Беллатрикс перед копами, лгала, изворачивалась и подставляла под удар карьеру до того, как вообще узнала, что та не виновна в смерти отца Драко. Она поступила не как врач. Она поступила как влюбленная, ослепшая, безвольная дура.       И самое горькое, самое унизительное. Беллатрикс все видела. Эта порочная, искушенная аристократка прекрасно считала ее лихорадочное влечение. Блэк заметила, как Гермиону повело в оранжерее, как она задохнулась от вида этого шелка и чужих рук на тонкой талии. Заметила и просто уехала в свой сияющий, дорогой Лондон, оставив наемную девчонку вариться в этом персональном аду, начисто проигнорировав ее чувства, словно те были докучливым шумом. Из темных углов сознания выползли худшие детские комплексы неполноценности, требуя признать очевидное. Да, «бывает», как сказал Рон. Но что, черт возьми, делать с этой животной, липкой химией, когда логика бессильна, а тело отказывается подчиняться разуму?       Ментальный поток мыслей окончательно завел ее в тупик, перерастая в глухое физическое удушье. Простыни казались раскаленными, воздух в спальне был плотным и горячим, как кисель. Гермиону начало крупно, неудержимо трясти от бессилия, обиды и яростной, дикой злости на саму себя. Рациональность окончательно ушла, уступая место первобытной физиологии, требующей немедленного выхода.       Чтобы заглушить эту невыносимую, выжигающую мозг боль, ее рука подсознательно, судорожно нырнула под ткань собственного белья.       Это не было жестом нежности, в этом не было ни капли ласки или эстетики. Это был дикий, карающий, отчаянный инстинкт самосохранения. Телу требовался экстренный, насильственный сброс кортизола и адреналина, чтобы разум просто не сошел с ума до рассвета. Быстрая, злая, пугающе эгоистичная мастурбация на грани фола, похожая на попытку вытравить яд из раны вместе с собственной кожей.       Гермиона судорожно зарылась лицом в подушку, до боли прикусывая зубами плотную ткань, чтобы не издать ни единого звука, ведь внизу, через пролет, спал Рон. Она отчетливо, до тошноты чувствовала собственные пальцы, двигавшиеся в каком-то чужом, механическом ритме, с силой сжимала бедра, пытаясь удержать ускользающую реальность, и, словно в бреду, глушила рвущийся из горла крик. Колени сводило судорогой, пальцы двигались жестко, требовательно, подчиняясь слепой химии и той оглушительной тоске по женщине, которой сейчас не было рядом. А перед закрытыми глазами намертво, яркой, почти болезненной вспышкой застыл один и тот же образ: Беллатрикс в том самом темном шелковом платье под теплым, интимным светом гирлянд. Ее безупречные, острые скулы, потемневшие зрачки, линия хрупких ключиц и вкрадчивый, хриплый голос, ломающий субординацию. Гермиона презирала себя за эту слабость, всей душой ненавидела каждую секунду этого процесса, но голод по чужому телу и недоступному теплу диктовал свои условия, выкручивая суставы. В конечном итоге, когда воздуха в легких почти не осталось, все ее мысли, весь этот хаос сменились на одну-единственную, беззвучную мольбу о конце.       Ей просто нужно было, чтобы это прекратилось. Она не сбавляла темпа, почти до физической боли перебирая в голове каждую редкую улыбку Беллатрикс, каждый ее тихий, сошедший на шепот смех и то мимолетное, обжигающее тепло на пальцах, оставшееся от желанных губ хозяйки дома.       Разрядка накрыла ее резко, словно внезапный удар под дых, полностью выбив весь воздух из легких и заставив выгнуться на постели. На секунду наступило облегчение, мозг получил свою дозу, параноидальный узел мыслей ослабел, а напряженные мышцы наконец обмякли на влажных, скомканных простынях. Она лежала неподвижно.       Но следом за физическим расслаблением, как и следовало ожидать, пришла волна тяжелого похмелья, оставляя после себя лишь ощущение полного, бесповоротного опустошения.       Рваный выдох наконец сорвался с ее губ, моментально потонув в плотной ткани подушки. На лбу и шее выступил мелкий, липкий пот. Воздуха в комнате по-прежнему критически не хватало, а сердце продолжало колотиться о ребра тяжело, неровно, словно раненая птица.       Ей было дико, до сокрушительной дрожи обидно. Внутренности выжигало густое, концентрированное чувство позора, которое невозможно было смыть или спрятать. Она лежала в чужой постели посреди вымершего дома и судорожно выкручивала собственное тело, доводя себя до изнеможения лишь ради того, чтобы вернуть в эту темноту образ женщины, которой здесь не было. Женщины, которая в эту самую секунду, возможно, улыбалась своему спутнику под сияющими люстрами аукционного зала, тратя миллионы и ни на мгновение не вспоминая о девчонке, оставленной охранять чужие скелеты в шкафу.       Это было дно ее самоконтроля. И именно здесь, среди растерзанной постели и тяжелого дыхания, Гермиона наконец прекратила внутреннюю войну. Произошла тихая, окончательная капитуляция разума. Бежать больше было некуда. Мэнор все же заставил ее признать очевидное: ее академический щит пробит насквозь, а побег через холодный анализ невозможен, если собственная кожа помнит чужие прикосновения точнее, чем учебники по психиатрии.       Она повернулась на бок, подтянув колени к груди и пытаясь согреться под тяжелым одеялом. Сознание уплывало медленно, неохотно, утягивая ее в тяжелый, вязкий сон без сновидений только под самое утро. Гермиона засыпала полностью, бесповоротно раздавленная этой новой, пугающей реальностью. Своей абсолютной, ментальной и телесной зависимостью от Беллатрикс Блэк.       А за огромными, не зашторенными окнами, цепляясь за верхушки старых деревьев, уже начинал заниматься бледный, прохладный летний рассвет.