После той ночи.

Кровь на её блузке уже начинает буреть. Девушку трясёт так, что стучат зубы, хотя на улице совсем не холодно. Летний вечер только-только опустился на город, ещё не успевший остыть от дневного зноя. Ноги сами несут её вперёд, и она не понимает, куда идёт. Тяжёлая сумка оттягивает плечо. На перекрёстке горит красный. Она останавливается вместе с толпой. Рядом мальчик лет семи облизывает растаявшее мороженое. Двое мужчин в рубашках с закатанными рукавами спорят о футболе. Девушка в коротком платье смеётся в трубку телефона. Все вокруг знают, что делать дальше. И только она не знает ничего. На углу стоит красная телефонная будка. Она заходит, закрывает за собой дверь, отрезая шум улицы. Монетка, конечно, тут же падает из дрожащих рук, и ей приходится шарить руками по заплёванному полу. Наконец она набирает номер матери. — Мам, это я. — Одри? — в голосе матери ни радости, ни удивления. — Что-то случилось? Случилось. Я позвонила тебе впервые за полгода. — Я… я хотела спросить, можно ли к тебе приехать? На пару дней, просто… погостить. — Погостить? С Кайлом? Одри закрывает глаза. — Нет. Одна. — Вы что, поссорились? Нет, мам, мы не поссорились. Ссориться можно лишь с тем человеком, на которого тебе не наплевать. — Типа того. — Ох, Одри… Господь заповедовал нам терпеть. — Я могу приехать? — спрашивает она ещё раз, хотя уже знает ответ. — Зачем? —искренне удивляется мать. — Чтобы я тебя укрывала от мужа? Чтобы стала соучастницей твоего греха? Нет, дочка, иди домой. Иди и попроси у него прощения. В Писании сказано… Трубка падает на рычаг. Собственно, а чего она ждала? В материнском представлении Господь всегда был суровым надсмотрщиком. Она не выносила веселых людей, потому что те не понимали всей трагичности грехопадения. Жизнь была для неё испытательным полигоном, где нельзя было ошибаться. Бесконечным постом без надежды на Пасху. Каждое утро она молилась «Дай нам, Господи, пережить этот день», и скорбь пронизывала каждое её слово. Одри выходит из будки и сворачивает в первый попавшийся переулок. Солнце почти село, и набежавший ветерок растрепал её и без того испорченную причёску. Она продолжает идти, куда глаза глядят, не думая о конечной точке. Новые туфли натирают пятки, ступни начинают немилосердно болеть, и только тогда она останавливается. В глубине дворов прячется паб с дурацким названием «Зелёный лепрекон». Одри усмехается: раньше она никогда не посещала подобные места, ведь они не для правильных семейных женщин. И именно поэтому она толкает дверь. Паб почти пустой. Кроваво-закатный свет красных абажуров пятнами ложится на стены. Барная стойка, отполированная тысячами локтей, блестит в неверном свете. Под потолком лениво вращается вентилятор, не принося никакой прохлады, только разгоняя табачный дым. Пластинка на старом проигрывателе давно доиграла, но игла все еще шипит по пустой дорожке, и это шуршание странным образом расширяет пространство, делает вечер бесконечным, выводит его за пределы стен. Одри садится за стойку, пристроив сумку на соседний стул. Бармен, совсем ещё мальчишка, с выбеленными волосами в стиле Кобейна, скользит по ней любопытным взглядом. — Двойной бурбон со льдом и стакан воды, — говорит Одри, нервно вращая обручальное кольцо. Не то чтобы она пыталась его снять... Но этот золотой ободок определённо её раздражает. — Вы в порядке, мисс? — спрашивает мальчишка, ставя перед ней стакан воды. — Лучше всех, — буркает Одри, оставив в покое кольцо. Всё равно не снимается. — У вас кровь, — говорит он тихо. — Это не моя. Повисает длинная пауза. После такой обычно вызывают полицию. Эта мысль отчего-то веселит Одри. — Тогда ладно, — мальчишка пожимает плечами и идёт наливать виски. Крепкий алкоголь обжигает горло и немного успокаивает нервы. Одри тут же заказывает вторую порцию, хоть и понимает, что пить на голодный желудок — плохая идея. — Здесь есть телефон? — спрашивает она у бармена. — Есть, но не соединяет ни хрена, только жрёт монеты. Лучше дойдите до «Теско», это на углу. — Ладно, учту. Она снимает туфли, наплевав на этикет. Босиком же проходит в туалет и пытается замыть кровь на блузке. Память услужливо подбрасывает то, что произошло несколько часов назад, и её мутит. Одри возвращается за стойку. Петли входной двери протяжно скрипят. Одри не оборачивается, но видит вошедшего в мутном зеркале за спиной бармена. Высокий парень в кожаной косухе и тёмных очках бесцеремонно отодвигает сумку Одри, усаживаясь на соседний табурет. Она проглатывает возмущение. Парень выглядит, как панк или рокер, и ей не хочется связываться с ним. Бармен поднимает голову от бутылки с бурбоном. Лицо его искажает гримаса обречённости. — О, нет. Только не ты. Парень кладёт ладонь на грудь, изображая раненое достоинство. — Спид, старина, ты разбиваешь мне сердце. — У тебя нет сердца, — ровно отвечает мальчишка. — Зато есть наличные. Нальёшь старому другу пинту-другую? — В прошлый раз ты сломал музыкальный автомат и до сих пор за него не расплатился. — Ну так нечего было включать всякое дерьмо, — парень беззаботно пожимает плечами. — Ладно, налей пива, и так уж и быть, отдам я тебе твои паршивые бабки. Бармен со вздохом отворачивается к кранам. Парень чуть поворачивается на стуле, опираясь локтем о липкую стойку, и переключает всё своё внимание на Одри. Он снимает очки и разглядывает её в упор; его необычно светлые, почти бесцветные глаза почти осязаемо проходятся по её лицу, ощупывая девушку с наглостью трамвайного хама. В этом взгляде — первобытная уверенность самца, и Одри передёргивает плечами. Ей хочется уйти, но она почему-то не уходит и делает упрямый глоток бурбона. — Выглядишь так, будто тебя ни разу в жизни не трахали с любовью, — выдаёт он вдруг. Одри на долю секунды задыхается от неприкрытой грубости незнакомца. Она вскидывает на него взгляд, в котором полыхает гнев, и сталкивается с его глазами-льдышками. Только сейчас она замечает, что парень моложе её. И что под бунтарской курткой у него застёгнутая под горлом белая рубашка. — А ты так старательно изображаешь плохого парня, что мне хочется поправить твой воротничок и отправить делать уроки, малыш, — язвительно отвечает она, отворачиваясь. Слова незнакомца задевают её, сталкиваясь с застарелой тоской и мыслями, в которых она не призналась бы даже себе. — Боже, Спиди, — говорит он, не сводя с неё глаз. — А она мне нравится. Где ты её взял? — Малек, не надо. Пей своё пиво и уходи. У меня до конца смены всего час, не порти мне её, окей? Тот игнорирует его и вновь обращается к Одри. — Как тебя зовут? — Не твоё дело. — Чудесное имя, — усмехается он. — С меня «Кричащий оргазм». — Что, прости? — Это коктейль. Водка, «Айриш крим», амаретто и кофейный ликёр. Пьётся залпом, опьяняет мягко. Сладкий, дурманящий и запретный. Почти, как ты. Только в этой дыре нет приличной водки и амаретто. Она улавливает двойное дно его слов, и это понимание жаркой волной приливает к щекам. В его глазах светится животное желание. Одри подавляет желание рассмеяться. Он что, действительно хочет её? — Ты на что-то намекаешь? — Нет, я говорю прямо. Поедем ко мне? Ты раскатала под орех мой подкат, и я просто обязан узнать тебя поближе. Во всех смыслах. Он наклоняется ближе совсем чуть-чуть, но Одри кожей чувствует сократившееся между ними расстояние. — Я замужем, — говорит она, тут же кляня себя за это. Выглядит жалко. Он невозмутимо кивает. — Я видел кольцо. — И всё равно предложил поехать к тебе? — Прости, детка, я не святой. Бармен ставит перед ним стакан тёмного пива. Малек небрежно бросает на стойку несколько купюр. Одри машинально замечает, что фаланги его пальцев забиты цветными татуировками. Это необычно, но красиво. Миниатюрные витражи на живой, тёплой коже. Она ловит себя на мысли, что хотела бы прикоснуться к ним… — Так что ты решила насчёт моего непристойного предложения, м? — вторгается в её мечтания голос. — Я не сплю с незнакомцами. — Тогда познакомимся. Малек Синнер к твоим услугам, злючка. Одри вздыхает. Пьяный секс с молодым красавчиком явно не вписывался в её планы. В планы скучной заучки Одри, послушной дочери, хорошей жены, профессора и знатока английской литературы, издевательски шепчет подсознание. Вспомни, когда к тебе в последний раз подкатывали красавчики рокеры? Да никогда! Каким приливом его принесло? Разве что мир соскользнул с ума… Глупо, глупо, глупо. Одри вспоминает о Кайле. Как он там? Совесть вновь выпускает свои крючья и принимается терзать её с энтузиазмом палача. Она, конечно, вызвала «скорую», но кто знает, что с ним было дальше? Девушку передёргивает при воспоминании о кухонном ноже, о том, как он вошёл в нежную глину человеческой плоти, и густая кровь пролилась на ею накрытый стол. Чёртов кретин. Актёр, у которого не было Оскара. Будто она не понимала, что поперёк вены режут только слабаки и демонстративные истерики. Но он едва не истек кровью у неё на руках, и этот ужас выжег всё внутри, оставив только пепел. В глазах Малека светится хищная надежда. Молодой, горячий, не гнушающийся случайных связей… Нужен ли ей такой опыт? Нужен ли этот побег, чтобы забыться? Красная кровь под её веками шепчет: да. Дорога смазывается в памяти в одно тёмное пятно. Сначала салон такси, где она откидывается на подголовник и почти проваливается в сон. Затем — бесшумный лифт, уносящий их на последний этаж стеклянной башни. В отражении они выглядят как люди из разных фильмов, случайно оказавшиеся в одном кадре. Двери лифта разъезжаются, и они шагают прямо в пентхаус. Одри замирает на пороге, моргая от резкого контраста между убогим пабом и тем, что она видит сейчас. Огромное пространство, залитое холодным светом ночного города. Панорамные окна от пола до потолка превращают гостиную в стеклянный куб. Тёмное дерево, точечный свет, холодный металл и ни одной лишней детали. Разве что большие чёрные мешки, забитые каким-то хламом, слегка портят минимализм этого места. Её внимание привлекают стильные стеллажи с пластинками и белая электрогитара, расписанная неприличными словами. — Удивлена, кошечка? Ожидала, что я приведу тебя в грязный притон, воняющий травкой? — А ты привёл меня в дом родителей, чтобы трахнуть в своей спальне на покрывале с гоночными машинками. Малек смеётся, и Одри невольно замечает, что у него красивый смех. — Не угадала. Это мой дом. И не каждой выпадает честь оказаться здесь. — Я польщена. — Не стоит. Я делаю много глупостей под влиянием интереса. Из комнаты выбегают две кошки, чёрные, как ночь, с кожаными ошейниками на изящных шеях. Одна сразу запрыгивает на низкий стол и садится, обвив лапы хвостом. Вторая подходит к Одри и трётся о её ноги. — Знакомься, мои кошки, Мао и Рао. В честь котов Дэвида Тибета. — Не знаю, кто это, — Одри наклоняется и гладит одну из чёрных красавиц. Кошка тут же подставляет голову, требуя ещё немного ласки. — Да это и неважно. Я обещал тебе коктейль, я помню. Подожди пару минут. У барной стойки он достаёт бутылки, лёд и шейкер. Его скупые уверенные движения завораживают. Наплевав на правила приличия, Одри скидывает с уставших ног туфли и забирается на диван, поджав колени к груди. Странное чувство ирреальности происходящего не отпускает её с самого начала этого вечера. Но на удивление это приятно. В груди словно щекочут пузырьки газировки. Малек ставит перед ней стакан. Коктейль приятного кремового цвета, с запахом кофе и миндаля. Непристойно десертное угощение после крепкого бурбона. Наверняка утром будет болеть голова, но Одри выпивает его залпом. Сладкое, обволакивающее тепло разливается по телу, стирая последние границы. В животе становится жарко. Глупо, Одри. Как неосмотрительно и глупо пить крепкое перед тем, чьи намерения кристально прозрачны... Но ей не удержаться. Малек подходит ближе, но не садится рядом. В его руке такой же коктейль, и он не спешит его пить. — Вкусно? — спрашивает он. — Да. Необычное сочетание. — Я рад. Он подходит ещё ближе и ставит свой стакан на столик. Сжимает её талию, тесня назад, почти вжимая в спинку дивана. Одри ахает от неожиданности, оказываясь почти у него на коленях. Пустой стакан падает из ослабевших пальцев и тонет в ворсе ковра. — Тише, — выдыхает он. — Ты вся дрожишь. Я чувствую, как колотится твоё сердце. — Это от алкоголя, — врёт Одри. Он так близко, что от этой близости кружится голова. Черти-дьяволы, что она творит... — Разве? Если ты передумала, я вызову тебе такси или предложу гостевую. Сам же уйду в другую часть квартиры и буду мучительно страдать от благородства. — Я не передумала. — Именно такого ответа я и ждал, — Малек сжимает её талию, проводя горячей ладонью по бедру. Сердце Одри колотится так сильно, что его ритм отдаётся в висках. — Ты очень напряжённая, — тихо говорит он. — И очень красивая. Головокружение, нехватка дыхания, быстро-быстро бьющееся сердце — вот из чего состоит сейчас Одри. Вся она — сплошное мелодическое кипение плоти, поднимающееся откуда-то из глубин её тёмного «я», куда не дотягивается разум. Шум крови в висках больше, чем само небо. Выше, чем Бог. Она в первый раз изменяет мужу. Он целует её, и город за стеклом переворачивается. Грубый нажим его губ, дикий и варварский напор, от которого слабеют ноги. Её пальцы сдирают с него куртку, впиваются в рубашку. Поцелуй длится так долго, он сладкий от амаретто и горький от осознания глубины её падения. Она не помнит, когда её последний раз так целовали. Когда кто-то хотел её именно так. Но вот он проводит ладонью по задней части её шеи, и Одри захлёстывает острое удовольствие. В котором нет места для посторонних мыслей. Живые и тёплые губы его прогоняют из головы всё. — Какая ты отзывчивая, — шепчет он ей в шею, и она чувствует, как его губы растягиваются в улыбке. — Я даже не ожидал. Он очерчивает пальцами линию скул, будто читая лицо девушки. Цветные буквы, врезанные в кожу, в такой непозволительной близости от её рта. Она ловит его палец, слегка прикусывая, получая в ответ удовлетворённую ухмылку. — Всё-таки я был прав, когда назвал тебя кошечкой, — говорит он. — Замолчи. Не хочу слушать тебя, не сейчас. Он повинуется. И всё ещё не торопился брать больше, чем она даёт. В этом состоит мучительная, почти невыносимая провокация. Его необычная сдержанность заводит сильнее наглости. Его губы скользят по её шее, оставляя влажные дорожки, пока руки неспешно избавляют её от одежды, обнажая чувствительную кожу. Это до странности хорошо, пусть она и зажимается в начале. Его губы везде — на ключицах, на плечах, в ложбинке груди. Нестерпимая похоть захватывает сознание. Он весь — прекрасное небо. Небо, которое можно достать с земли, потрогать руками, попробовать языком. Рай — это когда он впивается пальцами в её бёдра и оставляет полумесяцы следов на бледной коже. Рай — это соль на его шее. Рай — это его запах. До чего приятен этот грех. Древесный и пряный запах его кожи действует как сильнейший наркотик, заставляя забыть обо всём, что осталось за стенами этой комнаты. Он снимает рубашку. Теперь, когда его торс обнажён, Одри может видеть его целиком — широкие плечи, рельефные линии мышц, переходящие в узкие бёдра, татуировки. Её ладони ложатся на его грудь. Кожа под пальцами горячая, гладкая, и сердце бьётся под ней так же быстро, как её собственное. Всё в нём чужое. И именно поэтому такое притягательное. Когда Малек, поддерживая её за бёдра, медленно входит в неё, Одри до боли закусывает губу, запрокинув голову. Ощущение настолько полное, настолько сокрушительно-острое, что на глазах выступают слёзы. Он её имеет. Он обладает ею. И это сносит ей крышу. Она обхватывает его бёдра ногами, скрещивает лодыжки у него на пояснице, притягивая ещё ближе, ещё глубже. Он двигается в том ритме, который приятен ей. Он кажется неутомимым, а его пальцы творят с ней что-то невообразимое. Ещё до того, как он её поцеловал, Одри была уверена, что не сможет кончить, но сейчас… Удовольствие нарастает мягкими волнами, и с губ сами собой срываются тихие стоны. Мир схлопывается в точку, когда она кончает. Одри сжимается вокруг него, и он следует за ней. Малек сжимает её плечи так крепко, что Одри уверена: останутся синяки. Но нет сил думать об этом. Она только что изменила мужу. Она только что кончила с незнакомцем, которого видела впервые в жизни. И это был самый сильный оргазм в её жизни. Господи, ёб твою мать… — Это было потрясно, — он избавляется от презерватива и широко улыбается Одри. — Ты из тех чистюль, которые сразу бегут в душ или любишь пообниматься? — Из тех, кто сразу после секса задаётся экзистенциальными вопросами, — Одри закутывается в плед, кое-как принимая вертикальное положение. Ноги всё ещё дрожат от оргазма. Но адреналин постепенно отступает, оставляя после себя пустоту и стыд. — Это какими? — Ну, например, почему человек загибается от выборов векторов пути почти ежечасно, и ответственность за выбор лежит только на нём. Даже за божественное провидение не спрятаться, не Его это промысел, а все твой выбор, совпал ли он с промыслом — не вопрос, промысла-то может и нет вовсе. Малек смеётся. — Детка, стопани, мы просто куски мяса, которые иногда удачно трутся друг о друга, чтобы хотя бы на двадцать минут забыть о том, что всё вокруг — бессмысленное дерьмо. Нет никакого промысла, — он тянется и берёт со столика пачку сигарет. Маленькое пламя освещает его лицо снизу, делая похожим на языческого божка. — Ты определённо странная. И я до сих пор не знаю твоё имя, дикая кошка. — Меня зовут Одри. — Такое невинное имя для такой горячей девушки. Но мне нравится. — Ага. Где у тебя ванная? — спрашивает Одри, подбирая разбросанную одежду. — Прямо по коридору и направо, — Малек потягивается, не скрывая своего обнажённого, покрытого рисунками тела. — Эй, так что насчёт пообниматься? — Обойдёшься, — глухо бросает Одри. — Если ты собираешься сбежать, пока я курю, хотя бы возьми такси. Деньги на комоде в холле, — кричит он ей вслед. Она встаёт под хлёсткие струи, пытаясь смыть чужой запах. Эйфория отступает, сменяясь чувством вины и неловкостью новой задачи: как тактично свалить из его дома? Спустя пятнадцать минут, замотанная в полотенце, Одри выходит обратно в гостиную. Малек натянул потёртые чёрные джинсы. Торс всё ещё обнажён, демонстрируя замысловатую вязь татуировок. В руках он держит неподключенную электрогитару, лениво перебирая струны. — Мне пора, — сходу говорит Одри, избегая смотреть ему в глаза. — Сейчас ночь, Одри. Куда ты пойдёшь? Оставайся, я так-то рассчитывал на ещё один раунд. Ты только начала расслабляться. — Никакого раунда. Это… это было ошибкой. — Блин, самое пошлое, что можно сказать после классного секса. Твой прелестный ротик точно хотел произнести это? — У меня нет ни сил, ни желания спорить. — Так ложись спать. Здесь три гостевых, выбирай любую. Можешь даже занять мою комнату с покрывалом и машинками. Одри качает головой. — Где у тебя телефон? Малек раздражённо достаёт мобильный из кармана джинсов и набирает короткий номер такси. Одри подходит к окну, замечая на горизонте розовую полосу нарождающегося рассвета. Больше они не увидятся. И девушка не чувствует по этому поводу ни грусти, ни разочарования.