После той ночи.

— О. Мой. Бог. Твой муж точно слетел с катушек. А я всегда говорила тебе, что актёры — самые ужасные спутники жизни. Тем более, театральные актёры. Вся жизнь демонстративно и напоказ. Её подруга, Джейн, вчера вернувшаяся с Майорки, выуживает из коктейля вишенку, причмокивая губами. Одри только кивает. Они сидят в кафе на набережной, недалеко от Тауэрского моста. Солнце клонится к закату, и река отражает весь вечерний свет: золото, медь, розовые отсветы облаков, длинные дрожащие полосы от фонарей на набережной. Красивое, завораживающее зрелище. Одри переводит взгляд на подругу. — Я не знаю, что мне делать, Дженни. Это чувство вины… — Какое, к собачьей матери, чувство вины, Одри? — возмущённо обрывает её Джейн. — Ты имела полное право сообщить ему о том, что хочешь развода. Мы не в средневековой Италии живём, разводы у нас, к счастью, разрешены. Ты не обязана оставаться с человеком, который делает тебя несчастной. Помнишь его тридцатилетие? Ты организовала для него классную вечеринку, а он весь вечер дулся из-за того, что ему не понравился выбранный тобой торт. — Да, но от этого не легче, — Одри вздыхает. — Надеюсь, ты съехала от него? — Он сам съехал. Снял квартиру рядом со своим театром. Но я его часто навещаю. — И ты считаешь, что это твоя обязанность? — Джейн наклоняется вперёд. Её карие глаза смотрят на неё в упор. — Одри, ты не его мать и не его сиделка. Вспомни, ты уже хотела уйти, но осталась, потому что он устраивал скандалы и угрожал. — Мне его жаль, — бормочет Одри. Джейн скрещивает руки на груди. — Слушай, Одри, я тебя очень люблю. Но ты сейчас ведёшь себя так, будто ты его хозяйка. Ты же сама сказала, что он сам съехал из вашей квартиры. Так почему ты до сих пор ездишь туда? Чтобы отрубать хвост по частям? Чтобы он постепенно привыкал к твоему отсутствию? Или чтобы самой не чувствовать себя сволочью? Одри закрывает глаза. Внутри всё сжимается. Она не может сказать Джейн правду. Не может сказать, что в ту ночь, когда Кайла забрала «скорая», она была в постели с другим мужчиной. И что теперь, каждый раз приходя к Кайлу, она чувствует себя предательницей. —Я просто… не могу пока бросить его совсем. Не после того, что произошло. В памяти встаёт тот злополучный вечер. Они ужинали, и Кайл говорил что-то о премьере своего спектакля. Муж рассказывал увлечённо, как всегда, когда речь заходила о театре. И совсем не смотрел на Одри. А вот Одри разглядывала его внимательно. Как он преображался, говоря о любимом деле, как горели его глаза… На неё он давно не смотрел так. Его трудно было не любить. В нём не было жестокости, грубости, злобы, лицемерия… Он был красив, он провоцировал других женщин бросать на Одри завистливые взгляды. В конце концов он был хорошим человеком, из тех мужчин, про которых говорят с одобрением: «За таким как за каменной стеной». Но Одри задыхалась за этой стеной. Мы друг другу брат и сестра, подумала она внезапно с такой ясностью, что даже испугалась этой мысли. Но сложно врать себе. Она любила его именно так, как любят родственника, за то, что тот является частью её жизни. И это не была та любовь, от которой перехватывает дыхание, поёт душа и пылает тело. И это знание больше нельзя было задвинуть в дальний угол. Пять лет она жила чужую жизнь, по кирпичикам укладывая и строя свой семейный очаг, который так и не разгорелся. Их маленький семейный мирок держался на её терпении, вежливости, уступчивости, привычке улыбаться, когда хотелось кричать. Он был солнцем, а Одри просто грелась в его лучах. Но где была она сама? Где было её собственное место покоя? И сама любовь — где она была? — Я несчастна с тобой, — вырвалось у неё. Кайл споткнулся на полуслове и посмотрел на неё так, будто она произнесла эту фразу на чужом языке. — Что? — Я несчастна с тобой, — повторила на уже твёрже, чувствуя, как с души падает камень. Сначала на его лице появилось недоумение, сменившееся болью. Одри почти физически почувствовала, как причиняет ему эту боль. Ей захотелось сразу забрать слова обратно, сгладить, объяснить, что она не это имела в виду, что просто устала, что ей нужно время, отдых, тишина… Но она промолчала. Кайл медленно отложил вилку. — Ты опять хочешь меня задеть, — сказал он наконец.— Хорошо, у тебя это получилось. А теперь объясни, зачем. Наказываешь меня за невнимательность к тебе? За то, что я почти не появляюсь дома? Но пойми, у нас премьера через два месяца, мне важна эта роль. — Кайл… — Нет, Одри. Объясни, зачем ты так поступаешь? Ты могла сказать прямо, что тебе не хватает моего внимания. А ты… ты, блин, предпочла сказать, что не любишь меня. — Я не говорила этого. Я люблю тебя, — сказала она медленно. — Но не так, как жена любит своего мужа. Кайл вздрогнул. — А как? Одри наконец посмотрела на него. — Как сестра любит брата. Я переживаю за тебя, я знаю тебя лучше, чем почти кто-либо, я буду скучать по тебе, если уйду. Но я не люблю тебя так, как женщина любит мужчину, я не люблю, когда ты прикасаешься ко мне, — Одри сглотнула. — Спать с тобой всё равно что спать с родственником. Кайл медленно покачал головой. — Нет. Нет, ты просто… ты устала. Мы можем куда-нибудь уехать, на море или в горы, как раньше. Ты же любишь горы. — Это не так, я не устала. Если только от тебя. — Мы справимся. — Перестань! Я не хочу справляться, я хочу развестись. — Как ты можешь это говорить? — голос взлетел на октаву, и Одри с тоской узнала эту интонацию. Очередную отрепетированную интонацию из уже сыгранной им роли. — Когда ты успела стать такой жестокой?! Одри почувствовала, как внутри что-то сжалось. Вина немедленно подняла голову и заговорила материнскими словами. Как ты можешь. Как ты смеешь. Хорошая жена терпит. Хорошая жена благодарит. — Я честно пыталась, — сказала Одри. — Все эти годы. — Пыталась что? — Полюбить тебя так, как должна была. Кайл побледнел. На этот раз, кажется, действительно, без всякого притворства. Его лицо ожесточилось. — Значит, всё было ложью? — спросил он. — Нет. Я правда тебя любила, но со временем эта любовь трансформировалась. Прости меня, я сама не знаю, как так вышло. Кайл тихо сказал: — «Сестра моя, невеста…» Одри вздрогнула. Песнь Песней он процитировал с горькой, почти детской надеждой на то, что древние слова могли примирить непримиримое. По крайней мере, в этой фразе она не почувствовала театральности. — Не надо, — прошептала она. — А, к чёрту! — Кайл встал из-за стола, подошёл к шкафчику и достал бутылку кулинарного хереса, который Одри использовала для готовки. Выпил прямо из горла добрую половину. — Твоё здоровье, — сказал он резко. Одри поморщилась. Она тоже встала и пошла в спальню, чтобы собрать сумку. Оставаться в одной квартире не хотелось. Когда она вернулась, бутылка была уже пуста. Кайл стоял, опираясь на раковину, и из глаз его текли слёзы. Потом его рука потянулась к деревянной подставке с ножами. Одри не двигалась. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о том, что он собирается сделать. Что нужно подойти и отобрать нож. Но тело не слушалось. Она смотрела, как он кладёт левую руку над раковиной ладонью вверх и проводит лезвием по внутренней стороне запястья. Один раз. Второй. Кожа разошлась не сразу — сначала появилась белая полоса, потом выступила кровь. Он, пошатнувшись, сел за стол, не выпуская ножа из рук. Одри рванулась вперёд, вцепилась обеими руками в его запястье, пытаясь отвести нож подальше. Кровь сразу оказалась на её пальцах. — Кайл, прекрати! Прекрати немедленно! Что ты творишь?! Он не сопротивлялся. Наоборот, повернулся к ней всем корпусом, и нож упал на стол. Скатерть была испачкана кровью. Он схватил её за запястье. Его лицо было в сантиметрах от её лица. — Не уходи, — выговорил он. Голос был низким, почти рыдающим. — Я тебя умоляю. Не бросай меня. Я не переживу. Я правда не переживу. — Кайл, отпусти. Ты порезался, тебе нужна помощь. Отпусти меня. — Нет, — он тряс головой. Слёзы продолжали течь. — Ты не понимаешь, как я тебя люблю. Ты думаешь, это просто слова? Я бы умер за тебя, если бы ты попросила. А ты… ты просто уходишь. Как будто я для тебя ничего не значу. Я в отчаянии, Одри! Если ты уйдёшь — у меня ничего не останется. Ничего, понимаешь? В этих словах не было ни единого «ты», обращённого к её боли, к её усталости, к пяти годам, в которые она растворялась в его тени. Было только «я», «меня», «моё отчаяние», «моя потеря». — Отпусти, — повторила она тише, но твёрже. — Сейчас же. Он послушался. Кайл прижал раненую руку к груди, прижимая к рубашке. Кровь сразу начала расползаться по ткани. — Ты… — начал он и не закончил. — Я вызову скорую, — сказала она ровным голосом. — И потом я уйду. Сегодня же. Кайл не ответил. Он просто сидел, прижимая руку к груди, и смотрел, как кровь капает в тарелку с недоеденной пастой. Мелодичный звон стекла выдёргивает Одри из воспоминаний. Джейн нетерпеливо постукивает наманикюренным ногтем по краю своего опустевшего бокала, глядя на неё с укоризной. — Ты вообще меня слушаешь? — Прости, задумалась о своём… — Ну класс, а для кого я тут распинаюсь? — фыркает Джейн, но тут же меняет гнев на милость. — Вот что, Одри, ты не виновата в том, что Кайл решил устроить из расставания шекспировскую трагедию. Он просто манипулятор, и должна перестать вестись на его провокации. — Ты права, — смиренно отвечает Одри, в глубине души понимая, что так и есть. Заявление о расторжении брака уже подано, формально они чужие люди. Хотя её сердце, кажется, ещё не получило официального уведомления об этом. — Конечно, права. Так что завязывай киснуть и проведи остаток лета с пользой. — Лето почти закончилось, — вздыхает Одри. — На следующей неделе начинается новый семестр. У меня две новые группы, включая вечернюю программу. Нужно готовить учебные планы, перечитывать лекции… Но работа поможет мне забыть Кайла. — Вот и чудно. Только не уходи в неё с головой. Сентябрь приносит с собой дожди и туманы. Лондон тонет в осенней сырости, и настроение у Одри под стать погоде. Хотя она всегда любила осень. Этот ни с чем не сравнимый дымный запах листвы, горящие всеми оттенками осени закаты, горячий глинтвейн в кафе у дома… Но этой осенью привычное очарование словно поблекло, притупилось, заслонилось чем-то тревожным, что поселилось в груди и не желало уходить. Одри спала всего четыре часа, из-за чего под глазами залегли тени. Она берёт расчёску, но волосы не слушаются от влажности, поэтому приходится уложить их в пучок. И надеть серую блузку вместо по-летнему голубой, так как пасмурное утро не располагает к ярким цветам. Старый-добрый университет всё такой же мрачный и незыблемо суровый. Острые готические шпили пронзают низкое небо. Во внутреннем дворе толпятся у стендов с расписаниями первокурсники, прижимая к груди папки, карты кампуса и бесплатные пакеты студенческого союза. Ребята постарше курят на ступеньках и оживлённо переговариваются. — Профессор Хадсон! Она оборачивается. Через двор к ней спешит Мэри Филдинг, секретарь кафедры, неуклюжая девчонка с суперспособностью знать всё раньше всех. Мэри несёт стопку папок, прижимая их к груди, и пытается совладать с зонтом, который упорно выворачивает ветром. — С возвращением! — жизнерадостно щебечет она. — Спасибо, Мэри, — отвечает Одри, помогая ей перехватить поудобнее свою поклажу. — Как вы? Как лето? — Прекрасно. Готова к бою. — Ого, вот это настрой, — она смеётся, крепче прижимая рассыпающиеся папки. — У нас опять поменяли аудитории, вот, возьмите своё расписание, раз уж мы так удачно встретились, — она ловко выуживает из папки помятый листок. Они входят в корпус и прощаются у развилки коридоров. Одри спешит в преподавательскую, бросив взгляд на наручные часы. — Готовы к новому потоку, Одри? — старенький профессор Эванс, шурша свежим выпуском «Таймс», поднимает на неё глаза поверх очков. — Говорят, в этом году на программу для вечерников записалась куча народу. Правительство снова раздает гранты на переквалификацию кому попало. — Не могу сказать, что меня это расстраивает. Взрослые студенты хотя бы читают список литературы, в отличие от первокурсников, — улыбается Одри. В десять начинается собрание. Одри, зевая, готовится слушать очередные жалобы, напоминания вовремя сдавать формы по посещаемости, унылое обсуждение бюджета библиотеки и объявление, что новый код для фотокопировальной машины нельзя передавать студентам, потому что в прошлом году кто-то размножил двести экземпляров фанзина с непристойным комиксом о декане. — Одри, ваш курс по средневековью набрал сорок три человека. Мы пытались ограничить до тридцати, но увы, спонсоры решили, что наши аудитории резиновые. — Сорок три? — переспрашивает Одри. — Боюсь, да. — Формат семинаров не предполагает такое большое количество студентов. — Разумеется. Поэтому мы разделили его на две группы. Вторую поставили на пятницу в восемь утра. Если в мире существуют более изощрённые формы жестокости, то все они сосредоточены в академической среде. — Прекрасно, — отвечает Одри. — Студенты будут ненавидеть Шекспира ещё до того, как откроют первую страницу. Её лекция начинается в двенадцать. К этому времени лекционный зал-амфитеатр полон до отказа. Она кладёт на кафедру массивный том антологии английской литературы и достаёт стопку исписанных от руки карточек-подсказок. Гул мало-помалу стихает. — Прежде, чем мы начнём говорить об английской литературе, поговорим о средневековье в целом. Конец античности — это, с одной стороны, разложение самой Римской империи, а с другой стороны, это германское завоевание, что называют великим переселением народа. То есть германцы, с которыми римляне воюют со времен Цезаря и даже раньше, постепенно начинают завоевывать Европу и образовывать свои варварские королевства. Таким образом, меняется карта Европы. Происходит это в течение 4-5 веков и начинается с года, когда король готов Аларих вошёл в Рим, показав всему миру, что Вечный город отныне не вечен… Понемногу лекция увлекает студентов. Кто-то сосредоточенно конспектирует, кто-то просто слушает, подперев голову рукой, но в аудитории слышен только её голос, отражающийся от сводов зала. — Перейдём к циклу Гийома Оранского… В это время дверь с грохотом распахивается, словно её пнули ногой. Звук эхом разносится по залу, заставляя всех вздрогнуть. Одри, прерванная на полуслове, раздражённо поворачивает голову к верхнему ярусу амфитеатра, готовая отчитать опоздавшего первокурсника. Фраза о недопустимости нарушения академической дисциплины уже вертится на кончике языка, но слова застревают в горле. Воздух внезапно становится тяжёл, как свинец. В дверях стоит он, Малек. Одри кажется, что пол уходит из-под ног. Рука, державшая мел, дрожит, и белый цилиндрик со стуком катится по деревянному полу. Он медленно и лениво спускается по ступеням амфитеатра, совершенно не смущаясь устремлённых на него взглядов. Когда он видит Одри, застывшую у кафедры, как жена Лота, губы его медленно растягиваются в издевательской, дьявольски соблазнительной ухмылке. Но ему хватает благоразумия промолчать. Он опускается на свободное место в первом ряду, прямо напротив кафедры. Вытягивает длинные ноги в проход, скрестив лодыжки, и складывает руки на груди, не сводя с Одри своих чертовски необычных глаз. Тишина в аудитории становится звенящей. Студенты переводят непонимающие взгляды с опоздавшего на преподавателя, ожидая её реакции. — Вы… — её голос дрожит, предательски сорвавшись. Она прочищает горло и заставляет себя выпрямить спину, вскинув подбородок. — Вы опоздали на двадцать минут. На моих лекциях подобное недопустимо. Ваше имя? Он чуть склоняет голову набок, словно наслаждаясь её жалким спектаклем. — Малек. Малек Синнер. — Сядьте как положено, мистер Синнер, и достаньте тетрадь, — ледяным тоном произносит Одри, отворачиваясь к доске, чтобы никто не увидел паники в её глазах. — Итак, — говорит она, и голос звучит чуть выше обычного, — цикл Гийома Оранского относится к так называемым chansons de geste, повествующим не о короле, но о верном ему сеньоре… Слова выходят автоматически, пока разум мечется загнанным зверем. Впору подумать о том, что мать права, и Господь всегда карает оступившихся грешников. Вот, как её, прелюбодейку. Интересно, сколько ему лет? Боже, а вдруг я переспала с несовершеннолетним? Но Одри отгоняет эту мысль. Текст лекции она знает наизусть, и обычно это позволяло ей импровизировать и шутить. Сегодня же текст проходит мимо неё, будто произнесённый чужими губами. Успокойся. Возьми себя в руки. И не смотри на него, не надо. Одри поворачивается, чтобы продолжить, и — вопреки собственному наказу — взгляд находит его в первом ряду. Он ничего не конспектирует. У него даже нет тетради, только пачка сигарет, которую он крутит в пальцах, явно предвкушая перерыв. И он совсем не смотрит на неё. Это успокаивает, и она чувствует, как пульс немного замедляется. Девушка продолжает лекцию, и вдруг ловит себя на абсурдной, лихорадочной мысли: а если он расскажет? Если он встанет сейчас и скажет вслух, при всех, что мы… Малек, будто прочитав панику в её глазах, чуть склоняет голову, и на его губах появляется едва заметная улыбка. Он откровенно забавляется, и это ранит. Она неосознанно ожидала смущения, узнавания, тени того тепла, что было между ними той ночью. Вместо этого натыкается на холодное, скучающее любопытство. Это не должно её волновать, наоборот, хорошо, что он ничем не выдаёт их тесного знакомства, но блин… — На следующей неделе жду от вас эссе на полторы тысячи слов по теме феодальной верности в «Песни о Гийоме». Форма — эссе с цитированием первоисточника, оформление по стандарту MLA, — она делает паузу, оглядывая аудиторию нарочито обобщённым взглядом, старательно избегая первого ряда. — Опоздавшие на семинар лишаются права сдать работу. Это касается всех. Последние слова она произносит, глядя прямо на него. Лекция заканчивается, и аудитория взрывается шумом. Одри поспешно собирает карточки в стопку, руки предательски дрожат, и одна карточка соскальзывает на пол. Она наклоняется за ней, а когда выпрямляется, обнаруживает, что он уже стоит у самой кафедры, слишком близко, засунув руки в карманы джинсов. На его лице выписана та самая улыбка, которая так зацепила её в тот вечер. — Профессор Хадсон, — произносит он вполголоса, так, чтобы никто больше не услышал. — Прошу прощения за опоздание. Не знал, что здесь такая строгая дисциплина. Одри вздёргивает подбородок, стараясь оставаться бесстрастной, хотя сердце колотится где-то в горле. — В следующий раз опоздание будет стоить вам оценки, мистер Синнер. Впрочем, едва ли это вас волнует. Он смеётся и, не сказав больше ни слова, разворачивается и идёт к выходу, ни разу не оглянувшись. — Эй, подожди! Тебе хотя бы есть двадцать один? — вырывается у неё. — Мне двадцать четыре. И мне глубоко наплевать, сколько лет тебе. Было классно, и забудем об этом.