После той ночи.

К полудню дождь заканчивается, и тучи расступаются перед бледным солнцем. Одри цепляет на нос солнечные очки и отворачивается от окна. Автобус до Кента трясётся уже добрых полчаса, и она не знает, куда себя деть от скуки. Одри пробует читать «Дорогу на Бруклин» Хьюберта Селби, но буквы прыгают перед глазами вместе с автобусом, наткнувшимся на очередной ухаб. На третьей странице она ловит себя на мысли, что перечитывает одно и тоже и откладывает книгу. Дорога до Бренчли-Холт — то ещё испытание, особенно на участке, где асфальт сходит на нет, уступая место щебёнке и колеям от тракторов. Но праздник урожая, устраиваемый деревенской общиной, в которой она выросла, пропускать нельзя. Для матери тот был чуть ли не священным. Её личный день триумфа, когда она могла вовсю развернуть бурную организаторскую деятельность. Это в Лондоне Одри была профессором. Её уважали и побаивались студенты, любили секретари и методисты, относились настороженно и считали выскочкой коллеги постарше… Но стоит автобусу свернуть с главной дороги и миновать ряды домов, за которыми начинались родные места, Одри снова становится дочерью. Бренчли-Холт встречает её непривычно оживлёнными улицами. Обычно сонная деревня, где жизнь теплится лишь вокруг почты и паба, сейчас гудит, как улей. На деревенской площади уже разворачивается празднество. У часовни стоят столы, накрытые клетчатыми скатертями. На них лежат кабачки, тыквы, яблочные пироги и разного рода домашние деликатесы, типа чатни и лукового мармелада. Над входом висит самодельная растяжка: БЛАГОСЛОВЕННЫ ПЛОДЫ ЗЕМЛИ И ТРУД РУК НАШИХ Её мать, Констанс Деметтри, конечно, в центре происходящего. На ней тёмно-синее праздничное платье с белым воротничком. Оно всё ещё сидит безупречно, несмотря на годы. В руках она держит блокнот. — Одри, ты как раз вовремя, — деловито говорит она и сухо целует её в щёку. — Как ты исхудала, дорогая. — Мам, не начинай. — Нет, правда. И куда только смотрит Кайл, — качает она головой. Одри решает промолчать. Они не виделись и не разговаривали полгода, и у обоих не нашлось друг для друга тёплых слов. Тем более, что мать уже исчерпала свой запас материнской заботы и теперь споро раздаёт указания. Одри едва успевает избавить от сумки и снять плащ. Список дел необъятен: расставить вазы с хризантемами, пересчитать банки фасоли в томатном соусе, которые будут раздавать нуждающимся, принять пироги из пекарни… В часовне дети из воскресной школы, где мать преподаёт церковную доктрину, репетируют гимн. Двое подростков расставляют георгины в стеклянных банках и свечи, обсуждая, когда уже можно будет отсюда удрать. Вдоль стены громоздятся коробки с вещами для пожертвований. Об одну из них Одри чуть не запинается. Вид часовни навевает на неё тоску. Эти стены помнят её ребёнком, когда она сидела здесь каждое воскресенье, стиснув зубы, и считала минуты до окончания проповеди. Поэтому она не задерживается внутри. Площадь с её гомоном и ласковым осенним солнцем предпочтительнее аскетичной прохлады дома Господня. Она украдкой смотрит на мать. На её аккуратно уложенные волосы и маленькие серебряные серьги, усталые руки, которые всю жизнь месили тесто, гладили рубашки, писали списки, перебирали чётки, застегивали на Одри школьное платье, ставили ей градусник… Нельзя было сказать, что Констанс была плохой матерью. Но тепла от неё было не дождаться. — Кстати, — голос матери раздаётся совсем рядом, заставляя Одри вздрогнуть. Констанс ставит на стол пирог из ревеня, исходящий паром. — А где твой муж? Я думала, Кайл всё-таки выберется в этом году. — У него репетиция, — лжёт Одри, и ложь эта легко слетает с её губ. — В воскресенье? — А что такого? Уж не думаешь ли ты, что театр живёт по заповедям? — огрызается Одри. Её бесит недоверие в материнском голосе. Констанс качает головой. — Он слишком поглощён сценой. Смотри, как бы в его плотном расписании не исчезло время для жены. — Спасибо за предупреждение, мам. Буду смотреть в оба. Она отворачивается, делая вид, что поправляет цветы в вазе. Пальцы у неё подрагивают. Площадь полна народу. Приходят семьи с детьми, старики, фермеры, женщины из соседней баптистской общины. У входа продают лотерейные билеты. — Ты поможешь с чтением? — раздаётся голос за спиной. Она оборачивается и видит пастора Маршалла. Ему под шестьдесят, у него доброе лицо, покрытое сеткой морщин, и карие глаза, которые сейчас смотрят на неё с лёгкой хитринкой. Он него уютно пахнет сдобой — наверное, помогал жене печь булочки для праздника. — Прости, не хотел напугать, — пастор виновато улыбается. —Констанс сказала, что ты, возможно, согласишься прочесть отрывок из Послания к Галатам. Обычно мы привлекаем к чтению членов общины, но в этом году миссис Ньюман приболела, а твоя матушка сказала, что ты всё равно будешь сидеть без дела. Одри мысленно закатывает глаза. Мать в своём репертуаре. — Вы уверены? Я не была в этой церкви… сколько же? Лет десять, наверное. — Тем более, — пастор смотрит на неё с такой надеждой, что у неё не хватает духу отказаться. — Это короткий отрывок, всего несколько стихов о плодах духа. Ты же не откажешь старому пастору? — Разумеется, — цедит Одри. — Не откажу. Он уходит, а Одри остаётся стоять, чувствуя, как на неё накатывает детское, почти позабытое ощущение — смеси раздражения и бессильной покорности. Служба начинается минута в минуту. Запах ладана почти не ощутим за горьким запахом хризантем и печёных яблок. Пастор садится за орган, и дети начинают петь гимн. От их чистых, но неверных детских голосов щекочет в носу. Память о детстве оживает, подхваченная знакомыми строками. Одри замечает, как мать украдкой подносит к глазам платок. Одри читает «плод же духа: любовь, радость, мир…» Она читает о кротости и воздержании, а сама думает о том, чтобы этот день поскорее закончился. После гимна, молитвы, речи пастора о благодарности за урожай, начинается праздничный обед. Одри берёт себе миску тыквенного супа и хлеб. Суп слегка пересолен, и она сразу понимает, что это готовила миссис Грэм. Та вечно кладёт слишком много бульонных кубиков. Но от домашнего хлеба, густо намазанного сливочным маслом, невозможно оторваться. После обеда она незаметно сваливает с праздника благочестия. Паб и бакалея сегодня закрыты, поэтому Одри просто прогуливается по опустевшим улицам. Колокольный звон затихает вместе с шумом праздника , и с каждым шагом ей дышится чуть свободнее, будто она сбрасывает с плеч невидимый груз материнского взгляда. Внезапно её внимание привлекает музыкальный магазинчик. Тот, конечно, работает. Его владелица, Беатрис, которую все называли просто Би, была персоной нон-грата на любых церковных праздниках. Романтическая любовь одной женщины к другой здесь считалась грехом. Одри толкает дверь магазинчика. Внутри — настоящий рай для меломанов. Которых, впрочем, не сыскать в этой глуши. Вдоль стен от пола до потолка высятся стеллажи с виниловыми пластинками, расставленными по алфавиту. В углу расставлены коробки с кассетами, а на отдельном столике у кассы — новенькие компакт-диски, которые редкость даже в Лондоне. На стенах висят постеры: Nirvana, Blur, The Cranberries, фото Дэвида Боуи в образе Зигги Стардаста. Из маленькой потайной дверцы за прилавком выходит сама Би — грузная женщина лет пятидесяти с коротко стриженными чёрными волосами. Увидев Одри, она расплывается в улыбке: — Бог ты мой, Одри Деметтри! — голос у Би низкий, с хрипотцой. — А я всё думаю, кто это осмелился зайти ко мне в святой воскресный день? — Привет, Би, — Одри невольно улыбается в ответ, не поправляя своей фамилии. — Как ты, крошка? Я слышала, преподаёшь в Лондоне. Мать, небось, лопается от гордости? — Скорее не одобряет, что я не стала миссионером где-нибудь в Африке, — усмехается Одри. — Но я в порядке. — Пришла за новым музлом? Правильно сделала, у меня цены ниже, чем в Лондоне. По-прежнему тащишься от Сьюзи Сью и Перри Комо, как в свои шестнадцать? — Я сейчас больше по классике, — признаётся она. — Бах, Шостакович, Сен-Санс. Но иногда тянет на что-то… посовременнее. — Это мы можем, — Би выбирается из-за прилавка и начинает перебирать коробки с кассетами. — Так, дай-ка подумать. Если ты любишь Шостаковича, тебе нужна музыка с нервами, с надрывом. Radiohead ещё не распробовала? Нет? Зря. Держи The Bends, не пожалеешь. А это… — она роется в соседней коробке, — Pulp, Different Class. Джарвис Кокер — это наш ответ всем этим американским гранж-мальчикам. И вот ещё, рекомендую, — она протягивает кассету в чёрно-белом оформлении, — Massive Attack, альбом Protection. Я тебе скажу так: меланхоличный трип-хоп это самое то для дождливых лондонских вечеров. Одри вертит кассеты в руках, почти не слушая болтовню Би. Ей нравится их вес, шелест целлофановой упаковки, запах типографской краски. Новая кассета — это всегда коробочка с сюрпризом. Она уже собирается взять Massive Attack, как вдруг её взгляд падает на знакомую обложку. Эта зернистую фотографию эта уже видела: четверо парней на фоне какой-то кирпичной стены. Трое ей не знакомы, но четвёртый заставляет сердце пропустить удар. — Хорошие ребята были, но группа уже развалилась, — говорит Би, заметив, куда направлен её взгляд. — Возьми, не пожалеешь. Звучание, конечно, тяжёлое, но тексты заслуживают внимания. Их сонграйтер чёртов гений. Жаль, что погиб так рано. — Сколько? — Одри достаёт кошелёк, стараясь, чтобы руки не дрожали. — Фунт. Но если хочешь, могу сделать скидку как старой знакомой. Семьдесят пять пенсов. — Не надо скидки, — Одри протягивает ей монету. Би смеётся прокуренным смехом, и убирает фунт в кассу. Автобус до Лондона отходит почти пустой — только пожилая пара впереди да сонный студент. Одри садится в конце салона. Закатное небо цвета «пепто-бисмола» обливает окна розовым светом. Сырой ветер, напоенный влагой, заставляет натянуть капюшон плаща. Подумав, Одри вставляет наушники плеера, и после секундного колебания вкладывает в него именно ту кассету — с четырьмя стилёвыми парнями на обложке. Палец зависает над кнопкой play. Чего ты ждёшь? Что музыка окажется плохой? Что ты сможешь посмеяться над юношескими потугами своего студента и забыть о нём навсегда? Или, наоборот, боишься, что музыка окажется хорошей, что она понравится тебе, и тогда всё станет ещё сложнее, чем есть? Музыка бьёт огненным шаром по нервам. Рваный гитарный ритм, громкий и грязный бой барабанов оглушают. Но голос Малека звучит на удивление чисто. В нём — надрыв, свобода, молодость и жизнь. Каждая фраза будто идет по краю ножа. Foi na cruz, foi na cruz Que un dia Meus pecados castigados em Jesus Foi na cruz Que un dia Foi na cruz Мечтай, пока еще можешь Мечтай, пока еще можешь ты Все наши великие планы, детка — Не более чем мечты. Кассета почти заканчивается, когда автобус въезжает в пригород. Поля уступают место заправкам, торговым складам, железнодорожным мостам, рядам одинаковых кирпичных домов со светящимися окнами… Небо из розового становится почти чёрным. В динамиках плеера затихает последняя песня. День совсем потерян, завтра её ждёт работа, но Одри впервые думает о том, что день, проведённый с матерью, не прошёл впустую. По крайней мере, теперь она знает, что Малек Синнер не просто мужчина, с которым она однажды переспала и которого теперь обязана держать на расстоянии. А что он талантливый музыкант, чья музыка заставляет чувствовать то, что она запретила себе чувствовать давным-давно. На лекции во вторник он наконец-то изволит почтить её аудиторию своим присутствием. Одри входит в зал за четыре минуты до начала, и он уже на месте. Он сидит рядом с Лэйн Хартли, неприметной девчонкой, одевающейся во всё чёрное и взирающей на мир трагическими глазами. И, кажется, другие студентки ей сейчас завидуют. Одри одёргивает себя. Какое ей дело до того, кто и с кем сидит? Она здесь профессор, а не ревнивый подросток. — Доброе утро, — говорит Одри аудитории. Разговоры стихают. Лэйн дёргается, как пойманная на краже, и чинно складывает руки на стол. Малек же, напротив, не меняет позы. Только улыбка его становится чуть шире, чуть заметнее — словно он знает что-то, чего не знает никто другой в этой аудитории. Словно он и Одри — единственные посвящённые в тайну, и эта мысль доставляет ему удовольствие. Хотя, вероятнее всего, это ей только кажется. Одри отводит взгляд и начинает лекцию. Она рассказывает о поэзии трубадуров, стараясь не смотреть так часто в сторону Малека. — …вообще Средневековье — это культура традиционалистская, и всё новое спешит прикинуться старым, потому что там, в прошлом, было единственное стоящее событие — смерть и возрождение Христа и единственное стоящее слово — Святое Писание. Поэтому всякий человек стремился только быть ненамного хуже, чтобы хоть чуть-чуть приблизиться к этому вечному и совершенному… — Читает она по инерции, хотя мысли блуждают далеко-далеко. — Культ Прекрасной Дамы, — продолжает Одри, переворачивая страницу конспекта, — был не просто поэтической условностью. Это — сложная социальная игрой, которая позволяла аристократии сублимировать сексуальное напряжение в культурные формы. Трубадур воспевал замужнюю даму — как правило, жену своего сеньора, — и сама недоступность этой дамы была условием игры. Чем недоступнее дама, тем возвышеннее любовь. Она рассказывает о кансонах Бернарта де Вентадорна, катарах, альбигойской ереси, а сама думает о том, что Малек сидит к Лэйн непозволительно близко. Уже после лекции она вовсю распекает себя. Как это глупо: увлечься собственным студентом. Точно в дешёвой порнушке. Нужно выбросить его из головы, сосредоточиться на работе, на статье для журнала, не забыть о заседании по бракоразводному процессу через две недели. Ей нужно подготовить документы, встретиться с адвокатом, а ещё решить, что делать с квартирой. Но когда она выходит, он ждёт её на стоянке у университета, и трезвые мысли разом улетучиваются. Он почти подбегает к ней. — Мистер Синнер, вы что-то хотели? — спрашивает Одри, подняв бровь. — Я много чего хочу, профессор, — говорит он, — но для начала мне нужно отдать вам исправленное эссе. Он снимает с плеча рюкзак, расстёгивает молнию и достаёт стопку листов, скреплённых чёрной скрепкой. — Это можно было сделать на нашей встрече через неделю. Или положить в лоток для студенческих работ на кафедре. — Можно. Но я захотел именно так. Это преступление? — Нет, но… — Ну и славно, — он протягивает ей стопку. — Возьмите. Одри молча принимает эссе из его рук. — Это всё? — Пожалуй. Вы не очень-то горите желанием общаться. — Как я уже говорила, общаться мы с вами можем сугубо о литературе и только в рамках академического процесса. — Как жаль, что ваша литература меня не очень-то интересует. — Вот как? Зачем же вы поступили сюда? — Кажется, в вашем любимом средневековье любопытство считалось пороком, — хмыкает он. — Но я вам отвечу только из большой человеческой симпатии. Пройдёмся? — он делает приглашающий жест и, заметив её недоумение, спешит добавить: — Я не покушаюсь на вашу честь, честное слово. Просто не хочется домой. Да и вы, мне кажется, тоже не очень-то торопитесь. Поправьте меня, если я ошибаюсь. И Одри следует за ним. Они сворачивают на университетскую аллею, пустую тёмную, усаженную платанами. Ветви сплетаются над головой, образуя что-то вроде готического свода. Опавшие листья шуршат под ногами. — Причин на самом деле несколько. У меня есть некие обязательства перед отцом, — в голосе Малека звучит горечь. — Он выдвинул мне условие: высшее образование в обмен на управление его трастовым фондом. Деньги, знаете ли, великая мотивация. Особенно когда ты привык к определённому уровню жизни и не представляешь, что можно по-другому. — Как и возможность избежать тюрьмы, не правда ли? — спрашивает Одри холодно. Малек резко останавливается и поворачивается к ней лицом. В тусклом свете фонаря она видит, как дёргается его скула. — Успели насладиться жёлтой прессой? — грубовато спрашивает он. — Сбавьте тон. Я не читала ни одной статьи о вас и вашей группе. И вообще не знала, что переспала с рок-звездой, — вырывается у неё. Малек смеётся, и его взгляд смягчается. — Поверю на слово. Вы не похожи на любительницу бульварных сплетен. Но да, это тоже причина. Университет был частью сделки: я поступаю, отец вытаскивает меня из дерьма. Они идут дальше. Тени платанов ложатся на асфальт причудливой решёткой. — И ещё, — добавляет Малек тише, почти нехотя, — здесь учился мой брат. — Ваш брат? — переспрашивает она. — Он учился на нашем факультете? — Да. Пока не погиб. А когда погиб, то наша группа распалась. — Мои соболезнования, — шепчет Одри. — Бросьте. Что могут изменить эти слова? — кривится Малек. — Тупой политес псевдовежливых людей, которые на самом деле рады, что это случилось не с ними. Одри молчит. Она знает, о чём он говорит и понимает его. Когда умер отец, она тоже проходила через этот круг — бесконечные приторные соболезнования, причитания и чужие объятия. Соседи, прихожане, дальние родственники, которых она видела раз в жизни… Все хотели прикоснуться к чужому горю. — И всё-таки я была обязана это сказать. — Нихрена вы не обязаны, — Малек нервно проводит рукой по растрепавшимся волосам. — Слушайте, может зайдём куда-нибудь выпить? Или снова будет читать мораль? — Это противоречит этике. — Боже, — закатывает глаза Малек. — Мы оба взрослые люди, а занимаемся такой хернёй. По-вашему, аморально выпить пинту-другую за разговорами? Я не собираюсь спать с вами. Я даже обращаюсь к вам по всей форме, профессор, из уважения, несмотря на то что видел вас голой. Одри вздрагивает как от пощёчины. Лицо тут же заливает краска. — Не смей! — Ладно. Ладно! Признаю, это было по-свински. Простите, — он поднимает руки в примирительном жесте. — Я не должен был этого говорить. А я не должна была спать с тобой, проносится в её голове. — Я не могу. Не могу куда-то с вами идти и тем более выпивать. Это неправильно. — Неправильно для кого? Для общества, в которое вы все так хотите вписаться? — Кто — все? — Всё человечество. Одри качает головой. В его словах слышна обида человека, которому никогда не отказывали. Ах, да. Богатый папа, возможность купить всё на свете, избалованность золотого ребёнка. Он предсказуем. — Правила существуют не для того, чтобы кому-то насолить. Не рассуждайте, как пубертатный подросток. В случае со студентами они нужны, чтобы такие, как вы, не оказывались в ситуации, когда не могут отказать преподавателю из страха за свои оценки. — Всегда думаете о других, да? — Я думаю о своих обязанностях, — поправляет Одри. Губы Малека трогает улыбка. Она преображает его лицо, и от неё кровь начинает пульсировать быстрее. От неё все аргументы совести и чести уходят в спячку. — Зачем ты подкатил ко мне тогда, в пабе? — спрашивает Одри, понимая, что нужно закрыть этот гештальт. Она готова услышать любую правду, чтобы отсечь уже тот вечер. — Мир полон мужчин и женщин, и волны флирта иногда накрывают их с головой, — пожимает он плечами. — В тот вечер я был слегка расстроен и зол. И, честно признаться, всегда хотел попробовать такую женщину, как вы. — Это какую? — Скромную, строгую, закрытую на все пуговицы. В моей постели было много девчонок, но все они были совсем другого типажа. Групиз, фанатки, милашки и стервы. Всех объединяло одно: они сами вешались на меня. — И как, понравилось? — спрашивает она с иронией. — Сложно сказать. Как говорил классик, чтобы понять женщину, нужно её трахнуть. Но вас я так и не понял. И, как я уже сказал, это не повторится. Забудем о случившемся. — Хорошо, — сухо отвечает Одри. — Спасибо за честность.