После той ночи.

Его слова смыкаются вокруг неё холодной водой. Именно этого она и хотела. Забыть. Стереть ту ночь, будто её не было, вернуться к своей упорядоченной жизни. И всё же что-то в его небрежном тоне бьёт в сердце так, словно Одри дотронулась до оголённого провода. Короткое замыкание, и вот она уже стоит посреди пустого зала, прижимая ладонь к груди и пытаясь отдышаться, словно только что пробежала марафон. Следующие дни проходят в странном раздвоении, будто она живёт две параллельные жизни. Одна — привычная: лекции, собрания кафедры, консультации, одинокие вечера с бокалом мерло. Другая жизнь протекает где-то на периферии, в тех минутах, которые она обязана будет проводить дважды в неделю в одной аудитории с ним. Одри ловит себя на том, что готовится к занятиям иначе, чем прежде. Дольше засиживается над конспектами, дважды перечитывает собственные лекции, будто боится ошибиться, оговориться, показать слабину. Господи, они ещё ни разу не виделись после первой лекции, а она уже репетирует равнодушные взгляды, которыми его одарит… В следующий понедельник она заходит в приёмную факультета за ключом от кабинета, и Мэри, протягивая ей ключи и стопку почты, заговорщически спрашивает: — Профессор Хадсон, а это правда, что у вас в семинарской группе тот самый Синнер? Из Rapemasters? Одри непонимающе моргает. — Что, прости? — Ну из группы! — Мэри явно удивлена, что приходится объяснять. — Они гремели во всех чартах пару лет назад, их дебютный альбом просто взорвал хит-парады. У моей младшей сестры, Эмили, их плакатами до сих пор обклеена вся стена в комнате. А потом этот скандал в девяносто четвертом… ну, вы, наверное, знаете. — Я… — Одри чувствует, как холод медленно расползается откуда-то из груди к кончикам пальцев. — Я не слушаю подобную музыку, Мэри. Боюсь, я вообще не в курсе. — Ну вы и правда, наверное, единственная на весь факультет, кто не в курсе, — смеётся Мэри, уже возвращаясь к своим бумагам, не замечая, как изменилось лицо Одри. — Студенты вообще обсуждают только это с начала семестра. Говорят, он совсем слетел с катушек после той истории. Одри выходит из приёмной, и коридор кажется ей бесконечно длинным. Рок-звезда... Не просто какой-то там парень из бара, не просто молодой наглец с красивым лицом и искушённый любовник. Рок-звезда, надо же. Знала бы об этом Джейн. Наверное, она бы визжала от восторга, требуя пикантных подробностей. А Одри сейчас хочется лишь одного — чтобы пол под её ногами разверзся и поглотил её целиком. На семинаре во вторник он не появляется. И на лекции через неделю тоже. Пустое место в первом ряду притягивает её взгляд, и девушке вовсе не хочется думать о том, что это означает что-то помимо студенческого разгильдяйства. Крайний срок сдачи эссе истекает в пятницу в полдень, и лоток для работ на кафедре заполнен стопкой листков. Одри забирает студенческие эссе в свой кабинет, раскладывает на столе, и её взгляд скользит по списку. Лишь одно имя в нём остаётся без галочки о сданной работе. Втайне Одри этому рада: Малек не похож на человека, которому необходимо высшее образование, да ещё и по гуманитарному профилю. Скорее, его поступление было очередной глупостью, совершённой под влиянием интереса. Но для очистки совести она всё равно спускается в деканат, чтобы узнать, не сообщал ли он о болезни, о семейных обстоятельствах, о чём угодно, что объяснило бы два пропуска подряд и несданную работу. Но никаких уведомлений от мистера Синнера не поступало. Автоответчик на её столе приветственно мигает красным. Одри, ещё не сняв плаща, нажимает кнопку воспроизведения. Сухой и официальный голос декана Уорфилда наполняет кабинет: «Одри, доброе утро. Будьте любезны, зайдите ко мне в кабинет, как только появитесь на факультете. Есть один вопрос, который я хотел бы с вами обсудить конфиденциально». — Одри, — мистер Уорфилд складывает пальцы домиком, не глядя ей в глаза, что для него необычно. А вот то, что он до сих пор обращается к ней по имени, как к секретарше, в его духе. И Одри уже привыкла. — Как вам, должно быть, известно, в этом году к нам поступил студент с… не очень хорошей репутацией. — Допустим, — осторожно отвечает Одри. — Совет факультета обеспокоен. За последнюю неделю мы получили три запроса от журналистов из различных изданий. Я сам лично был вынужден выпроводить одного назойливого папарацци из холла в среду. Притворялся курьером, представляете? Ума не приложу, как сей молодой человек вообще смог войти в здание. Одри впивается пальцами в обивку стула. Ей уже не нравится этот разговор. — В общем, совет опасается репутационных рисков. Мы — старейший гуманитарный университет в этой части Лондона, у нас традиции, у нас имя. Последнее, что нам нужно, — это чтобы наше учебное заведение ассоциировалось со скандалами или вовсе чем-то противозаконным. — Профессор Уорфилд, — Одри наконец подаёт голос, и он звучит значительно спокойнее, чем она ожидала, — я думаю, что вы несколько преувеличиваете масштаб проблемы. Этот студент не появлялся на занятиях уже две недели. Возможно, он вообще потерял интерес к учёбе и изъявит желание покинуть нас. — В том-то и дело, что не покинет, — Уорфилд кладёт ручку на стол и, подавшись вперёд, понижает голос почти до шёпота. — Дело на самом деле не только в назойливой прессе. Это связано с его испытательным сроком после… инцидента. Ему необходима положительная характеристика от учебного заведения, чтобы избежать реального тюремного срока. И я, если честно, в этой ситуации между молотом и наковальней. Декан достаёт платок и нервно утирает блестящий лоб. — Видите ли, мистер Синнер происходит из очень, очень влиятельной семьи. Его отец, Оливер Синнер, — вам это имя, вероятно, ни о чём не говорит, но это один из крупнейших землевладельцев в южной Англии, и он входит в попечительский совет нашего университета. Университет получает от семьи Синнера ежегодное пожертвование в исследовательский фонд факультета. По условиям зачисления его сына существует некая… договорённость. Семья финансирует реконструкцию нашей библиотеки — вы, должно быть, видели строительные леса в восточном крыле. Взамен они ожидают от нас ежесеместровых отчётов об академическом прогрессе молодого человека. Юристы его отца настояли также на персональном тьюторе. Одри закатывает глаза. Она, конечно, всегда знала, что их не очень престижный, но уважаемый университет держится на плаву во многом благодаря щедрым денежным вливаниям богатых выпускников и их семей, но чтобы принимать околокриминального студента исключительно из-за кошелька его отца… Это уже попахивает откровенной коррупцией. — Не понимаю, при чём здесь я, профессор Уорфилд, — прохладно отвечает Одри. — У нас на кафедре есть штатные тьюторы первого курса. — Формально да. Но мистер Синнер уже дважды за первую неделю пропустил встречу с назначенным тьютором, профессором Пирсом. Молодой человек, судя по всему, не особенно склонен к дисциплине, и Пирс, при всём уважении, не тот человек, который сможет удержать его интерес к учёбе. Совет попечителей крайне заинтересован, чтобы обучение прошло без публичных инцидентов, которые могли бы заставить семью пересмотреть свои обязательства. А вы, Одри, ведёте его семинарскую группу. Вы — самый молодой профессор на нашей кафедре. У вас современный подход к преподаванию, вы умеете находить общий язык даже с очень проблемными и трудными студентами, и я неоднократно слышал от ваших подопечных лестные отзывы о вашем стиле работы. К тому же ваша идеальная репутация тоже имеет вес, — Уорфилд натягивает фальшивую, заискивающую улыбку. — И? На что вы намекаете? — теперь в голосе Одри арктический холод. — Я назначаю вас его персональным тьютором. — Профессор Уорфилд, при всём уважении! — Одри чувствует, как её пальцы ещё сильнее сжимаются на подлокотниках стула. — У меня и без того полная нагрузка на этот семестр, не говоря уже о работах с курсовыми и моём собственном исследовании, которое должно быть завершено к декабрю. — Я это прекрасно знаю, — перебивает её декан, и в его голосе появляются почти умоляющие нотки, — и именно поэтому предлагаю снять с вас часть административных обязанностей по приёмной комиссии в качестве компенсации. Это освободит вам по меньшей мере четыре, а то и пять часов в неделю — куда больше, чем требуется для двух-трёх тьюторских встреч. Одри проглатывает рвущееся наружу возмущение. Она знает, что с деканами не спорят. Особенно если ты — молодой профессор, более того, женщина в преимущественно мужском окружении, и у тебя есть амбиции когда-нибудь возглавить собственную кафедру. Но держать гнев в себе становится всё труднее, и она чувствует, как горят щёки. Декан может юлить и мести перед ней хвостом сколько угодно. Одри не дура и знает, что он просто хочет спихнуть персональную ответственность на того, кого будет не жаль в случае неудачи. — Могу я… могу я подумать? — произносит она через силу, чувствуя себя загнанной в угол. — Конечно. Даю вам срок до завтра. Одри еле заметно усмехается. О, да. Просто уйма времени, чтобы принять решение. Тем более, что по тону декана становится понятно: он не отступит. Она не собиралась этого делать. Зачем ей знать что-то о прошлом её студента? Тем более что с музыкой и скандалами он явно завязал. Но всё равно оказывается в читальном зале с подшивкой старых номеров музыкальных журналов. Первая статья, которую она находит, — разворот трёхлетней давности из «Мелоди Мэйкер», с фотографией на всю страницу. Холодное порочное лицо его излучает энергию даже сквозь плохое качество печати. Красивый, молодой, известный. Что привлекло его в заурядной девушке из бара? Одри страшно ответить себе на этот вопрос. Она заставляет себя искать дальше и кладёт перед собой стопку журналов за девяносто четвертый год. Первая полоса апрельского номера врезается в сетчатку кроваво-красным заголовком: «Трагедия на закрытой вечеринке». Весь разворот занимает цветная фотография: оцепленный полицией участок перед элитной высоткой в Доклендсе и Малек, закрывающий лицо от фотокамер. Одри торопливо закрывает журнал. Искать что-то ещё уже не хочется. Да и имеет ли она право копаться в его жизни? Мать никогда не уважала её личное пространство, шарила в её вещах, проверяла карманы, читала дневники и совала свой нос во всё, что было связано с Одри, прикрываясь материнской заботой. И она выросла диаметрально противоположной — закрытой и уважающей чужие границы. Каждый человек имеет право на свою тайну и на свой личный угол, куда никому нет хода. К тому же за полтора года, прошедшие с той публикации, пресса не раз вывернула эту историю наизнанку. И пусть она умирать будет от любопытства, но не полезет в чужую трагедию. Даже если он виновен в чём-то ужасном. Кабинет, отведённый для персональных занятий, находится в конце коридора третьего этажа. Он удручающе маленький, со старыми скрипучими стульями и плохим освещением. Тусклая флуоресцентная лампа под потолком издаёт раздражающее жужжание, бросая на стены болезненно-жёлтые тени. Одри приходит на десять минут раньше, грохая на стол книги и собственные заметки, сооружая из них баррикаду из бумаги, за которой можно спрятаться. Малек же вновь опаздывает, и это никак не задевает Одри. Она ждала этого. Сегодня на нём чёрная футболка и потёртая кожаная куртка, которая наверняка стоит больше, чем её месячная зарплата. Одри шумно сглатывает. Сердце мечется в грудной клетке, словно шар в карамболе. — Забавно, что именно вас приставили ко мне нянькой, — говорит он, окидывая взглядом кабинет с ленивым любопытством. — Можете называть это так, если вам удобно, — пожимает плечами Одри, ничем не выдавая волнение. На работе у неё всегда получалось скрывать эмоции. — Ладно, — он садится за стол напротив и откидывается назад. — Давайте поиграем по вашим правилам. — Формат простой: мы встречаемся раз в две недели мы обсуждаем ваш прогресс, разбираем эссе и контрольные работы, я также я слежу за тем, чтобы вы не отставали от программы. Не считайте это наказанием, мистер Синнер, это стандартная практика для… — Для кого? — перебивает он. — Для золотых деток попечителей вашего универа, которых надо дотащить до диплома? — К числу которых принадлежите и вы, мистер Синнер, — ровно отвечает Одри. Издевательская вальяжность слетает с Малека в одно мгновение. Светлые глаза темнеют, и он подаётся вперёд, легко преодолевая своим дьявольским взглядом выстроенную ею баррикаду. — Я надеюсь, вашу лояльность купить будет невозможно? В противном случае я буду разочарован. Одри не ведёт и бровью. Маска ледяной стервы держится надёжно, хотя пульс бьётся в горле так сильно, что ей трудно дышать. — Сейчас я здесь для того, чтобы заставить вас всё-таки сдать эссе, которое вы мне должны. А ваше мнение обо мне и моей лояльности нисколько меня не волнует. Малек чуть склоняет голову набок. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользит по её строгому пучку, золотой цепочке на шее и плотно сжатым губам. — А слухи, которые ходят о вас в этих стенах, не врали. Вы действительно холодная академическая сука. Мы точно с вами переспали, профессор? Слова бьют наотмашь. Одри чувствует, как тревога пополам с обжигающим стыдом ледяными когтями сжимает горло. Но она совершенно точно не поддастся. — Следите за языком, — отрезает Одри. Она подается вперёд, копируя его агрессивную позу, защищая свою территорию. — В стенах этого кабинета обсуждается только литература. Если вы позволите себе еще одну подобную ремарку, я выставлю вас за дверь и подам рапорт декану о нарушении субординации. Мне плевать на вашего отца и его деньги. Я с радостью обеспечу вам отчисление и, как следствие, нарушение вашего испытательного срока. Вы меня поняли? На мгновение Малек выглядит удивлённым. В его глазах мелькает что-то похожее на уважение, словно он не ожидал, что она способна показать зубы. А затем он мягко улыбается. — Вы умеете объяснять доходчиво, профессор Хадсон. — Вот и славно, — Одри отстраняется. — И да, мистер Синнер, вам не следует пропускать занятия. Здесь строгая система штрафов. — Ну, по правде сказать, пропустил я только ваши занятия. Не хотелось смущать вас своим присутствием. — Какая трогательная забота. Думаете, я в это поверю? — Дело ваше. И кстати, эссе готово, — он лезет в рюкзак и достаёт тонкую стопку листков. Она начинает читать, готовясь увидеть набор банальностей. Но с первых же строк испытывает облегчение: ей не придётся быть к нему предвзятой. Эссе неровное, с орфографическими и пунктуационными ошибками, но на удивление живое и вдумчивое. — Это… — Одри поднимает взгляд, забыв на мгновение о профессиональной сдержанности. — Это на самом деле хорошо, Малек. — Не привык слышать подобное от преподавателей, — хмыкает он. На лице его застыло равнодушное выражение, и Одри не может понять: притворяется он или ему действительно всё равно? Она берёт красную ручку и начинает делать пометки на полях. — Структура эссе рыхлая, вам нужно чётче выстраивать систему аргументов, да и цитирование не соответствует MLA ни на одной странице. Но в целом это хорошая работа. Для первокурсника. —Ха-ха, я неплохо разбираюсь в двух вещах. Одна из них это то, как человек предаёт сам себя, — улыбается он. Одри молча возвращает ему эссе с пометками и произносит, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Перепишите заключение к следующей встрече. И начните читать список литературы, вам это не помешает. Он забирает листы, их пальцы на мгновение соприкасаются над столом. Случайно или нет, Одри не может сказать наверняка, но они оба одновременно отдёргивают руки чуть резче, чем требовала бы простая неловкость. Малек медленно поднимается со стула, не сводя с неё потемневшего взгляда, в котором снова пляшут черти. — Постараюсь не разочаровать. До встречи на лекции, профессор.