За пределом света

Сентябрьское утро сочилось в окна кухни жидким, бесцветным светом. Свет этот не освещал, а скорее проявлял предметы из темноты: старую газовую плиту с засохшим пятном убежавшего молока на конфорке, эмалированную кружку с отбитым краем, хлебницу, в которой лежал начатый батон. За окном, во дворе-колодце, ветер трепал выцветший брезент на припаркованной «Газели», и брезент хлопал с монотонностью метронома. Алексей застегивал рубашку, стоя перед зеркалом в прихожей. Пальцы двигались быстро, привычно, снизу вверх, пуговица за пуговицей. Из зеркала на него смотрел парень с резкими, точно прочерченными скулами и темными кругами под глазами. Воспаленная кожа на подбородке, след от бритья второпях. Он провел ладонью по щеке, проверяя, гладко ли, и поморщился. Второй курс колледжа, вечерняя смена на складе, а потом еще конспекты до часу ночи. Времени на то, чтобы бриться аккуратно, не оставалось. — Леш, ты кефир допил? — голос матери донесся из кухни. Глуховатый, с хрипотцой спросонья, но уже напряженный, уже готовый к бесконечному дню. — Нет, — отозвался он, затягивая ремень. — Я не пил. — Значит, Женя. Она произнесла это без интонации, просто констатировала факт. Женя допил кефир, Женя снова не закрыл дверь в ванную, Женя опять оставил крошки на столе. Список мелких прегрешений младшего брата пополнялся с той же неизбежностью, с какой осыпалась штукатурка на лестничной клетке их старой пятиэтажки. Алексей прошел на кухню. Мать стояла у окна, прихлебывая растворимый кофе из той самой кружки с отбитым краем. Сорок три года, а выглядит на пятьдесят с лишним. Волосы, когда-то густые и темные, теперь посеклись и висели тусклыми прядями, собранными в небрежный узел. Пальцы, сжимавшие кружку, покраснели и припухли в суставах, работа уборщицей в бизнес-центре не щадила ни кожу, ни вены, ни нервы. — Он хоть ел что-нибудь? — спросил Алексей, доставая из хлебницы горбушку. — Не знаю. Я вчера поздно пришла, он уже у себя сидел. Мать поставила кружку на стол, поджав губы. Между бровей залегла глубокая складка. Алексей знал эту складку, знал ее происхождение: она появилась, когда отец ушел, и углублялась с каждым годом, с каждым повышением квартплаты, с каждой Жениной двойкой, с каждым вызовом к директору. — Может, ты с ним поговоришь? — она посмотрела на старшего сына. В глазах была усталая надежда, смешанная с чувством вины. — Меня он не слушает. Говорит, я его не понимаю. А я… я правда не понимаю, Леш. Я прихожу, спрашиваю, как дела, а он молчит. Или говорит, что все нормально. Что я должна сделать? У меня сил нет его разговорить. Алексей откусил горбушку, прожевал. Хлеб был сухой, царапал нёбо. — Поговорю, — пообещал он, хотя сам не знал, как это сделать. В свои девятнадцать он уже научился разбирать накладные, водить погрузчик, отличать оригинальные автозапчасти от контрафакта и гасить конфликты с ночными клиентами на заправке, где подрабатывал прошлым летом. Но разговор с братом требовал совсем другого навыка, которого у него не было. Он вышел в коридор и остановился перед дверью Жениной комнаты. Обычная деревянная дверь, оклеенная старыми обоями в цветочек, которые они с матерью не смогли отодрать и просто закрасили белой краской. Краска легла неровно, проступали бугорки прежнего рельефа. Алексей поднял руку, чтобы постучать, но передумал. Опустил, прислушался. Из-за двери не доносилось ни звука, ни музыки, ни шороха страниц, ни скрипа компьютерного кресла, лишь плотная, вязкая, как вата, которой закладывают уши при простуде, тишина. Такая тишина не успокаивает, давит сильнее с каждой секундой. Он постучал. — Жень, я ухожу, мать просила напомнить: кефир купи, когда в школу пойдешь. Пауза и глухой, словно из-под толщи воды, голос: — Угу. Алексей постоял еще секунду, глядя на дверь, на облупившуюся краску вокруг ручки, на темную щель у пола. Что-то в этой тишине было неправильное, но времени разбираться не было, часы показывали восемь пятнадцать, а в девять начиналась лабораторная по электротехнике. Он накинул куртку, сунул ноги в кроссовки и вышел, захлопнув за собой входную дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в конце предложения. За дверью Жениной комнаты ничего не изменилось. Старые, выцветшие, с рисунком из одуванчиков задёрнутые шторы, которые мать купила еще лет десять назад, когда верила, что уют можно создать из недорогих вещей. Солнце пыталось пробиться сквозь ткань, но доходило лишь бледным, размытым свечением, от которого углы комнаты казались еще темнее. Женя сидел на кровати, поджав под себя ноги, спиной к стене. Плечи втянуты, голова наклонена вперед, так что подбородок почти касался груди. Поза эмбриона, в которую тело складывалось само, без участия сознания. Перед ним на одеяле лежал телефон. Экран погашен, но зарядка воткнута. Тринадцать непрочитанных сообщений в общем чате класса, где он состоял, но в котором никогда не писал. Он не читал их, смысла не было, ведь и так знал, что там. Вчерашний день прокручивался в голове заезженной пленкой. Пятый урок, биология. Учительница, Светлана Викторовна, вызвала его к доске рисовать схему кровеносной системы. Мел в пальцах крошился, линия получалась кривая, и где-то с задних парт послышался смешок. Сначала один, короткий, как пробный выстрел, потом второй, третий. — Женя, ты можешь ровнее? — спросила Светлана Викторовна беззлобно, даже с ноткой сочувствия, и это сочувствие было хуже насмешки. Оно подтверждало: да, ты действительно жалок. Он попытался провести линию заново, но рука дрогнула, и мел сломался, половинка упала на пол, покатилась под парты. Нагибаться за ней? Или взять новый кусок? Или просто стоять и ждать, пока все кончится? Злата спасла его от мук выбора. — Да он даже мел держать не умеет, — сказала она вполголоса, но достаточно громко, чтобы услышали все, включая учительницу. — Что с него взять. Злата сидела на третьей парте слева. Новенькая, перевелась в их школу год назад после какого-то скандала в прежней гимназии. Блондинка с идеально прямыми волосами до лопаток, с дорогим телефоном в прозрачном чехле, с повадками человека, привыкшего, что мир вращается вокруг его желаний. В первый же месяц она нащупала слабое звено в классе — Женю — и методично, с холодной расчетливостью хирурга, принялась его обрабатывать. Сначала это были мелкие уколы, приторное притворное сочувствие, затем игнорирование, публичное и демонстративное: когда Женя пытался что-то сказать, Злата перебивала его, переключая внимание на себя, и класс смеялся над ее остротами, а не над его попыткой высказаться. Дошло до распространения слухов, мелких и гадких, за которыми не угнаться, которые нельзя опровергнуть, потому что они абсурдны, но почему-то люди верят. Потом был ноябрьский случай с физкультурой. Женя вновь забыл сменную обувь, и учитель велел ему заниматься босиком. Он стоял на холодном полу спортзала, чувствуя, как стынут пальцы, как шершавое покрытие царапает ступни, и тут баскетбольный, тяжелый, кожаный мяч влетел ему точно в живот. — Ой, прости! — крикнула Злата с другого конца зала. — Я случайно! Случайно, как и в тот раз, когда его рюкзак оказался в мусорном ведре в раздевалке, как и в тот раз, когда появился фейковый аккаунт с его фотографией и дурацкими постами, как и в тот раз, когда кто-то подставил подножку на лестнице, и он кубарем пролетел три ступеньки, разбив колено. Каждый раз случайно, каждый раз с невинной улыбкой, от которой у Жени внутри что-то сжималось в тугой, холодный ком. Почему она выбрала Женю? Этот вопрос он задавал себе бессчетное количество раз, но ответа никогда не было. Может быть, он просто подвернулся под руку, как камешек на дороге, который пинают от скуки, может быть, Злата чуяла в нем какую-то уязвимость, видела трещину в броне, в которую можно вогнать клин, а может, все проще: ей нравился сам процесс, ощущение власти, которое дарит чужая боль. Он не жаловался учителям, потому что знал, что жалобы бесполезны. В прошлом году, после того как его довели до слез в туалете, классная руководительница вызвала родителей обеих сторон. Мать пришла уставшая, с красными от моющего средства руками, села на краешек стула и молчала, пока Златина мама, холеная женщина с золотыми кольцами на пальцах, громко возмущалась клеветой. «Моя дочь не могла такого сделать! Ваш сын просто привлекает внимание!» Конфликт замяли, а на следующий день Злата смотрела на Женю с улыбкой победительницы, с тех пор он перестал пробовать что-то изменить. Он ходил в школу, сидел на уроках, возвращался домой. Существовал в режиме энергосбережения, как старый телефон, у которого батарея держит ровно на один звонок. Женя поднял голову и посмотрел на свое отражение в темном экране телевизора, стоявшего на комоде. С экрана глядел парень с бледным, почти серым лицом, с синевой под глазами, с волосами, которые он сам подстригал месяц назад маникюрными ножницами, потому что стеснялся идти в парикмахерскую. Парень, которого он с трудом узнавал. Когда-то, в детстве, он был симпатичным ребенком — так говорили соседки, но сейчас от того ребенка ничего не осталось. «Кем я буду?» Вопрос всплывал периодически, как поплавок на мутной воде. Учителя твердили про ОГЭ, про выбор предметов, про поступление в колледж, мать иногда заводила разговор о будущем, но он всегда заканчивался одинаково: Женя пожимал плечами и уходил к себе. Он действительно не знал, не видел себя ни через год, ни через пять, не мог вообразить ни профессии, ни семьи, ни квартиры, ничего, впереди была только серая, бесформенная, тянущаяся до горизонта пустота. «Может, меня вообще не будет через пять лет». Эта мимолетная, скользкая, как кусок мыла в мокрых пальцах, мысль возникла не вчера, она зрела месяцами, подпитываемая ежедневной порцией унижений, одиночества, непонимания. Он не лелеял ее, но и не прогонял, она просто была, как предмет в углу комнаты, который не замечаешь, пока не споткнешься. Женя спустил ноги с кровати, и холодный пол обжег ступни. Он посидел так минуту, привыкая к ощущению твердой поверхности под ногами, потом встал и подошел к столу. На нем, заваленном учебниками и исписанными тетрадями, стояла банка из-под кофе, в которой он хранил мелочевку, рядом раскрытый школьный дневник. Последняя запись была сделана неделю назад: «Геометрия — 2». Дальше страницы оставались чистыми, и эта чистота была красноречивее любых слов. Он взял телефон, снял с зарядки, машинально открыл чат класса. Сообщения летели вчера вечером, после уроков. Стикеры, голосовые, фотографии, Злата прислала кривое фото какого-то человека с подписью «я когда пытаюсь быть нормальным», а рядом с этим человеком она прифотошопила Женино лицо, вырезанное из общей фотографии класса. Он смотрел на эти сообщения с тем же чувством, с каким смотрят на результаты медицинского анализа, подтверждающего неизлечимую болезнь. Уже не больно, только констатация факта. Да, это правда, да, они смеются надо мной, да, я никто. Боль ведь имеет свойство заканчиваться. Вернее, не заканчиваться, а переходить в другое состояние — в пустоту, в то самое «ничего», которое страшнее самой острой боли, потому что боль доказывает, что ты еще жив, а пустота не доказывает ничего. Женя положил телефон экраном вниз, подошел к окну, отодвинул штору. Двор был сер. Деревья, посаженные еще при строительстве дома, тянули к небу голые ветки, на детской площадке, скособочившись, стояли качели с оборванной цепью, у песочницы валялся пакет из-под чипсов, и ветер гонял его по кругу, не в силах поднять над землей. Девять утра, скоро надо идти в школу. Второй урок начнется в десять, первый он пропустил, махнул рукой, сказавшись больным, но второй пропускать нельзя: география, контрольная, от результатов которой зависит оценка за четверть. Он пойдет, сядет за последнюю парту, будет писать ответы на вопросы о климатических поясах и тектонических плитах, а Злата будет сидеть впереди и, может быть, обернется, чтобы бросить очередную колкость. Обычный день, обычная жизнь, если это можно назвать жизнью.