За пределом света

Алексей забыл зарядку. Дурацкая мелочь, которая решает все. Он понял это в тот момент, когда телефон пиликнул, предупреждая, что осталось пять процентов заряда. Складская смена заканчивалась в девять, но до девяти телефон бы не дожил, а он ждал звонка от мастера по практике, должны были утвердить тему курсовой. Пропустить звонок – потерять еще неделю. — Блять, — пробормотал он, глядя на экран. Можно было попросить зарядку у кого-то из коллег, но у половины были айфоны, а у другой половины старые разъемы micro-USB, а ему нужен был USB-C. Можно было купить новую в ларьке у метро, но это трата денег, а каждая сотня сейчас на счету. Можно было просто забить, но практика решала все, определяла, получит ли он стипендию в следующем семестре и сможет ли претендовать на нормальную работу после колледжа. Зарядка стоила того, чтобы съездить домой. Он отпросился на час, бригадир, пожилой мужик с обветренным лицом, только кивнул, не отрываясь от накладных. Склад гудел вентиляцией и пах картонной пылью. Лёша накинул куртку, вышел через служебный вход на морозный воздух, зашагал к автобусной остановке. Автобус пришел быстро, очень повезло. Он ехал, глядя в мутное окно, за которым проплывали унылые панельные дома, голые тополя, рекламные щиты с выцветшими плакатами. В голове крутились цифры накладных, артикулы деталей, формулы из электротехники. Никаких тревожных предчувствий или знаков. Подъезд встретил его знакомым запахом сырой штукатурки и кошачьей мочи. Лампочка на первом этаже опять перегорела, и он поднимался в полутьме, считая ступеньки по памяти: семь до площадки, еще семь, поворот, дверь налево. Ключ вошел в замок мягко, без скрежета, он сам смазал личинку машинным маслом месяц назад. Дверь открылась. В прихожей горел свет. Странно, мать должна быть на работе, у нее вечерняя смена. Женя? Но Женя в такое время всегда сидит у себя, а свет в прихожей он почти никогда не включает, даже когда темно. — Жень? — позвал Алексей, разуваясь. Тишина. Он прошел в коридор. Дверь Жениной комнаты была приоткрыта. За ней пустота: застеленная кровать, выключенный компьютер, черный экран телевизора. Сумка со школьными учебниками лежала на полу, неразобранная. — Жень! В квартире стояла непривычная, густая тишина, но из ванной доносился едва уловимый, монотонный звук, словно капала вода. Дверь в ванную была закрыта, но из-под нее пробивалась полоска света. На линолеуме коридора темнело что-то влажное. Алексей нагнулся, коснулся пальцем. Красное. Внутри у него оборвалось. Пока еще не испуг, скорее удивление, смешанное с непониманием. Откуда кровь? Может, порезался? Может, разбил что-то? — Женя, ты там? Ответа не было, поэтому он толкнул дверь ванной. Она не поддалась, заперто изнутри. — Женя, открой! Тишина. А потом слабый, почти неузнаваемый голос, глухой, как из-под воды: — Не заходи. У Алексея похолодели пальцы, он рванул дверь, дернул так, что хлипкая задвижка вылетела из гнезда вместе с куском дверной коробки. Дверь распахнулась, ударилась о стену. То, что он увидел, навсегда врезалось в память, словно выжженное кислотой на металле. Ванна, полная воды. Вода, полная темно-алой, почти черной в тусклом свете лампочки крови, расплывающейся облаками, как чернила в воде. Женя лежал в этой воде, откинув голову на бортик. Глаза его были открыты, но взгляд отсутствующий, направленный куда-то в потолок, где желтело ещё одно ржавое пятно. Левая рука свешивалась через край ванны, вода с нее стекала розовыми каплями, и на полу уже натекла лужица, которую Алексей заметил в коридоре. Рядом с ванной, на кафельном полу, лежало лезвие от канцелярского ножа. Тонкое, острое, сейчас тусклое от крови. — Женя! Женя, твою мать! Алексей бросился к ванне, поскользнувшись на мокром полу, ухватился за бортик. Руки не слушались, пальцы сами собой нащупывали Женину руку, запястье, пытаясь найти пульс. Кожа брата была холодной и какой-то чужой, восковой, безжизненной. — Женя, ты слышишь меня? Женя! Веки Жени дрогнули, взгляд медленно, очень медленно, сфокусировался на лице брата, но остался мутным, затуманенным, словно смотрел сквозь него в какую-то далекую точку. — Леша... — голос был едва слышен, будто шелест листьев. — Ты чего... домой... — Молчи! Не разговаривай! — Алексей уже вытаскивал телефон, уже набирал скорую, но пальцы дрожали и попадали мимо кнопок. — Держись, слышишь? Сейчас врачи приедут, только держись. Женя чуть повернул голову. Губы тронула тень даже не в улыбке, а в ее дальнем, выцветшем отблеске. — Не надо врачей... Я все... уже. — Что ты несешь?! — Алексей прижал ладонь к его локтю, пытаясь остановить кровь, которая все еще сочилась из пореза. Повязки нет, бинта нет, он содрал с себя футболку, обмотал вокруг руки брата, но ткань мгновенно пропиталась красным. — Ты что наделал, Женя! Что ты, сука, наделал! Оператор скорой ответила через три гудка. Алексей выкрикнул адрес, сбиваясь, повторяя по буквам название улицы, потом бросил телефон на пол и обеими руками сжал плечи брата. — Смотри на меня. Смотри на меня! Почему? Почему, Жень? Тот облизал сухие, потрескавшиеся, с синеватым отливом губы. — Я устал. Два простых, коротких, страшных слова, они упали в тишину ванной, как камни в воду, и пошли кругами. — От чего устал? От школы? Тебя обижают? — Алексей чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, яростное, смешанное с ужасом. — Ты почему мне не сказал? Почему, Женя?! — А что бы ты сделал? Вопрос повис в воздухе. Действительно, что бы он сделал? Поговорил с директором? Избил обидчиков? Перевел брата в другую школу? Может, и сделал бы! — Я не знаю, — честно ответил Алексей. Голос его сорвался на хрип. — Но я бы попытался, я бы что-нибудь сделал, ты не должен был один... Ты не должен был... — Я не один, — Женины глаза на секунду прояснились, стали почти осмысленными. — Я с ними каждый день, они смотрят, смеются, я больше не мог. — Кто? Кто смеется? — Все. Злата, другие, даже учителя... они тоже. Игнорируют, им все равно, маме все равно, тебе... — он запнулся. — Тебе, наверное, тоже. — Мне не все равно! — Алексей сжал его плечи до синяков. — Ты мой брат, слышишь? Ты мой брат! — Ты не замечал. Капли воды стекали по кафельной стене. Лампа под потолком мигала. — Расскажи, — потребовал Алексей глухим, напряженным голосом. — Расскажи мне все сейчас. Женя молчал долго, так долго, что Алексей испугался, не потерял ли он сознание? Но потом брат заговорил, сначала тихо, с долгими паузами, потом быстрее, словно прорвало плотину. — Это началось... два года назад. Сначала просто подкалывали. Ну, знаешь, как бывает. Не так посмотрел, не так ответил. Сначала я думал, само пройдет. Не прошло, стало хуже. Они сговорились или просто так получилось, не знаю. Злата... она у них главная. Она придумывает, остальные подхватывают. Однажды мой рюкзак выкинули в мусорку. Я доставал, а они стояли и снимали. Фотку потом в сеть выложили. Смеялись. Он замолчал, переводя дыхание. Губы стали совсем синими. Алексей сидел на мокром полу, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме бешеного стука сердца в ушах. — Продолжай. — На физкультуре мячом в живот попали. Случайно, сказали. Подножку на лестнице подставили, я колено разбил. Тоже случайно. Потом страницу фейковую создали, с моими фото. Писали всякое от моего имени. Я пытался объяснить... пытался говорить с учителями. Вызывали родителей. Златина мать пришла, вся в золоте, кричала, что я клевещу. Моя мама молчала, сидела и молчала, а на следующий день все стало еще хуже. — Почему ты не сказал мне? — повторил Алексей, но в его голосе уже не было ни злости, ни требования — только боль. — А что бы ты сделал? Пришел бы в школу? Разобрался? И что дальше? Ты уйдешь, а я останусь, и они сделают так, что я пожалею о том, что вообще рот открыл. Он говорил все тише, все медленнее. Силы утекали из него вместе с кровью, которая, несмотря на импровизированную повязку, продолжала сочиться в воду, окрашивая ее в розовый. — Я пытался делать вид, что все нормально, даже сам верил иногда. Но внутри... Как будто черная дыра, и она росла. Я просыпался утром и не понимал, зачем. Зачем вставать, зачем идти в школу, зачем жить. Я не видел... не видел будущего, вообще ничего не видел. Только этот день, следующий такой же, еще один, и так до бесконечности. Алексей слушал, не перебивая. Каждое слово било наотмашь, но он принимал эти удары, потому что понимал: это расплата за его слепоту, за его занятость, за его «Жень, все нормально?», которое он бросал на бегу, не дожидаясь ответа. — Мама говорит: «Мысли позитивно». Она не понимает. Она приходит с работы, у нее нет сил даже поговорить. Я не виню ее. Правда, не виню. Просто... я один, Леш. Я совсем один. Даже когда вокруг люди, даже когда вы дома, я все равно один. — Ты не один, — сказал Алексей. — Ты не один, слышишь? Я здесь, я с тобой. — Теперь уже поздно, — Женя закрыл глаза. Его светлые, почти прозрачные ресницы дрогнули. — Уже все. — Нет! — Алексей схватил его за за щеки, повернул лицо к себе. — Не смей! Не смей так говорить! Скорая едет. Ты выживешь. Ты будешь жить, слышишь? — Зачем? Короткое, страшное слово, как лезвие, которым он полоснул себя по вене. Алексей открыл рот, чтобы ответить, и не нашел слов. Зачем? Действительно, зачем? Чтобы снова идти в школу? Чтобы снова видеть эти лица? Чтобы снова чувствовать эту пустоту? Что он мог предложить брату, кроме общих фраз про «все наладится»? — Затем, что ты нужен, — сказал он наконец. — Мне нужен, маме нужен, мы без тебя не справимся. — Справитесь. — Нет. Нет, не справимся! — Алексей говорил, а по щекам у него текли слезы, которых он не замечал. — Ты не понимаешь. Ты думаешь, если я занят, если я устал, значит, мне плевать? Это не так, я просто не знал, не видел, был слепым идиотом, но ты... ты не должен из-за этого умирать. Не смей, это неправильно. Где-то далеко, за пределами ванной, за пределами дома, зазвучала сирена. Сначала едва слышно, потом все громче, все ближе. Скорая приближалась к дому. Женя открыл глаза. — Леш... — Что? — Передай маме... я не хотел, чтобы она плакала. — Сам передашь. Сирена выла уже во дворе, совсем близко. Хлопнула дверца машины, голоса в подъезде, топот ног по лестнице. В дверь забарабанили. — Скорая! Откройте! Алексей вскочил, бросился в прихожую, распахнул дверь. В коридор ввалились мужчина и женщина в синей форме, с чемоданчиками и носилками. Он показывал им дорогу, кричал что-то, а они уже оттеснили его от ванной и склонились над Женей. — Давление падает, — услышал он женский голос. — Жгут давай, вену пережать надо. — Пульс нитевидный. — Много потерял, готовьте гемостатик. Они говорили на каком-то своем языке, и Алексей стоял в коридоре, привалившись к стене, и смотрел, как его брата вынимают из красной воды, укладывают на носилки, заматывают руку бинтами, втыкают иглу капельницы. Женя не двигался, был бледен, как бумага, и казался неживым. — Вы с ним поедете? — спросила женщина-врач, обернувшись к Алексею. — Да. Да, конечно. Он нашел в себе силы натянуть какую-то куртку, схватить документы, деньги, нашел силы вызвонить мать и сказать, чтобы та ехала в больницу, нашел силы идти за носилками вниз по лестнице, садиться в машину скорой, смотреть на бледное лицо брата в окружении медицинских приборов, а потом силы кончились, и он просто сидел, глядя в одну точку перед собой, и повторял про себя одно и то же: «Только бы выжил. Только бы выжил. Только бы выжил».