Простор открыт

В это утро Егор по-настоящему понял, что такое «изнуренная некрофилия». Никогда в жизни он так не кончал. Казалось, загнанное сердце сейчас остановится, и он присоединится к Мешкову. Дрожащие колени разъезжались, воздух стал шершавым и колким. Тело под ним ещё выплескивало теплое семя, а глаза уже остановились, поблекли. Но Егор продолжал плавно двигаться на пока ещё твердом члене, растягивая и доводя почти до боли отступающее волнами удовольствие. Однако главное было в другом. Высшее и чистейшее — удовольствие свершившейся мести. Сегодня он, не отрываясь, смотрел как уходит жизнь из того, кто возомнил себя властным над жизнями других. Как переменилось лицо, обессмыслившись в рубленую маску, и бессильно раскинулись жестокие руки. Содрогаясь, Егор опустился Мешкову на грудь и прижался щекой к ребрам. Сердце больше не билось. Мешков теперь был тише, чем все его книги. Такой же мертвый, как лаковое дерево тумбы, хрусталь или воздух. Он наконец-то сам стал безопасным. Может, агонизирующий мозг и рисовал еще картины иных миров, ритуалов перехода и райских садов, заполненных умученными бесправными жертвами. Но неподвижное тело уже начало свое последнее движение — к неминуемому распаду. Рот застыл, оскаленный в хрипе. Из носа по щеке пролегла тонкой линией багровая струйка. Егор соскользнул с непривычно, неприятно мягкого члена и лег рядом с Мешковым. Внутри всё болело, но это было неважно. Он выполнил задание. Пусть это и заняло чуть больше времени, чем ожидалось. Приподнявшись на локте, он снова стал всматриваться в мертвое лицо. Удивленно вскинутые брови, прозрачно-серые свиные глаза. Широкий подбородок. Уже заметная седоватая щетина. Всё это больше не было Мешковым, не трогало и не пугало. И Егор понял, почему. Вместе с жизнью из лица ушло зло. Как часто он представлял, что плюнет в него — вот прямо харкнет от души, как порой в ладонь сам Мешков, считавший, что это заменит нормальную смазку. Столько ждал — но сейчас почему-то не смог. И не то чтобы рот пересох, просто… Нахмурившись, Егор закрыл Мешкову глаза. И рот тоже закрыл, пока челюсть совсем не застыла. Пусть лежит в гробу красивый, а не как дебил с флюсом, подвязанный «зайчиком» под подбородком. По крайней мере, он умер счастливым. Первым делом Егор помылся под душем. Расчесал как следует волосы и собрал в хвост, чтобы не мешали при уборке. А потом, натянув дурацкие голубые перчатки для стирки, протер все поверхности в ванной, убирая любые следы собственного присутствия. Квартиру он привел в порядок еще накануне, пока Мешков был на работе. Создал колорит этакой чистой, слегка унылой холостяцкой берлоги. Осталось стереть отпечатки на кухне и в спальне. Хотя дело наверняка предпочтут поскорее замять без расследования, как и все предыдущие смерти, так было надежней. Раскинувшееся на кровати тело он немного обмыл, но не стал прикрывать одеялом. Зато дополнил композицию веером американских календариков с природно одаренными дорожными рабочими и полицейскими. Из ценных вещей Егор взял только то, что не станут искать — то, чего в квартире быть и не должно было: подаренные Мешковым книги и зарубежную валюту из заначки в выпотрошенном томе «Капитала». По счастью, Мешков из странной сентиментальности хранил в глубине шкафа одежду, которую, видимо, носил в ранней юности, пока не достиг еще размеров автомата с ситро: штаны, рубашки и даже застиранную до ветоши майку. Так Егор впервые за три месяца надел брюки (добротные и шерстяные, правда, на умилительных, в духе Кузьмы, полосатых подтяжках). Сложив трофеи в старенький походный рюкзак и накинув великоватую в плечах шинель пятидесятых годов, Егор не оборачиваясь вышел из квартиры. Дверь он прикрыл, прихватив рукавом, но не стал запирать — и весело перепрыгивая через пару ступенек, сбежал вниз навстречу апрельскому утру.

***

База группы, замаскированная под дворовую качалку, располагалась в подвале одного из ветхих бараков на набережной. На условный стук открыл Женька Деев (за мастерски проведенную некогда операцию с участием иностранных дипломатов получивший кличку Джон Дабл) — и ахнув, втянул Егора внутрь, в мрачный зал, заполненный штангами и кустарными тренажерами. Казалось, он не ожидал увидеть товарища живым, и поэтому только молча хлопал близко посаженными светлыми глазами. — Что ж, я всё, — улыбнулся Егор, спуская рюкзак с плеча на пол. Наконец опомнившись, Деев обвил его руками за шею. Они поцеловались, и только тогда Егор почувствовал: он действительно вернулся. С саднящим сердцем (и немного саднящим очком) — он вернулся к своим. — Кого я вижу, — фыркнул Клипов. Он стоял в дверях соседнего зала, скрестив руки на груди и зло блестя стеклами массивных очков. Хоть и прошло уже больше двух лет, он все еще дулся за техничный увод Кузи и дружелюбием напоминал престарелого мопса. Егору стало очень смешно, и он сказал: — Тоже рад тебя видеть! — Как я понимаю, готово?.. — Да, — кивнул Егор, оглядываясь на новинки. Этот велотренажер он раньше не замечал… — Почему так долго? — продолжал Клипов. — Я за полтора месяца сделал двоих, а ты одного за три. — Не дави на него, — встрял Деев. Ласково улыбнувшись, Егор вздохнул и пустил в ход запрещенный прием: — Давай признаем уж, что всё это мелочи. Пока Кузьма отдувается там за весь Байконур… Клипов глухо заворчал, как готовая наброситься собака, но всё же совладал с собой и только крепче сжал руки на груди. — Сколько? — он указал взглядом на деньги, которые Егор извлек из ботинка. — Three hundred bucks. — …Неплохо, — процедил Клипов после недолгой паузы. — А мне колечко подарили рубиновое, — похвастался Деев.

***

Егор ворочался без сна на узкой кровати в одной из задних комнат. Поскольку база представляла собой бывшее бомбоубежище, сквозь толстые стены не доносились внешние звуки, и все мысли звучали мучительно громко. Он вспоминал Мешкова, каким тот бывал порой добрым и милым. Как целовал синяки и кровящие ссадины, словно прикасаясь губами к святыне. Как поставил Егора винтом, а когда он начал умирать, почти был готов вызвать скорую. И как однажды сильно напился и рассказал, что именно немцы, занявшие деревню, делали с пятилетними мальчиками, а потом пытался вскрыть вены осколком коньячной бутылки. Но то дело прошлое. Егор мотнул головой. Через несколько дней, когда кураторы убедятся в успехе дела, он получит новое задание. Клипов намекнул, что это может быть даже поездка в Москву… Так что не время раскисать. Они убийцы, агенты, ассасины (Клипов и тут подпускал: ass-асины). Следователи даже не подозревали, насколько правы были в своих обвинениях, когда шили дело о диверсионной группе под зарубежным влиянием. Они — те Дикие Мальчики, которые со смехом разрушают здание старого мира, катаются на правительственных волгах, высунув в окно тощие бледные ноги, и вытрахивают душу из престарелых гэбистов, генералов и даже генсеков. Они повсюду, и не боятся смерти, Бога и мамы. Ибо, как говорят ассасины: Ничто не истинно. Всё дозволено. Или: Простор открыт. Ничего святого. И они никогда не испытывают жалости и сожаления. Никогда. Егор обернулся на дверь, из-за которой доносился мелодичный храп Деева. И зажав рот ладонью, глухо, отчаянно зарыдал.