Простор открыт

Очень скоро Мешков пожалел о своем обещании. В этот вечер Игорь, видимо, исполнившись благодарности за ценную книгу, вообще от него не отлипал. Сначала за ужином ластился и всё приставал, давя под столом Мешкову на пах босой узкой ступней и мешая есть макароны, — так что пришлось уложить его лицом на кухонную тумбу и отодрать как следует, чтобы знал своё место. Дефицитное сливочное масло пришлось как раз кстати. Чуть позже он жадно отсасывал Мешкову под душем, просочившись в ванную под предлогом потереть майору спинку. Мешкову пришлось буквально его от себя отгонять — силы человеческие все-таки не безграничны, не хотелось потом облажаться. И так мало кто в его возрасте мог бы два раза за вечер, подсказывало самолюбие. Наконец, в постели Игорь сделался совсем уж растительно-цепким, оплел Мешкова гибкими лианами рук, так что тому показалось, будто он грешит с каким-то хищным лишайником. Ни тени рассудка не было в мутных глазах, и это было приятно. Мешков рассеянно думал, что вот оно, счастье, и ритмично вбивался в податливое тело, когда вдруг почувствовал в груди странный холод. Будто под сердцем открыли невидимую дверку, и по ребрам мазнуло сквозняком. Ощущалось жутковато. Должно быть, он замер, потому что в реальность его вернуло хныканье Игоря и требовательный удар пяткой в районе крестца. Такое нарушение субординации никак нельзя было оставить без карательных мер. Мешков коротко вдохнул, выгоняя холод куда-то под диафрагму, и сел на постели, стряхнув с себя руки все еще насаженного дурачка. Игорь откинулся на подушку, изнывающий, раздавленный, его. Он кусал губы и совсем уже безумно и моляще смотрел, словно весь превратившись в один отчаянный взгляд. Вдруг Мешкову показалось, что во влажных от слез глазах на миг мелькнуло нечто вроде издевки. Но нет, этого быть не могло. И секундная язвительная складка у губ была просто случайной гримасой. Нет, конечно же, нет… Кашлянув, Мешков продолжил двигаться. Он сам уже не мог больше сдерживаться, тут было не до наказаний. Голова Игоря безвольно моталась, волосы сбились вокруг лица в тускло-сияющий нимб. Таким Мешков любил его больше всего. Наверно, так Иуда любил Христа в час распятия — уничтоженным, страдающим, прекрасным. Хрипло зарычав, Мешков толкнулся вперед и тяжело навалился на Игоря. Перед глазами потемнело, а сердце с противным леденцовым холодком сжалось снова. Пульс забился в ушах гулким колоколом… Мешков не успел испугаться толком, как обнаружил себя лежащим уже на спине. Игорь, заплаканный и спокойный, уютно примостился под боком. Почему-то Мешкова это взбесило. — Дырка, блядь, — процедил он сквозь зубы. Игорь как всегда понял слишком буквально, и заведя руку за спину, скользнул пальцами в упомянутое. Видимо, проверял масштабы урона. Это Мешкова разъярило еще больше. — Я разрешал себя трогать?! — рявкнул он, и ущипнув кожу на тощем плече, сделал «крапивку». Игорь всхлипнул и руку убрал, воровато сунув пальцы в рот. Мешков выгнал его мыться, чтобы не заляпал вытекающим семенем новые югославские простыни, а сам мрачно закурил. Сердце, по правде, давно уже барахлило. Наверно, надо было к врачу, но это значило признаться, признать… Да к черту всё! Видимо, просто возраст. За последние месяцы в отделе умерли двое следователей, его ровесников, и один в другом отделе — постарше. Да, так и уходит старая гвардия, прищелкнул Мешков языком. Гнев прошел так же внезапно, как и нахлынул. Мешков затушил окурок в хрустальной пепельнице с изображением гуся и откинулся на подушку. Всё было хорошо. Если так-то. Вернулся Игорь, на дрожащих как у олененка ногах, и такой же пятнистый. Мешков притянул его к себя, чтобы грел со стороны печени, и выключил свет.

***

Проснулся Мешков среди ночи оттого, что Игорь по-щенячьи игриво кусал его пальцы на ногах. В апрельской полутьме одеяло вздымалось внизу по контуру тела. Выше тоже немного вздымалось. Мешков хотел отмахнуться от этого полоротого — ударил наотмашь себя по члену, разозлился и снова уснул.

***

В следующий раз он проснулся, потому что одеяло ритмично шевелилось уже ближе. Мешков застонал от отчаяния. Он просто больше не мог. Приподняв одеяло, он честно спросил: — Ты смерти моей добиваешься? Игорь замер с натянутой щекой и выражением настолько невинным, что Мешков даже устыдился. Конечно, Игорь делал это всё не специально. Ему просто очень хотелось. Советский Союз обещает каждому труд по способностям. Основной способностью Игоря оказалось брать в рот. — Стой-стой-стой, — прошептал Мешков, привлекая его к себе. Игорь нехотя оторвался и лег рядом, возбужденно дыша. — Возьми это, — велел Мешков, складывая два пальца католическим знамением. Игорь послушно втянул пальцы в рот и пропустил глубже в горло. Мешков почувствовал, как дрогнула было гортань, но Игорь тут же подавил рефлекс. Молодец, научился. — Вот так, да… — промычал Мешков, отключаясь. Спать хотелось немыслимо. Свою руку он щедро предоставил в качестве этакой собачьей игрушки: похоже, Игорю было вообще всё равно, что заталкивать в горло, и он с энтузиазмом давился, не забывая тереться о собственную поджатую ногу.

***

В последний раз — действительно последний — Мешков проснулся уже на рассвете. От холода. Он сонно приподнял голову и увидел, что лежит полностью обнаженным. И опять возбужденным. О нет… — Игорь… Тот сидел рядом, как немая химера, как-то грустно наклонив свою глупую битую голову. От звуков имени он вздрогнул. — Игорюш, ну холодно же. Чай, не лето, — усмехнулся Мешков, отстраненно отмечая в голосе нотки испуга. Одеяло пышным комом лежало на краю кровати. Игорь отодвинул его еще дальше к углу, чтоб не мешало, и сел на Мешкова. Как всегда растянутый, смазанный, готовый для него. Сломанный точно под него. Мешков обреченно, парализованно наблюдал, как Игорь опускается на его стоящий до боли член. В груди опять противно заныло, и отголоском паники застучало в висках. — Посто… Но Игорь не слышал. Стиснув зубы, он насаживался на Мешкова. Почему-то в этой позе выходило трудней, и бледное лицо красиво искажалось от боли. Сказывалась разница в их габаритах. Или вчерашние досуги. Или всё сразу. — Давай хва… И… — выдохнул очередной обрывок смысла Мешков, но в этот момент Игорь опустился наконец до предела и замер, откинувшись назад, закрыв глаза и кусая истерзанные губы. Мешкову показалось даже, что на впалом животе чуть ниже пупка проступила округлая выпуклость. От мысли о том, как безжалостно смещаются сейчас там какие-то никчемные органы, Мешкова окатило горячей волной, и член болезненно дернулся. Он протянул руку, чтобы потрогать себя через натянутую кожу, но Игорь негромко всхлипнул и начал двигаться, наращивая амплитуду. Мешков хватал воздух ртом, борясь с желанием остановить всё: скинуть Игоря, уйти подышать на балкон. Принять валокордин, в конце-то концов. Да, по-дедовски, по-старперски. Но холодное жжение в груди сделалось уже нестерпимым. И накатывала тошнота, сладкой волной копилась у корня языка, поднималась. — И… горь… Тот, не слыша — или не слушая — продолжал размеренно трахать Мешкова собой. Глаза были закрыты, растрепанные волосы прилипли к мокрым плечам. Он опускался раз за разом с неотвратимостью механизма, пыточной прекрасной машины. И он даже не трогал себя, ему было и так хорошо. А вот Мешкову было напротив. Совсем. «Неужели так ощущается смерть? — подумал он. — Право, как глупо…» Ноги непривычно дрожали, липкий пот противно стягивал кожу. Сердце билось уже где-то в горле, а Игорь, как назло, двигался лишь быстрей и быстрей. — Я… сейчас… всё, — пробормотал Мешков заплетающимся языком. — Я знаю, — ответил Игорь, неуместно спокойно и до странного осмысленно. Через миг обоих накрыла выламывающая судорога удовольствия. И последним, что видел Мешков, было любимое лицо — искаженное усмешкой, и глаза, блестящие от злого веселья. Боль стеклянным осколком вонзилась слева меж ребер, комната в рассветных сумерках качнулась и поплыла — далеко, прочь, во тьму, и больше не было уже ничего.