На рябиновую ночь

      Все в деревне знают, что не след ходить к Дому-на-утёсе. Ни в бурю, ни в безлунную ночь, и уж точно не на Лельник, Купалу иль Перунов день. Лучше и вовсе не подниматься на гору Репей и не выходить в поля за северной околицей по ночи, коли дорога жизнь.       Только Юнги плевать хотел на каждое из этих неписанных правил. Ненастье гонит его искать приюта, и если единственная крыша над головой, которая сможет укрыть его в этот ливень – проклятый дом на северном яру Репья, то Мин выберет его. И пусть старики рассказывают свои страшные сказки о проклятиях да чудовищах кому другому.       Юнги и без того прекрасно знает, как мало стоит людская молва. О нём самом ходят такие слухи, что впору бояться каждому встречному: о том, что «клятого Минова мальчишку» мать выменяла на собственную красоту у нечисти, а то и вовсе сама сделала из соломенной куколки да живого огня, не шепчется только ленивый. Но эта болтовня так же похожа на правду, как топор – на соху.       И всё же, пробираясь через дикий, давно не видевший людей лес, Мин то и дело оглядывается, заслышав странный шорох или заметив мелькнувшую меж стволов тень. В бурю воздух полнится стуком, и хрустом, и воем, а мелкое зверьё, растревоженное ненастьем да человеческим шагом, то и дело с шумом уносится в кромешную тьму вокруг. Но Юнги, сколько ни уверяет себя, чувствует что-то ещё – тяжёлый, гнетущий дух, которым полнится местность.       Вдалеке ещё рокочет гроза, но, похоже, всё же обходит их стороной, оставив вместо себя лишь дождь да ветер. Или кроны над головой просто переплетаются так тесно, что не видать ни неба, ни молний. Не увидеть и собственной руки, если вытянуть ту вперёд: чем глубже на гору Мин заходит, тем отчего-то темнее становится вокруг. Может, ночь вступает в свои права, а может, и вправду лес становится гуще – всё одно: мрак, хоть глаз коли, не разберёшь разницы.       Когда подъём становится совсем уж отвесным, Юнги наконец останавливается. С него, вымокшего до нитки, ручьями течёт вода, а под босыми ногами скользит лесная подстилка, равняя каждый шаг по усилиям десятку в лучший день. Но Мин только устало приваливается плечом к дереву и дыханием греет зазябшие руки, прежде чем продолжить свой не пойми куда ведущий путь.       Выгнал тятька из дома – хоть в пекло прыгай, а до утра не возвращайся.       Юнги, впрочем, не очень-то и хочет возвращаться. Нет, крыша и тёплый очаг пришлись бы как нельзя кстати, только без нравоучений отца. А пока без них не обходится толком ни один день, Мин предпочтёт скитаться по лесам и искать то ли крова, то ли собственной погибели на Репье, чем возвращаться в дом, где его не ждут.       Едва тёплое дыхание тает на коже, и Юнги жмурится, когда в его тесно сжатых ладонях вдруг рождается свет. Кроткий цветок белого пламени, который не тушит дождь и не срывает ветер, распускается под пальцами, наконец освещая мир хотя бы на два шага окрест. Мало, а всё лучше, чем бродить в кромешной тьме.       Может, знай об этом проклятии народ в деревне, Мина и вовсе сочли бы колдуном да выгнали взашей, но Юнги бережно хранит свою тайну третий год кряду. Одно дело – шепотки да байки за его спиной, и совсем другое – огонь, который сам идёт к нему на руки. Стоит раскрыться хоть одному человеку, и недалеко будет до обвинений в колдовстве.       Только колдовать по-настоящему Мин не умеет. Не умеет и с этим крохотным огоньком управляться, если на то пошло, а уж о чём-то большем и говорить нечего. Умей он колдовать – не стал бы битый час шататься по темноте, пытаясь выбрести к вершине Репья. Но пламень приходит к нему, лишь когда сам того пожелает, и Юнги остаётся прислушиваться к его воле да беречь теперь свой свет.       То ли ветер делается злее, то ли лес оживляется вверх по горе, но Мин понемногу привыкает к неумолчному шуму и трескоту, что стоят вокруг. Или, может, просто становится спокойней при свете, когда удаётся разглядеть метнувшуюся прочь мышь или белку, а не приходится гадать, кто шевелится там, в пасти темноты.       И всё же находится звук, который заставляет Юнги замереть и совершенно застыть, совсем немного не дойдя до гребня горы – среди мерного лесного гула вдруг отчётливо слышатся шаги, тяжело сминающие палый лист. Мин едва успевает прижать ладони к груди, пряча огонь, прежде чем замечает, как вновь сгустившийся вокруг мрак колеблется, очерчивая высокую бесформенную фигуру, выступившую из-за деревьев.       Очень опасную фигуру, судя по тихому дзангу стали, который Юнги скорее чувствует, чем слышит, и холоду лезвия, прижавшегося к горлу.       – Кто ты? – голос незнакомца звучит подобно раскату далёкой грозы – тихо, но оттого не менее грозно, и Мин вдруг острее чувствует близость бури и дух того зла, что питает воздух на этой проклятой горе. Словно вот оно, стоит перед ним – чудовище из приданий во плоти, тот, кого так нужно было бояться. – И что здесь делаешь?       Под ладонями, будто в ответ надвигающейся опасности, жарче разгорается пламя, и его тусклый, едва пробивающийся сквозь пальцы свет вспышкой скользит по острию клинка, чтобы коснуться лица стоящего перед Мином человека. Мужчина смотрит на него в ожидании, словно и не заметив, как отступила тьма, и блеск его спокойных глаз отчего-то пугает Юнги лишь больше: тёмный, звериный взгляд не предвещает ничего доброго.       – Я… просто ищу ночлега, – облизнув и без того влажные от дождя губы, осторожно произносит Мин и медленно, не переставая смотреть незнакомцу в лицо, отступает на шаг, чтобы уйти от уткнувшегося под самый подбородок клинка. – Я не хотел ничего дурного. Прости, если потревожил.       Сбивчивые оправдания не находят цели: мужчина лишь слабо хмурится, услышав их, и склоняет голову на бок будто по-птичьи, окидывая Юнги ещё более внимательным взглядом. Меч, служащий словно продолжением самой его руки, чуть покачивается вперёд, вновь находя Минову шею и замирая, и Юнги невольно задерживает дыхание, чувствуя, как заполошно бьётся под металлом сердце. Незнакомец, кажется, чувствует это тоже.       – Отчего ты не ищешь ночлега в деревне? – интересуется мужчина с усмешкой, что едва-едва изгибает губы и истаивает спустя всего мгновенье, но его глаза остаются холодными и ужасно суровыми – слишком суровыми для столь молодого лица.       – Там меня даже на порог не пустят, – признаётся Мин с неожиданной для самого себя лёгкостью, но ещё не отнимает рук от груди и не говорит о том, почему никто не впустит его даже в самую жестокую бурю и в самую тёмную ночь. – Я думал укрыться в пустом доме на вершине…       – Там живу я, – незнакомец обрывает его, не дав досказать очередные пустые объяснения, а после качает головой, кажется, наконец решив судьбу своего незваного гостя. – И я не даю приюта бродягам. Отрепью вроде тебя в княжьем тереме не место.       – Князей здесь уж век как нет ни одного, – неосторожно бросает Юнги и тут же прикусывает кончик собственного языка, сожалея о том, что боги не наградили его немотой от рождения. Тогда бы, он, быть может, спасся от этого нелепого разговора, который теперь может стоить ему всей жизни.       Но мужчина вдруг звучно фыркает и отчего-то совсем не торопится карать его за дерзость – лишь посмеивается да склоняет голову, скрывая взгляд, в котором на смену строгости пришло веселье, хрупкое, что первый осенний лёд. Накинутый ему на голову капюшон опускается пуще от движения, накрывая тенью почти всё лицо, и на мгновение Мину кажется, что он видит нечто совершенно не человеческое в этом сумраке – тёмные глаза да отблеск золота на чём-то крючковатом и остром. Но морок рассеивается быстрее, чем тает в воздухе его судорожный вздох.       – Так и колдунов, бишь, век ни одного не было, – поддевает незнакомец, и усмешка его кажется до странного искренней, пусть и задерживается совсем ненадолго, прежде чем взгляд его снова темнеет, отражая вернувшуюся и вмиг окрепшую настороженность.       – Я не… не колдун, – Юнги неуверенно отступает ещё на шаг, почти отшатывается, заметив, как пальцы человека теснее сжимаются на рукояти опустившегося было клинка, и едва не задерживает дыхание: страх стискивает горло холодными костлявыми пальцами.       – Правда? – будто бы удивлённо переспрашивает мужчина, а после указывает кивком на прижатые к груди ладони Мина, под которыми пламенеет и мечется зыбкий свет. – А в руках у тебя что?       Огонь будто нарочно вспыхивает жарче под его взглядом, и держать его взаперти становится невмоготу: пламя сочится сквозь пальцы и грозит того гляди дотянуться до промокшей рубахи. Юнги отнимает руки от груди и медленно разжимает дрожащие пальцы, позволяя свету расплескаться вокруг – наземь, и на склонившиеся пред бурей ветви деревьев, и на влажную сталь меча в чужих руках, и, наконец, на него самого.       – Огонь, – голос Мина опускается до жалкого шёпота и подрагивает, что трепещущий в преддверии ненастья осиновый лист. Приходится собрать, сколько есть всей смелости, чтобы поднять голову и заглянуть в чужое лицо – хмурое, но всё же пока беззлобное. – Но я… я даже не знаю, как… я не… не нарочно, клянусь… Я не колдун.       – Колдун, как иначе, – настаивает мужчина, а после вдруг вновь качает головой и смотрит на него с невесть откуда взявшимся сочувствием, будто знает что-то, о чём самому Мину ещё невдомёк. Что-то, несомненно, ужасное. – Ну да положим, я поверю тебе. Положим, я даже пущу тебя на ночлег. Что мне с того?       Юнги остаётся стоять перед ним, глупо приоткрыв рот, но не может выдавить из себя ни слова. Ему нечего предложить в плату за приют, нечего даже пообещать, только кров нужен до зарезу: иначе совсем скоро не хватит никакого огня, чтобы отогреться. Под закоченелыми стопами уже и так едва можно почувствовать землю – Мин не хочет даже думать о том, каково будет остаться под открытым небом на всю долгую ночь. Не хочет, но невольно пускает эту мысль метаться по собственному сознанию.       – Моя благодарность? – наконец предполагает, нервно сглотнув, Юнги и приподнимает уголок губ в робкой улыбке, лишь надеясь, что за ней не будет так очевидно его отчаянье.       С видимым трудом разобрав его бормотание сквозь шорох дождя, мужчина вскидывает брови, а после выпускает звучный, клекочущий смешок, незаметным движением возвращая меч в ножны у пояса. Полы плаща взмётываются за его спиной, точно крылья громадной птицы, когда он отворачивается и, взмахом руки указав следовать за собой, направляется вверх по склону. Мин же медлит ещё недолго – сомневается в том, не показалось ли ему чужое приглашение, пока не слышит брошенное будто вскользь:       – Пойдём, колдун. Гостем будешь.