На рябиновую ночь

      В сенях проклятого дома оказывается ещё темнее, чем в чаще, а воздух полнится едва заметным запахом трав и сырости, что неотступно забивается в горло. И всё же Юнги ловит себя на мысли, что место это мало походит на проклятое и покинутое: слишком чисто для того выметены полы, слишком крепкими кажутся стены и слишком быстро занимается в печи огонь под умелыми руками его проводника.       Просторная трапезная, в которую мужчина привёл его, вскоре заполняется тусклым светом, позволяя разглядеть скудное, странное для княжьего терема убранства. Посреди комнаты стоит широкий стол, укрытый белой узорчатой скатертью, вкруг него – несколько резных скамей, одну из которых незнакомец подталкивает ближе к очагу, без слов указывая Мину приблизиться, на том и вся утварь. И везде по стенам, насколько хватает взгляда, висят снопы трав да обереги из дерева и металла – больше, чем Юнги когда-нибудь видел одновременно в одном месте.       – Иди грейся, – указывает мужчина, видно, заметив его замешательство, и кивком указывает на широкое, явно построенное больше для света, чем для тепла, горловище печи, в которое только что закончил подкладывать дрова.       – Спасибо, – негромко отзывается Мин то ли на приглашение, то ли на саму возможность наконец оказаться в тепле, и, подойдя к очагу, протягивает к огню закоченевшие руки.       Его собственное пламя угасло, стоило им выйти к вершине Репья – вздрогнуло и вмиг рассеялось, будто сорванный чьей-то невидимой рукой цветок. Юнги старается не задумываться об этом лишний раз, довольствуясь тем, что есть у него в эту ночь – огнём в печи да крышей над головой, с которой не льётся вода. С него самого, впрочем, до сих пор капает, и у лавки быстро собираются мелкие, тускло блестящие лужицы.       Незнакомец не обращает на это внимания, похоже, нисколько не задетый Миновым жалким видом и тем беспорядком, который тот волей-неволей вносит в терем. Его собственный плащ ещё поблёскивает от влаги, когда мужчина, легко скинув его с плеч, отбрасывает тяжёлую ткань на стол, ничуть не боясь испачкать скатерть.       Юнги наблюдает за ним краем глаза, следя за малейшим чужим движением. Не потому, что ждёт от этого человека какой-то подлости теперь, но потому что нечто внутри советует не спускать с него глаз. Мин и не спускает – наоборот, оборачивается и растерянно уставляется на мужчину, едва не разинув рот, когда замечает, как необыкновенно выглядят его волосы в отблесках пламени. Такого разноцветья русого, песчаного да чёрного у людей от роду быть не может.       – Чего ты так смотришь? – поймав его взгляд, спрашивает незнакомец, обходя стол за простенькой деревянной кружкой, а после оглядывается, ища, чего бы в неё плеснуть.       – Голова у тебя чуднáя, – выдыхает Юнги раньше, чем успевает себя одёрнуть, и тут же смущается собственного невежества. В конце концов, не ему удивляться чужому виду: у самого глаза такие светлые, что каждая собака норовит спросить, не от чужеземца ли мать его такого принесла.       – Здесь много чего чуднóго, – мужчина лишь тихо фыркает и, наконец налив себе из стоящего поодаль глиняного кувшина, разводит руками, разом указывая на всё вокруг с такой улыбкой, что у Мина по шее рассыпаются колючие мурашки. – И дом, коль приглядишься, чудной. И сад чудной, и лес вокруг, и даже печь эта чудная. Так уж есть.       – А ты? – Юнги всё продолжает клясть себя за глупости, которые так некстати вылетают из его собственного рта, но не может заставить себя выбирать слова осторожнее, как ни старается. То ли так действует на него утомление, усыпляя всякую осторожность, то ли просто человек этот не кажется тем, кто может обозлиться на пустую болтовню дурака. – Извини, это было глупо, – добавляет куда тише и отворачивается, склонив голову так, чтобы нельзя было заметить, как щёки слабо вспыхивают от смущения.       – Может, и я, – отзывается мужчина и, невесть как оказавшись совсем рядом, треплет Мина по затылку, прежде чем опуститься на скамью рядом с ним. – Так и ты не простак-парень.       Впервые Юнги чувствует его присутствие так близко – от тяжёлой ладони, скользнувшей по шее сзади, до смутных очертаний профиля, который брезжит на самом краю зрения. Лицо незнакомца, открытое теперь и бережно расчерченное светом пламени, выглядит куда моложе, чем Мин мог подумать, и уж точно куда красивее, чем виделось в тенях. Такому молодцу грех прятаться на горе в одиночестве в лучшие свои годы.       И всё же что-то в нём остаётся неуловимо неправильным. То ли тяжёлый взгляд глаз, тёмных, точно старое, давно потерявшее блеск золото, то ли манера держаться, более подошедшая бы мужчине многое уже видевшему. А может и просто одежда, видно, когда-то роскошная, но теперь вытершаяся и обветшавшая до того, что серебряное шитьё на ней того гляди рассыплется в прах.       – Как давно ты здесь живёшь? – растерянно спрашивает Юнги, силясь поверить в то, до чего внимательному оказывается не так уж трудно догадаться: незнакомец на деле куда старше, чем видится.       – Всё-то тебе скажи, – мужчина недовольно ворчит, а после вздыхает, и взгляд его, устремлённый в огонь, из смешливого делается сперва серьёзным, а после тоскливым. На мгновение начинает казаться, что он не ответит вовсе, но очередной хрипловатый выдох всё же обращается признанием: – Поболе века уж.       – Так ты… правда князь? – переспрашивает Мин, пускай всё понимает и без того, и невольно ёжится, чувствуя, как всё те же колкие, вызванные неведомой жутью мурашки рассыпаются теперь вниз по спине.       – Правда, – кивает незнакомец, а после вдруг невесело усмехается, позволяя случайной тени прочертить кривую улыбку на своих губах, отчего его лицо на миг приобретает ужасно усталый вид надтреснутой маски. – Ким Тэхён из князей Репьянских.       Тягостное чувство тоски, сквозящее в повисшем за последним звуком его имени молчании, заставляет Юнги притихнуть, ощутив весь вес столетнего одиночества, которое этому человеку пришлось пережить. Терем стоял пуст и тих весь век, пока внизу, под горой, шла своим чередом жизнь сотен других – жизнь, от которой запертый здесь мужчина оказался отрезан немыслимым и, должно быть, ужасно жестоким образом. О таком страшно и помыслить, не то что прожить.       – А у нас говорят, здесь чудовище живёт, – произносит в конце концов Мин лишь для того, чтобы что-нибудь произнести – отогнать жуткую, густую, необъятную тишину, словно обступившую их со всех сторон. – Врут, получается?       – Отчего врут? Живёт, правда, – Ким отзывается совершенно серьёзно, и усомниться в его словах не выходит, несмотря на всю глупость веры в ужас из стариковых сказок. В устах Тэхёна предания будто оживают сами собой, из небыли становясь самой живой явью.       – Потому ты здесь? Стережёшь его? – быстро догадывается Юнги, припомнив разом все предания, какие когда-нибудь доводилось слышать, и рассказы о том, зачем когда-то звали в эти земли князей: для защиты. И важно ли, от чужеземцев или от чудовищ? – Тебя на это прокляли, да?       – Не будем, – с неожиданной резкостью отрезает мужчина и, одним глотком прикончив то, что оставалось в его кружке, поднимается на ноги, яснее некуда давая понять, что более не намерен продолжать разговор. – Это дурная история. Долгая, – объясняет, будто оправдывается, а после вдруг наклоняется и заглядывает Мину в лицо так близко, что их дыхания смешивается в одно, пряно пахнущее ливнем и брагой. – К тому же тебе, верно, спать хочется.       Его заверение тает в воздухе, точно морок, и Юнги вдруг вправду чувствует, как разливается по телу вязкая нега. Кивает он уже будто заговорённый, пока веки, вмиг ставшие неподъёмно тяжёлыми, слипаются, а сознание заволакивает дремота. Может, впрочем, в том и не таится никакого колдовства – может, его лишь баюкают тепло да время, давно перевалившее за полночь – Мин уже и не думает об этом, сдаваясь напавшей усталости. Последним, что он чувствует, прежде чем провалиться в сон, становятся чужие тёплые руки, осторожно придерживающие его плечи.