На рябиновую ночь

      С той поры Юнги берёт за привычку являться в княжий терем каждый день, едва расцветёт, и сидеть за книгами до заката. В запертой раньше комнате кроме старинных томов находятся чьи-то записи о колдовстве да оберегах от него, небрежно разложенные по узкому столу под окном, будто человек, оставивший их, ненадолго отлучился и вот-вот должен вернуться. О том же будто говорит и вся горница – брошенная в изножье кровати одежда, пояс с синей обережной вышивкой, завязанный на спинке стула, перо, оставленное в низкой чернильнице. Даже низенький огарок свечи до сих пор стоит на подоконнике, словно зажжённый только вчера вечером.       Может, из-за этой излишней, будто нарочитой обжитости, может, из-за смутного ощущения чьего-то присутствия, но Мин не решается оставаться в комнате книг надолго. Всё так же спускается в трапезную и позволяет Тэхёну за собой наблюдать, пока, найдя нужный труд, наконец учится творить колдовство из собственного огня. Получается неважно, но Юнги обещает себе, что со временем научится лучше.       Как назло, времени на учение с приближением осени становится всё меньше: в пору уборочной в деревне нужны каждые руки, и от рассвета дотемна приходится проводить в поле – и всё же Мин выбирается на Репей по ночам. Тайком, улизнув от завалившегося на боковую отца и едва переставляя ноги от усталости, но всё равно идёт, пускай сам не знает зачем. Сил ни на чтение, ни уж тем более на колдовство не остаётся, когда Юнги добредает до порога княжеского терема, но ему отчего-то просто ужасно хочется быть там.       Тэхён ворчит на него каждый вечер за это и клянёт не ходить по ночи, но всё равно принимает, оставляя немного ужина, а после укладывая спать, словно малое дитя. Мина забавляет его невесть откуда взявшаяся забота, но он не спорит. Кажется, именно за этой заботой и приходит, из раза в раз попадая в чужие крепкие руки, помогающие подняться в горницу.       – Если завтра буря будет, особенно с грозой, не ходи сюда, понял? – наставляет однажды вечером Ким, снова сидя на краю его постели и почти бездумно, кажется, гладя юношу по голове. И всё же слова его отчего-то звучат необычайно серьёзно. – Лучше дома переночуй, от тебя не убудет. А то опять вымокнешь весь, чего доброго, – ворчит почти привычно, прежде чем с тихим вздохом подняться, добавив едва-едва слышно: – И беды не оберёшься.       Юнги, против обыкновения, даже слушается его наставлений. На Перунов день всегда собираются ужасные, почти самые жестокие в году грозы, кроме, разве что, рябиновой ночи, и высовывать нос из дома не хочется даже самым отчаянным. Мин и не высовывает – сидит у открытого окна, вдыхает холодный воздух бури, что к ночи входит в самую силу, и понемногу, стараясь не попасться на глаза отцу, пробует звать огонь.       Тот словно идёт на руки охотнее в этот вечер, позволяя Юнги легче найти его, а после легче же усмирить, лишь сжав чуть теснее пальцы. И всё же Мин осторожничает, чтобы в сгустившейся уже давно темноте не вспыхнуть слишком ярко. Отец уже собирается ко сну, заваливаясь на верх холодной печи, но ещё ворочается, устраивается удобнее да поглядывает в окно, за которым сверкают вдали молнии.       – Ты в такую же бурю родился, только по весне, – ворчит со своего места отец, когда воздух сотрясает первый донёсшийся до деревни раскат грома, и тяжело вздыхает, видно, отворачиваясь к стенке.       – Ты каждый год говоришь это, – Юнги лишь отмахивается от сто раз слышанного бормотания, подсаживаясь ближе к подоконнику, так, что на колени хлещет ливень, но юношу это мало беспокоит.       – Всё пытаюсь понять, отчего ты такой шалый вышел, – мужчина хрипло усмехается, пропустив мимо ушей подколку сына, а после, с головой укрывшись тонким льняным одеяльцем, выдыхает чуть слышно, будто бы самому себе: – Может, оттого и есть.       Мин закатывает глаза и, на мгновение обернувшись, чтобы увидеть скрытую темнотой фигуру, вновь переводит взгляд на улицу. Темноту одна за одной чертят молнии, на которые Юнги смотрит скорее с восхищением, чем со страхом, пускай и знает, что оказаться рядом с одной будет смерти подобно. Отчего-то ему всегда верилось, что их дом такая беда обойдёт стороной, каким бы сильным ни было ненастье.       Мрак, заволокший поля за северной околицей, расступается на пару мгновений, прежде чем нахлынуть вновь, и Мин вдруг замечает в нём  странное движение. Будто громадная хищная птица мечется, чертит воздух над полем, то ли выглядывая в нём добычу, то ли сбившись с пути в грозу.       Только птиц таких ни в жизнь быть не может.       Юнги понимает, что видит перед собой, слишком быстро – стоит лишь вспомнить о просьбе Кима быть осторожней в эту ночь, коли грянет гроза. Чудовище, видно, выбравшееся из своего логова, рыскает теперь по окрестностям, и у Мина тревожно сжимается сердце, когда силуэт его уносится к чёрной громаде Репья вдалеке.       Конечно, Тэхён стерёг чудовище целый век. Конечно, Ким видел его не единожды и, должно быть, в каждую ночь после Перунова дня, если верить стариковым поверьям, сталкивался с ним так, как, верно, столкнётся и на сей раз. Но Юнги всё равно становится ужасно тоскливо и отчего-то боязно за князя от одной мысли.       Сон в эту ночь к нему не идёт. Мин, впрочем, и не пытается заснуть, лишь дожидается, когда уймётся буря и хоть немного просветлеет, чтобы выскользнуть из дома и едва не бегом направиться к Репью. Лес, лишь слегка тронутый рассветом, встречает непролазной слякотью троп и капелью, которую ветер сбрасывает с каждой ветки будто нарочно юноше на голову. Но Юнги не обращает на всё это ни малейшего внимания: слишком торопится.       Дверь в княжий терем оказывается распахнута настежь, и это заставляет Мина встревожиться только сильнее. В самом доме стоит совершенная тишина, как всегда пахнет травами да льётся в окна робкий ещё свет нового дня – картину более мирную трудно вообразить. И всё же что-то ощущается иначе. Как в лесу, где недавно сломалось дерево, чувствуется новая, неуместная, болезненная почти пустота, так и коридорах терема, и в трапезной, и на широкой лестнице чего-то ужасно не хватает.       Только поднявшись в светлицу между двух спален, Юнги наконец понимает, чего именно так недостаёт. Вокруг почти не оказывается оберегов, а те, что остались, находятся или сорванными наполовину, или надколотыми, или покрытыми длинными, пускай и неглубокими царапинами.       Лишь войдя в хозяйскую горницу, Мин позволяет себе тихо выдохнуть и унять бешено колотящееся сердце: Тэхён мирно спит в своей постели. Та отчего-то завалена пухом да перьями, но Юнги всё равно что не видит их, когда подходит ближе и присаживается на край ложа, чтобы заглянуть зябко сжившемуся мужчине в лицо.       В это мгновение Ким совсем не выглядит собой обычным. Всё напряжение уходит из его черт, стёртое сном, даже крохотные морщинки меж вечно нахмуренных бровей разглаживаются. Мин снова видит его совсем молодым, но кроме этого впервые видит настолько спокойным и беззащитным, без княжеской гордости, без наигранной ребячливости и без тоски, видно, навсегда осевшей в его глазах.       – Эй, княже, – тихо зовёт Юнги, а после осторожно касается его плеча, хотя сам не знает, зачем будит. Просто отчего-то становится ужасно нужно услышать его голос – убедиться, что всё и вправду в порядке.       Тэхён лишь переворачивается на спину, но глаз ещё не открывает, а рука Мина от его движения неловко соскальзывает с плеча на подушку у щеки князя. Раньше, чем Юнги успевает отстраниться, Ким склоняет голову и откровенно ластится щекой к его ладони, видно, найдя тепло. Иначе Мин не может объяснить его жест – впрочем, и не  хочет объяснять, только наблюдает, затаив дыхание.       Мгновение необъяснимого притяжения рушится, стоит Тэхёну открыть глаза. Найдя сонным, ещё плывущим взглядом лицо Юнги, Ким будто вмиг одёргивает себя, заставляет вспомнить о чём-то и рывком садится на постели, кутаясь в покрывало обнажённую грудь. Мин кожей чувствует его неловкость, что смешивается с собственной, и без всякого колдовства может разглядеть, как мужчина закрывается от него, вновь пряча эту частицу себя за семью затворами.       – Чего ты пришёл? – резко, почти раздражённо спрашивает Тэхён, отвернувшись от юноши, и стряхивает несколько пушинок, собравшихся в складках простыни у его щиколотки.       – Ночью была сильная буря, – невпопад отвечает Юнги, вдруг и вправду смутившись своего появления здесь. Ничего ведь на самом деле не случилось, и волноваться было не о чем. А он, как дурак, принёсся с утра пораньше со своими тревогами. – Я… Мне показалось, я видел чудовище к северу от деревни. Я беспокоился о тебе.       – Нечего обо мне беспокоиться, – отмахивается Ким, но не так уверенно, как обычно, а в его голосе и вовсе открыто слышится смешанная боль, которой мужчина изо всех сил пытается не показать.       – Выглядишь неважно, – замечает Мин, разглядев то, что князь так старается прикрыть, кутаясь в одеяло – тёмный синяк, расползшийся по правой стороне его груди вверх до самого плеча, и ещё один, поменьше, сзади под основанием шеи. – Сделать тебе что-нибудь? Могу заварить трав, чтобы…       – Пожалуйста, – Тэхён соглашается раньше, чем колдун успевает договорить, и оборачивается к нему, одним взглядом прося не говорить ничего больше. Словно слова Юнги могут напомнить его телу о том, где ещё и насколько сильно оно должно болеть.       – Можно выйти в сад и собрать, что понадобится? – спрашивает Мин на всякий случай, ещё памятую о чужом запрете, и дожидается нерешительного кивка мужчины, прежде чем подняться на ноги.       Сад после бури предстаёт таким же, каким Юнги видел его в тот первый раз, когда пытался выйти за травами: всё те же размытые дорожки под ногами, всё тот же запах омытых дождём ягод, разве что уже по-осеннему более пряный. И всё тоже непонимание, где и что в нём можно найти. Мин не сомневается в том, что всё нужное для обезболивающего отвара точно растёт вокруг, потому что в княжьем саду, кажется, растёт вообще всё сколько-нибудь пригодное для снадобий, но отыскать нужные травы в тенистом сумраке вокруг кажется едва ли возможным.       Недолго думая, Юнги направляется в дальнюю, выходящую на самый яр часть сада, предположив, что лечебные растения рядом с домом сажать не с руки. К тому же вокруг, насколько хватает взгляда, ничего мало-мальски похожего не находится.       Самая широкая дорожка ведёт его напрямик, через самое сердце сада, где, словно отступив от всех других деревьев на почтительное расстояние, среди раскидистых яблонь и кустистых вишен растёт сухонькая рябина, вся сплошь в бусинках красных ягод. Только взгляд Юнги в ней цепляет совсем не это – нечто, или скорее некто, на земле у самых корней деревца. Полупрозрачный и тонкий, точно морок над полем в жаркий день, силуэт вскидывает голову на звук его шагов.       Мин застывает и не может понять, не чудится ли ему с недосыпа невесть что, пока фигура торопливо поднимается и шагает ближе к нему, обдавая нежданной прохладой. В пробившемся сквозь кроны деревьев луче солнца Юнги различает лицо своего наваждения – на него в ответ растерянно смотрит юноша немногим его младше, в алой полотняной рубахе с вышивкой по рукавам и вороту и с глазами, полными едва не ужаса. Морок оглядывает его, будто не может понять, что Мин забыл вдруг в этом саду, бросает встревоженный взгляд в сторону дома и лишь затем находит взглядом корзинку для трав в руках Юнги.       – Что… ты такое? – с трудом выдавливает из себя Мин, когда юноша, будто бы успокоенный своей находкой, немного отступает от него, но тот лишь жестом указывает замолчать и зовёт следовать за собой в глубину сада.       Всего парой минут позже они выходят из зарослей на поляну, сплошь засаженную целебными да ведовскими растениями, и Юнги невольно поражается аккуратности, с которой кто-то разбил в этом месте травнический огород. Видение же усмехается его ошеломлённому виду и для пущей убедительности обводит рукой посадки, точно приглашая собрать нужное. И всё же, несмотря на эдакое показное радушие, Мин чувствует, как юноша следит за ним цепким взглядом, ни на секунду не спуская глаз.       – Спасибо, – помедлив, неуверенно благодарит его Юнги, а после, не дожидаясь ответа, присаживается, чтобы отыскать на ровно возделанных грядках подходящие для будущего отвара растения.       Когда он поднимается на ноги, наваждения рядом уже не оказывается – то беззвучно исчезает, не оставив от себя и следа. Мин оглядывается по сторонам, убеждаясь, что остался один, а затем, отогнав от себя мысль о том, что сошёл с ума, возвращается в дом. В конце концов, глупо удивляться странностям в проклятом доме. Глупо, только Юнги всё равно удивляется.       Ненадолго кухня княжьего терема становится похожа на логово неряшливой ведьмы: Мин торопится с приготовлением отвара, не желая заставлять Тэхёна ждать больше необходимого. Ким, впрочем, его и не дожидается, появляясь в дверях ровно в то время, когда Юнги снимает с огня и отставляет остужаться остро пахнущий травами котелок.       – Ты чего спустился? – заметив краем глаза движение у дверей, спохватывается Мин и едва не подлетает к мужчине, который, даже привалившись плечом к косяку, едва держится на ногах. – Лежать надо было, Тэхён, ну зачем…       – Я в порядке, – пресекает его причитания Ким, но благодарно опирается на подставленное плечо и позволяет проводить себя к небольшому столику, на котором ещё валяются излишки листьев, корешков и всякой мелочёвки для отвара. – Спасибо.       Юнги поджимает губы, но удерживает себя от того, чтобы начать браниться, и лишь помогает князю устроится на низкой лавчонке, прежде чем возвращается к своему занятию. Пока котелок стынет, Мин собирает разбросанный по кухне сор и отмывает руки от липкого сока, запах которого удастся вытравить с кожи только через несколько дней. И молчит. Молчит, пока прибирает возникший за готовкой беспорядок, молчит, наливая Тэхёну отвар, молчит даже после, пытаясь найти рукам занятие и не беспокоить мужчину глупыми домыслами.       – Тэхён я… я видел кого-то в саду, – наконец, не выдержав, признаётся Юнги, когда кружка в руках Кима почти пустеет, а в комнату сквозь прикрытое ставнями окно начинает проникать свет расцветшего дня.       Князь, кажется, совсем не удивляется его словам – или же чересчур сильная усталость съедает всё его удивление. Тэхён даже не поднимает взгляда от кружки с мутной зеленоватой жидкостью, настолько горькой, что сводит зубы, и всё же вправду притупляющей боль. Лишь вздыхает и царапает зубами нижнюю губу, кажется, ища в себе сил, чтобы всё объяснить.       – Его растерзало чудовище, – всё-таки хрипло произносит Ким через несколько минут тягостного молчания, а после шумно выдыхает и склоняет голову, совсем пряча глаза за растрёпанными со сна волосами. – Я не смог ничего сделать.       У Юнги от взгляда на его отчего-то сжимается сердце. Не страх и не жалость, но что-то смутное, тягостное, будто едва уловимая печаль плещется ему в грудь, и становится вдруг так горестно. От того, что Тэхён столь очевидно винит себя в смерти человека, которого однажды не смог спасти. И от того, что весь вес этого спасения кто-то безжалостно взвалил на его плечи, оставив одного на горе бороться с чудовищем, о котором вокруг разве что складывают страшилки.       Мину хочется сказать мужчине, что он не должен корить себя за то, что не справился однажды с тем, с чем на самом деле не должен был никогда даже столкнуться. Что бессилье нельзя вменить в вину. Что в смерти того юноши, наконец, виновен совсем не он. Но вместо всего этого Юнги лишь спрашивает о том, на что ответ теперь очевиден и так:       – Ты всё это время знал, что он ещё здесь? Поэтому говорил не ходить в сад?       – Да, – просто соглашается Ким и слабо вздрагивает, когда колдун всё же подходит ближе и осторожно устраивает руку на его плече, будто испрашивая разрешения на это сочувствие. – Тебе вообще следует пореже ко мне ходить, – добавляет уже совсем нехотя, но заставляет себя усмехнуться, возвращая вечный полушутливый, пусть и ужасно усталый на сей раз тон. – В деревне-то ещё не спрашивают, куда гуляешь, а?       – Я найду им отговорку, – фыркает Юнги и улыбается самыми уголками губ, боясь спугнуть вернувшийся в потемневшую было кухню свет. Тэхён слабо улыбается ему в ответ, принимая чужую изворотливость, и только в самой глубине его глаз вместо смеха вновь вспыхивает застарелая боль.