6. По сердцу
6 июля 2026 г., 12:59
В разгар уборочной всякая мысль о том, чтобы выбраться на Репей, отдаётся в теле усталой, тянущей болью. Юнги, едва вернувшись с поля, валится спать, а едва проснувшись – возвращается в поле: погода шепчет о скорых дождях, до которых нужно бы закончить жатву. Несколько дней сливаются в один бесконечно долгий, и к концу его сил не хватает не то что на колдовство, которому Мин обещал себе уделять хоть немного времени вечерами, чтобы не забыть всё разом, но даже на сколько-нибудь осмысленный разговор с кем-то из деревенских.
И всё же даже в этой суматохе Юнги замечает, как начинает скучать и, к собственному ужасу, отнюдь не по занятиям колдовством да старым книгам. По Тэхёну. Он оказывается первым, к кому Миновы мысли возвращаются в короткие моменты продыха, а от понимания, что его не увидеть до самого конца уборочной, холодом стягивает всё под рёбрами, хотя Юнги не может объяснить себе причину. Впрочем, не очень и хочет объяснять.
Старается не задумываться о том, что значит это странное, промозглое и тоскливое чувство чужой нехватки, до тех самых пор, пока погода наконец не портится, заливая остаток урожая дождями и давая народу недолгую передышку. Тогда и думать становится не нужно – Мин, наконец отоспавшись, идёт к княжьему терему с твёрдым намереньем вернуться не раньше, чем земля просохнет и придётся снова браться за работу.
Ким, кажется, вовсе не удивляется, увидев его на своём пороге, и даже не ворчит привычно о том, что юноша бродит по непогоде – просто пускает в дом да растапливает очаг пожарче, чтобы дать согреться. Юнги считает это добрым знаком. Это да взгляды, брошенные, как прежде, украдкой, но более долгие теперь, словно более внимательные. Мину вдруг кажется, что он замечает в них что-то ещё, новое, едва вспыхнувшее. Может, просто отблески собственного пламени.
За книгой об этом самом пламени Юнги проводит два дня почти безотрывно, навёрстывая то время, что потерял в последнюю пару недель, и вместе с тем ускользая от того неизведанного нового, что словно едва заметный запах трав вьётся теперь в воздухе терема. Пасмурный вечер бросает в закрытые ставни первые капли дождя, что должен вскоре начаться вновь, пускай прекратился всего пару часов как, но в тёплой трапезной это мало беспокоит. Мин и вовсе едва замечает его перестук, снова и снова пытаясь провернуть трюк с фитилём, который только-только вычитал в книге.
Нитка, зажатая между его пальцами, упорно отказывается вспыхивать, как бы к ней ни тянулся огонь, и Юнги в конце концов сдаётся, откладывая её на стол и позволяя собранному колдовству распуститься, что недоплетённый венок. Тэхён, заметив его движение, поднимает голову от деревянной болванки с вырезанным наполовину оберегом, но ещё молчит, приглядываясь к тому, чем занят его колдун.
– Тэхён, – окликает Мин, прежде чем мужчина, убедившись, что всё в порядке, успеет вернуться к своему занятию, и на мгновение умолкает, встретившись с ним глазами. Что-то всё же странное с ним происходит в последнее время под взглядом князя. – Мне нужны свечи. У тебя найдутся? – спрашивает, взяв себя в руки, и встряхивает головой, пытаясь отмести глупое наваждение.
– Где-нибудь, должно, найдутся, – Ким пожимает плечами, а после, отложив свою резьбу, поднимается на ноги и жестом показывает следовать за собой, направляясь куда-то в сторону подклета.
Раньше Юнги не доводилось бывать в нём: не было ни нужды, ни интереса. Всё же мало что любопытное может найтись в кладовке с закатками, мелочёвкой да старым хламом. Но, стоит лампе в руках Тэхёна осветить просторное, уставленное полками, бочонками, сундуками да корзинами помещение, Мин замирает и только и может, что растерянно оглядываться, пока князь осматривает небольшой поставец у самой лестницы.
Из земляной стены напротив, точно корни громадных деревьев, вырастают несколько цепей. Они тяжелы даже на вид – должно быть, сделаны из чугуна, к тому же не самыми умелыми руками: звенья кое-где расходятся, видно, от старости. И всё же один взгляд на них нагоняет достаточно жути, чтобы Юнги в следующий раз трижды подумал, прежде чем спускаться в подклет.
– Ты здесь держишь чудовище? – обернувшись к мужчине, догадывается Мин и не сам знает, на какой ответ надеется. Возможность так легко оказаться в самом логове ужаса, который он видел однажды издали, пугает, но мысль о том, что когда-то эти цепи могли служить здешним князьям невесть для чего ещё, тоже не радует ни капли. Ким же, услышав его вопрос, лишь легко пожимает плечами, не утруждая себя ответом. – Где оно сейчас?
– Всегда где-то здесь, – Тэхён почти отмахивается от назойливых расспросов, но, верно, услышав неподдельный страх в голосе юноши, дарит тому успокаивающий взгляд, будто без слов уверяя, что беспокоиться не о чем. – Но оно не всегда опасно. Сейчас, должно быть, запряталось поглубже, – объясняет мягко, продолжая искать заветные свечи, а после вдруг усмехается, бросив на колдуна беглый взгляд. – Наверное, тебя боится.
Только Юнги отчего-то совсем не до смеха. Он смотрит на улыбку князя и вдруг теряет себя всего, когда съёжившийся было под рёбрами страх чужими уговорами превращается в нечто столь же обострённое, но совершенно иное. Будто земля уходит из-под ног, хотя на самом деле просто осознание, от которого Мин столь старательно прятался последние дни, наконец догоняет его.
Ким ему люб.
Взаправду, до предательской дрожи в коленях, до того что сердце заходится от взгляда на его лицо, освещённое огнём лампы и этой ухмылкой. Юнги чувствует, что его любит. В этот самый момент впервые позволяет себе признать, хотя мог бы уже давно. Когда понял, что не может без него подолгу, или когда потерял сон в страхе за него, или когда почувствовал, что от рук, так легко поднимающих его, чтобы отнести в постель, становится удивительно тепло.
И ведь Мин даже не знает, почему вдруг именно в него выбрал влюбиться. Потому ли, что ему Тэхёна временами до безумия жаль, потому ли, что шутки у него смешные, пускай и колкие, или, может, потому, что он первый, кто пусть скрыто, пусть молчаливо, но заботится о нём. Может, и без причины вовсе. Но чувство этого оказывается таким сильным, что, кажется, сжигает изнутри.
Именно поэтому Юнги, взглянув на лампу, сжимает кулак и крадёт с неё огонь, лишая их единственного света. Ему ещё ужасно боязно быть увиденным в самый разгар этой вспышки, но больше того ему хочется ею поделиться. Потому что в нём одном эта любовь, кажется, никак не уместится.
– Юнги? – растерянно зовёт его Тэхён, оставшись в абсолютной темноте, и Мин чувствует, как он вздрагивает, услышав приближающиеся шаги. – Что ты делаешь? – вопрос раздаётся над самым ухом, когда Юнги находит его свободную ладонь и, привстав на мысочки, робко, почти воровато касается губами щеки.
Ким, к удивлению, не отстраняется от него – наоборот, придерживает за плечо, чтобы не позволить упасть, ненароком потеряв равновесие во мраке, и сам поворачивает голову в его сторону. Мин не знает, считать ли это добрым знаком, но тело действует прежде сознания, указывая опуститься беглым поцелуем к губам, когда дыхание мужчины омывает теплом его кожу.
Лампа, которую князь до сих пор держал в руке, с грохотом падает на пол, и Юнги, ещё для их первый, совершенно неловкий поцелуй, жмурится в ожидании чего угодно, пусть даже удара. Но Тэхён лишь опускает тяжёлую, шероховатую ладонь на его затылок и мягко впутывается пальцами в волосы.
Рваный выдох Мина тонет меж его губ, когда мужчина сам подаётся немного ближе и, забрав себе власть над их внезапной близостью, будто объясняет, как нужно это делать. Ким целует его осторожно и вместе с тем настойчиво, сталкивая их губы снова и снова, но у Юнги ноги подкашиваются от одного понимания, что он делает это. Что Тэхён хочет этого тоже.
Но это длится всего несколько мгновений, не достаточных даже для того, чтобы потерять дыхание.
– Довольно, Юнги, – вдруг просит Ким и, придержав его, сам отступает на шаг, а после его прикосновения исчезают вовсе, оставляя юношу в пустой непроглядной тьме.
– В чём дело? – Мин растерянно хмурится и тут же зажигает в ладонях крохотный огонёк, что приходит уже без труда, чтобы увидеть лицо мужчины, вновь ужасно строгое.
🪶🪶🪶
В темноте и чужих прикосновениях оказывает ужасно легко забыться. Тэхён ощущает, как его собственные пальцы подрагивают, когда он касается юноши, и заставляет себя дышать, когда ощущает первый, робкий, но такой смелый по самой своей сути поцелуй. В это мгновение больше, чем когда-нибудь прежде, Юнги восхищает его. Больше, но совсем не впервые. Просто на сей раз Ким всё же ненадолго сдаётся. До тех самых пор, когда вдруг чувствует, как накатывает волна леденящего ужаса, заставляя мгновенно прийти в себя. Потому что Тэхён ещё слишком хорошо помнит, как дурно закончилось то, что начиналось так же. Помнит, что случилось, когда он был молод и совершенно бесстрашен, а оттого безрассуден достаточно, чтобы шагнуть в бездну такой любви. Он не совершит той же ошибки дважды. Оттолкнуть Юнги оказывается сложнее, чем Ким думал: собственные руки будто не слушаются его, не желая отпускать юношу хоть на мгновение. Да и вид растерянных, почти испуганных светлых глаз во вновь вспыхнувшем свете отчего-то кажется хуже всякой пытки. Тэхён не хочет причинять ему боль и уж точно не хочет, чтобы колдун смотрел на него так, но иного выхода нет, Ким знает. – Прекрати сходить с ума, – собственный голос кажется чужим, когда Тэхён выплёвывает заведомо горькие, ядом остающиеся на языке слова, и приходится собрать все силы, чтобы продолжить смотреть Мину в лицо, произнося их. – Забыл, что ты мужчина? Веди себя подобающе. Взгляд, которым юноша смотрит на него после, словно убивает Кима изнутри.🪶🪶🪶
Юнги застывает, что громом поражённый чужими, вправду совершенно чужими словами. Они задевают нечто ужасно болезненное внутри, будто рвут что-то на части, и боль затапливает его так же быстро, как всего мгновение назад сжигала любовь. Мин сжимает кулак свободной руки, тщетно пытаясь скрыть в нём пронзившую всё тело дрожь, и всё не может перестать рыскать взглядом по лицу князя, ища хоть малейший знак того, что он говорит не всерьёз. – А разве я не веду? – выплёвывает наконец Юнги, так и не найдя ни единого следа обмана, и за злостью скрывает обиду, распустившуюся, точно цветок у погоста, совершенно теперь не к месту. Не угасшее до конца пламя ещё лижет изнутри грудь, едва не заставляя сделать оружием собственную честность, до предела обнажённую и оттого столь острую. – Я тебя люблю. И я веду себя так, как подобает тем, кто любит. – Ты не знаешь, что значит быть с мужчиной, – Тэхён качает головой и, кажется, старается оставаться спокойным, хотя сам изнутри горит не меньше, Мин чувствует. Чувствует, и не может понять, почему князь вдруг так дичится того, чему сам отдался не дале минуты назад. – Юнги, это… – Ниже твоего достоинства? – едко предполагает Мин и вздёргивает подбородок, выстраивая вокруг себя стены насмешки и гордости, чтобы хоть на мгновение перестать чувствовать себя так болезненно открытым. Но все его попытки лишь вновь разбираются о чужие слова. – Должно быть ниже твоего, – выдыхает Ким на удивление тихо и, склонив голову, смотрит уже совсем иначе, устало и словно жалостливо, снова точно на неразумное дитя. – Это непросто, Юнги, – объясняет, будто Юнги мог не понять этого сам, а после слабо, почти примирительно улыбается, явно не желая распалять ругань снова. – Мне нечего терять, но тебе… следует хотя бы подумать. – О чём? О том, что ты мне по сердцу? – Мин всё ещё смотрит на него с вызовом, со всей горящей в нём честностью, потому что не может иначе. Не хочет иначе уж точно. – Ты единственный, кто меня не чурается, так о чём мне думать? О том, что скажут дураки, которые и так смотрят на меня косо и стучат по дереву, стоит мне мимо пройти? Думаешь, за меня хоть кто-то в этой деревне девку отдаст? – спрашивает и подступает ближе, снова почти вплотную, так, что не избежать взгляда глаза в глаза. – Ты мне люб, слышишь? Я не хочу искать кого другого тебе на замену только оттого, что ты мужчина. Он видит, как в глазах Тэхёна сталь сменяется отчаяньем, как плечи его бессильно опускаются, а маска строгости спадает, открывая жуткую, непомерную боль. Потому что остаётся только одно средство, чтобы заставить его отступиться от своих слов, и его Ким использовать не может. Не может ему солгать. Наконец Тэхён тяжело вздыхает и наклоняется к нему, лбом вдруг опускаясь Мину на плечо. Юнги чувствует, как он сбито дышит, будто едва выдержав тяжелейшее в жизни сражение, и как руки Кима медленно обнимают его, вынуждая вновь погасить свет. Только на сей раз нахлынувший мрак оказывается тёплым – почти жарким от чужого тела так близко. – Твоя воля, – шепчет Тэхён, признавая поражение, а после осторожно, примирительно целует юношу в основание шеи, то ли не в силах сдержаться, то ли желая показать, что сам вправду не хочет противиться их чувствам. – Никогда больше не говори со мной об этом, – вдруг просит Мин, чувствуя, как за отступившей обидой открывается ненадолго страх, что его оттолкнут снова – снова выставят одного под дождь без права вернуться. – Не стану, – уверяет Ким, видно, пальцами почувствовав его дрожь, пока медленно поднимается прикосновением сперва к подбородку, а после к губам и останавливается, словно спрашивая разрешения. Юнги, подавшись вперёд, разрешает. Разрешает целовать себя, разрешает искупить вину за брошенные так больно слова заботливыми руками, что теперь гладят его по спине и немного ниже, разрешает быть до себя голодным, когда Тэхён показывает это по-настоящему. И всё же даже в этом маленьком безумии Мин чувствует не отпустившее до конца ни одного из них напряжение.🪶🪶🪶
Киму кажется, что его сердце должно вот-вот разорваться, наконец разбившись изнутри о грудную клетку. Ему хочется Юнги до того, что пальцы сводит – хочется его нежить, украв весь страх и всю прежнюю боль себе, и хочется им владеть, потому что за последнюю сотню лет Мин лучшее, что с ним случалось. А такие как Тэхён должны охранять свои сокровища. И вместе с тем за каждым его движением неотступно следует страх, застарелый, въевшийся в кости и проросший душу насквозь, если за прошедший век от его души ещё хоть что-то осталось. Ким не может отогнать его, не может заставить себя не чувствовать, не может стереть воспоминания. Временами Тэхёну кажется, что он слышит в доме его шаги. Временами Ким проклинает себя за то, что видит в Юнги его. Даже подхватив Мина под бёдра, Тэхён не может разобрать, чей вес ощущает так отчётливо – юноши или собственных воспоминаний. И всё же с теперь всё происходит иначе. С Юнги всё иначе. Он сам другой – Ким заставляет себя помнить об этом и использует эту мысль, чтобы запереть все старые страхи так надёжно, как только может. Мин, впрочем, и сам не устаёт напоминать, пускай даже не знает об этом. Он не робеет, когда сам тянется целовать Тэхёна, неумело, но оттого не менее желанно. Его тело, скорее жилистое, чем худое, под пальцами Кима ощущается раскалённой сталью, жаром отвечая на каждое прикосновение. Его крупные, мозолистые от работы ладони ощутимее скользят по шее Тэхёна, прежде чем впутаться в волосы, не давая разорвать поцелуй. Даже его глаза в темноте сияют иначе – словно за ними молния самых жестоких бурь. Юнги и есть эта буря. Такого ломай – не бойся, только крепче станет, Ким чувствует. И надеется, что не ошибается. Надеется, что Мин не сломается рядом с ним. Надеется, что сможет его пережить.🪶🪶🪶
Мина не держат ноги, когда мужчина вдруг опускает его на пол и подталкивает куда-то в абсолютной, кромешной, совершенно непроглядной тьме. Но Тэхён, похоже, даже в ней что-то видит, когда направляет его, совершенно ослеплённого желанием и отсутствием света, к лестнице и придерживает на первой ступени. – Наверх, – командует Ким, когда Юнги неуверенно останавливается, и, не позволив даже сказать слова против, объясняет густым шёпотом в самое ухо: – Я не собираюсь брать тебя здесь. Мы идём наверх. Мин шумно выдыхает и крепче хватается за протянутую ему руку, чтобы не пересчитать ступени носом, ненароком запнувшись в темноте. В трапезной, в которую они выныривают всего на несколько мгновений по пути к лестнице, ещё тлеет очаг, дров в котором никак не хватит на ночь, но никого из них это теперь не заботит. Они найдут, чем согреться. Едва поднявшись в Тэхёнову горницу, Юнги валится на его постель – или Ким его валит, уже не разобрать, когда они сплетаются в одно целое, неделимое, голодное друг до друга. Одежда, более ненужная, быстро оказывается на полу, и это неожиданно смущает, заставляя Мина покраснеть и отвести взгляд от всего, на что он на самом деле хочет смотреть. – И чего ты? – Тэхён беззлобно посмеивается над ним и смотрит совершенно бесстыдно, будто оглядывает собственные владения, прежде чем скользнуть руками туда, где колдун чувствует себя беззащитней всего. – Неужто боишься, м? – Не дождёшься, – шипит Юнги, хотя тело пробирает крупная дрожь, когда чужие пальцы согревают кожу на внутренней стороне его бёдер, и будто назло поворачивает голову и пристально смотрит в ответ, взглядом медленно скользя от плечей вниз. И всё же, несмотря на всю браваду, щёки Мина вспыхивают жарче, когда он доходит взглядом до паха мужчины – пускай скорее от желания, чем от стыда. Странно оказывается представить, что будет между ними дальше, но Ким будто нарочно не позволяет об этом даже задуматься, отвлекая поцелуями от того, что делают его пальцы. – Тихо-тихо, – успокаивающе шепчет Тэхён, прижавшись к его виску, когда Мин всхлипывает и судорожно стискивает его плечо, впервые почувствовав его внутри. – Это сложно, я знаю, это сложно. Не спеши, – уговаривает, прогоняя вспыхнувшую ненадолго боль, и мягко касается губами щеки, заставляя вместо сосредоточиться на собственном голосе, звучащем так близко. – Нам некуда спешить. Юнги отчего-то безоговорочно верит ему. Может, оттого что ничего другого не остаётся – только отдаться всё же ужасно бережным рукам и довериться тому, что вскоре станет лучше. Может, оттого что Ким действительно делает всё, чтобы лучше стало: баюкает его внимание и касается бесконечно осторожно, заходя всё дальше и дальше в их близости, пока Мин вдруг не понимает, что готов для него. Осознавать это кажется безумием едва ли не большим, чем действительно чувствовать чужое тело, тесно переплетённое с собственным. Юнги шумно дышит и выгибается, когда мужчина медленно входит в него. Бёдра, так откровенно разведённые только для того, чтобы принять его и ощутить ещё ближе, подрагивают, пока Тэхён гладит его и даёт привыкнуть, прежде чем наконец показать, что такое любовь на самом деле. Мин задушенно вскрикивает, стоит ему, начав двигаться, задеть что-то внутри: на прикосновение, продлившееся не больше мгновения, всё тело откликается будто сжатым в тугую струну удовольствием. Ким что-то удовлетворённо бормочет ему плечо, рассыпая по коже обжигающие поцелуи, и нарочно толкается так снова, заставляя Юнги прикусить губу, чтобы не выпустить чересчур откровенный стон. Хотя ничего чурусчур между ними, кажется, быть уже не может. – Мой хороший, – зовёт Тэхён, поднявшись к его лицу, и, устраивая ладонь под шеей Мина для удобства, вдруг нахально усмехается, прежде чем вновь начать двигаться, разрешив жарким шёпотом в самые губы: – Кричи. Юнги действительно не сдерживает вскрик, а затем ещё один и ещё, пока Ким вжимает его в постель и, как обещал ещё в подклете, берёт, кажется, полностью присвоив себе. Удовольствие, которое это дарит, оказывается злым, голодным и диким, но Мин ни на мгновение не сомневается в том, что испытывает его всё. Не в чем сомневаться, когда с каждым прикосновением, с каждым хриплым выдохом Тэхёна ему в шею, с каждым его движением внутри желание разгорается сильнее, заставляя его всего пламенеть и особенно сосредотачиваясь в животе. Юнги откровенно мечется, когда его наконец становится слишком много, чтобы можно было сохранить в себе всё. Он ищет в Киме всё, до чего только может дотянуться: распахнутые, высушенные дыханием губы, которые выпьют его разбитое хныканье, и крепкое плечо, чтобы уткнуться, не потерявшись в накатывающем удовольствии, и тихий неразборчивый шёпот, не дающий потеряться в белом, ярком, как вспышка молнии, безумии этой близости. Когда Мин приходит в себя немного погодя, всё его тело кажется тяжёлым, усталым и совершенно разнеженным. Тэхён лежит рядом с ним на постели, пристроив голову на его плече и одной рукой по-прежнему обнимая его, будто в знак, что теперь уже не отпустит и уж точно не оттолкнёт. Юнги это до странного успокаивает. Уже на грани сна окинув комнату взглядом, Мин замечает размытый силуэт, что на мгновение мелькает в проёме двери, тут же исчезая. Задуматься о том, взаправду ли душа застала их, или так просто играет с ним усталое сознание, и уж тем более устыдиться перед ней Юнги не успевает: всякую мысль побеждает навалившаяся дремота.
Примечания:
Ну ежели вам и на это нечего сказать...
