На рябиновую ночь

      – Слыхали? Новый князь, чай, на охоту в наши леса собрался, – опершись на низкую оградку, произносит мужчина в затрёпанной домотканой рубахе. Он немолод, от уголков глаз расползаются глубокие морщины, когда он щурится на солнце, и всё же в деревне его считают одним из самых завидных холостяков, пускай у самого уже дочь на выданье.       Перед ним, у самого забора, под сенью хилой яблоньки сидит женщина лет тридцати пяти, которая лишь вскидывает голову на звук его голоса. У неё на коленях, поверх глухой понёвы, лежит широкий пояс, расшитый почти по всей длине Лелиными коньками, а в руках замирает игла с вдетой в ушко синей шерстяной нитью.       – Чем бы ни тешились проклятые князья, – вздыхает она и пожимает плечами, а затем вдруг оборачивается в сторону северной околицы, словно что-то услышав. В её глазах, подёрнутых слепой поволокой, на мгновение отражается что-то тёмное, недоброе, и женщина поджимает губы, добавляя едва-едва слышно: – лишь бы не прерывали сорочьего рода.       – Да пóлноте, – со смешком тянет мужчина, но тоже оглядывается, а после усмехается уж совсем не весело и качает головой, отчего его короткая бородка забавно покачивается в такт движению. – Твоему-то мальчонке бояться нечего. Это нам иди девок по дворам прячь.       – Твоя правда, Идже, – женщина покорно кивает и, вернувшись к своему шитью, лишь снова тяжело вздыхает, более не поднимая головы. – Твоя правда.       Чимин спускается с крыльца, когда сосед уже скрывается за углом дома, что стоит в отдалении на извилистой улочке. Он, конечно, слышит о новом князе и, конечно, не в первый раз, но всё никак не может взять в толк беспокойства матери об этом, хотя и чувствует его с каждым днём всё отчётливей.       – Матушка, – приблизившись, окликает её Пак, и прежде чем женщина успеет поднять к нему невидящий взгляд, осторожно касается её плеча, нагретого полуденным зноем. – Зачем на солнцепёке сидишь?       – Ничего не на солнцепёке, Минмин, нарочно же в тень отсела, – чуть качнув головой, ворчит женщина, но её губы всё же трогает слабая улыбка, ненадолго озаряя ещё совсем не старое, но вечно серьёзное лицо. – Ты чего в жару вышел?       – Схожу в лес тебе за травами, день хороший, – юноша пожимает плечами и невесть зачем кивком указывает в сторону околицы, пускай и знает, что без толку.       Мать лишь хмурится на его слова, и её взгляд снова темнеет, явней всего выражая предчувствие что-то дурное, о чём она  совершенно не желает говорить. Её пальцы, небольшие и мозолистые от шитья, затягивают узелок на углу вышивки, прежде чем женщина поднимается на ноги и встревоженно сжимает запястье сына, словно хочет удержать его рядом, но не решается о том попросить. Проходит мгновение перед тем, как она качает всё же головой, и хватка её ослабевает.       – Ступай, – с явной неохотой соглашается мать, но по голосу Чимин слышит, что сказать она хочет совсем другое. Он слишком хорошо знает свою её, чтобы не заметить всё то волнение, что она так пытается прятать который день кряду. – Только будь поосторожней нынче.       Когда женщина касается ладонью его щеки, Пак позволяет себе молча кивнуть в ответ: не решается лгать и обещать, но и спорить не хочет ни капли. Всё же ему нечего остерегаться в знакомом лесу, тем более в погожий день. Даже шаловливые духи, должно быть, разморены июньским зноем и не станут играть с сыном деревенской колдовки-вешницы в такое время. Зверья же ему и подавно не пристало бояться.       – И смотри не попадайся князю под горячую руку, – вдруг снова поймав юношу за руку, наставляет мать, и лицо её принимает то строгое выражение, которое Чимин привык видеть с детства, когда она предчувствовала его шалости. Только теперь он ничего и не думает затевать. – Коли столкнётесь, молчи и взгляда не подымай, понял? А то знаю я твою дурную голову. Князя разгневаешь – вовек не отмаешься.       – Конечно, ма, я знаю. Я буду осторожен, – с тихим смешком соглашается Пак, успокаивающе сжимая её плечо, и без лишних расспросов позволяет снять с себя пояс, подвязав вместо него рубаху новым, только что вышитым, пускай чёрная домоткань с обережным узором и выглядит на нём нелепо. Не Чимину спорить, если это хоть немного успокоит его мать.       В лесу, как он и думал, царит июльская дремота, будто разлитая в самом воздухе – даже птичьи трели, слышные издали, звучат разморённо и неспешно. По такому лесу гулять – всё равно что идти по собственному дому: знакомая тропка сама стелется под ноги, травы будто просятся в руку, а переклички дроздов до забавного напоминают соседскую болтовню.       Но всё умиротворение вмиг рушится, когда, вывернув из зарослей на широкую, проторённую телегами ещё по зиме дорогу, Чимин замечает взметнувшуюся над ним тень. Громадный чёрный конь встаёт на дыбы, и Пак едва успевает отпрянуть, прежде чем животное испуганно бьёт копытами в землю там, где он только что стоял.       – Эй! Что, не видишь, куда идёшь?! – рявкает наездник, и Чимин по вбитой всеми старшими привычке склоняет голову и чуть кланяется в извинение за собственную невнимательность, но не отвечает ни словом: боится ляпнуть чего лишнего. – Ослеп что ли?! Чего под копыта лезешь?!       В воздухе над головой Пака всхлипывает хлыст, но отчего-то так и не опускается – лишь тень его лениво змеится по дороге у самых ног юноши. Всадник снова витиевато ругается сквозь зубы, но отчего-то так и не решается ударить. Может, жалеет, может, не хочет пачкать руки да пугать коня лишний раз. Чимин же просто надеется, что он побранится и поедет дальше своей дорогой.       Будто услышав его мысли, мужчина, как назло, спрыгивает с лошади и шагает к Паку, по-прежнему сжимая в одной руке кнут. Останавливается он, подойдя едва не в плотную – так близко, что они точно столкнутся носами, если Чимин вдруг вздумает всё же поднять голову. Но он о том думать даже не смеет, наоборот, склоняется ниже и пытается отступить хотя бы на шаг.       – Оглох? – схватив съёжившегося юношу за подбородок, спрашивает всадник с притворной мягкостью, пускай раздражение в его голосе почувствовать бы мог, наверное, даже глухой, и силой заставляет поднять взгляд к собственному лицу.       Увидев его в первое мгновение, Пак теряет дар речи. На него смотрит совсем ещё молодой человек, едва ли не юноша, но смотрит так, что Чимин мгновенно понимает: его место – перед этим человеком на коленях и нигде больше. Слишком много власти таится во взгляде необыкновенных, цветом что золото на заходящем солнце, глаз, и слишком же сильно вдруг начинает отчего-то колотиться сердце.       – Нет, княже, – узнав родовую вышивку серебром на вороте его рубахи, шепчет Пак и выдыхает невольно задержанный в лёгких воздух, когда мужчина хоть немного от него отстраняется.       – А чего? Боишься что ли? – всадник усмехается, в открытую потешаясь над ним, и снова наклоняется к юноше, тоже заглядывая в глаза. Взгляд у него оказывается цепкий, жадный, но отчего-то совсем не злой, несмотря на весь остальной вид.       – Тебя все боятся, – тихо признаётся Чимин, а после всё-таки отворачивается, не в силах дольше выдерживать чужое присутствие так близко. Сердце в груди будто сходит с ума, грозя вот-вот вырваться, хотя к страху в нём примешивается что-то ещё.       – Знаю я, что все боятся, – раздражённо выплёвывает мужчина, но отстраняется и даже отступает немного, будто почувствовав в Паке настоящий страх. – Отчего только, взять в толк не могу.       Чимин вновь вскидывает голову, заслышав его признание, и удивлённо смотрит на всадника во все глаза. Тот и вправду выглядит недовольным и, вдруг понимает Пак, каким-то потерянным, неловким ещё в своей роли сурового князя. Будто сам не знает, как на этом месте оказался и что делать теперь со всем народом, который боится его, что божьей кары – а где-то ею и называет за глаза.       – До тебя здесь был жестокий князь. Кто помнит его, страшные вещи говорят, – объясняет Чимин, когда мужчина отворачивается да, направившись обратно к переминающемуся в стороне от них коню, принимается сматывать хлыст. – И от тебя того же ждут теперь.       – Ну и дурачьё, – резко обернувшись, бросает всадник, и смотрит едва не обиженно, будто ребёнок, которого отругали за чужую шалость. – Князь чтоб защищать поставлен, а не вас стращать, болванов.       Когда он легко поднимается в седло, Пак позволяет себе усмехнуться, пуска и скрывает это за вновь ненадолго склонённой головой. Мужчина, один взгляд которого недавно пугал его до дрожи в коленях, теперь совсем не внушает страха. Может, Чимину даже становится немного жаль его, вынужденного играть злодея для всех окрестных деревень, сам того не ведая.       – Ты выглядишь грозным, – замечает Пак, наблюдая за тем, как князь затыкает за пояс сбоку рукоять кнута да поправляет лежащий на плечах лёгкий плащ, а после уже сам подходит ближе.       – Положено так, – ворчит мужчина, хмурясь, но всего через мгновенье его плечи опадают вслед за резким выдохом, и он встряхивает головой, рассыпая солнечные блики по копне коротких светловато-русых волос. – А чувствую себя всё одно дурак дураком, – признаётся и, опустив взгляд к лицу юноши, вдруг находит в том понимание. – С тобой хоть поговорить можно. А то, кто ни придёт, что язык проглатывает.       – Привыкнут, княже, – Чимин дарит ему осторожную, обнадёживающую улыбку и ладонью треплет коня по боку, приглаживая вздыбленную ещё, чёрную, как смоль, шерсть. – Меня Чимином звать, – представляется, невесть отчего вдруг почувствовав в этом человеке если не будущего друга, то хорошего приятеля так точно. Пускай водиться им совсем не по статусу.       – Ким Тэхён из князей Репьянских, – всадник улыбается ему в ответ, и ему приходится извернуться, чтобы протянуть юноше открытую ладонь для рукопожатия. Пак невольно запоминает ощущение длинных тонких пальцев, явно приспособленных больше к оружию, чем к работе, вокруг собственной небольшой руки. – Ты приходи на гору как-нибудь. А то скучно, просто смерть.       – Как прикажешь, княже, – со смешком отвечает Чимин, хотя и понимает, что то скорее просьба, чем вправду приказ. Взгляд, которым Тэхён одаривает его напоследок, прежде чем тронуть лошадь и умчаться туда, куда так спешил до их встречи, говорит точно о том же.

🪶🪶🪶

      Небольшое озерцо в свете полной луны блестит, точно усыпанное мелкими драгоценными камешками, такими хрупкими, что рассыпаются от легчайшего движения рядом. Но Чимин, ничуть не страшась разрушить красивое наваждение, заходит в прохладную воду по грудь, а после, легко оттолкнувшись от дна, вплавь отправляется к самой середине озера. Там, на небольшой отмели, уже ждёт его раньше влезший в воду князь.       Тэхён не в первый раз приводит его на это озеро, не в первый же раз выкрадывает из деревни по ночи, и всё же на сей раз всё ощущается отчего-то иначе. То ли тише становятся летние ночи после Купала, то ли полнолуние рождает особое колдовство – то ли между ними двумя наконец вызревает что-то доселе тихое, робкое, посеянное неосторожной рукой неведомых богов ещё в первую встречу.       Едва Пак находит ногами песок отмели, останавливаясь невдалеке от мужчины, из кустов на противоположном берегу, прервав тишину, доносится резкий треск, после переходящий в свист камышовки и заставляющий юношу поскользнуться от неожиданности. Ким, наблюдающий за ним, смеётся в голос, когда Чимин с головой уходит под воду на несколько мгновений, а после выныривает, жмурясь и отплёвываясь.       Всё же встав на приподнятое в этом месте дно, Пак встряхивает головой, пытаясь выгнать из ушей залившуюся воду, и принимается раздражённо выжимать вымокшие волосы. Смех князя за его спиной вдруг притихает, и Чимин оборачивается, стремясь поймать его взглядом раньше, чем мужчина успеет провернуть наверняка задуманную шутку.       – Чего ты? – настороженно спрашивает Пак, когда застаёт Тэхёна совершенно замершим всего в нескольких шагах от себя, и заглядывает тому в лицо, пытаясь разгадать, какой подвох он приготовил на сей раз.       – Ты такой красивый, – вдруг шепчет Ким, и из его уст эти слова вдруг не звучат очередной подколкой, особенно когда мужчина подходит ближе.       В его широко распахнутых, вечно голодных до всех красот жизни глазах, Чимин видит своё отражение – растрёпанного, в мокрой, облепившей грудь рубахе и с волосами, которые вода прилизала к голове, что у жалкой мыши. А ещё отчего-то видит звёздным блеском сияющее восхищение, в которое едва ли может поверить так просто.       – Княже, – с укором выдыхает Пак и не понятно чего стыдится в этот миг больше: собственного вида, в котором мужчина застал его, или чужого бесстыдного языка. – Полно врать-то.       – Отчего врать? – Тэхён вскидывает брови, будто обидевшись на чужое недоверие, а после вдруг в один шаг оказывается совсем близко, обхватывая под водой талию юноши так тесно, что не остаётся и шанса отстраниться. – Ты красивый, – повторяет и, стоит Чимину склонить голову, скрывая залившееся краской лицо, наклоняется вслед за ним, случайно смешивая их дыхания в одно. – Самый красивый, слышишь?       – Княже… – растерянно повторяет Пак, словно забыв все другие слова вовсе. Сердце вновь заполошно колотится у него в груди и, наверное, на сей раз, если бы мужчина не держал его, он бы точно упал, потому что держаться на ногах в мире, что сжался до золота чужих глаз и губ, замерших слишком близко к его собственным, кажется, невозможно. – Что ты творишь?       – Что я творю? – спрашивает Ким, будто и вправду не понимает, хотя сам едва дышит, боясь сдвинуться первым и случайно разрушить всё, что было между ними прежде.       Чимин боится тоже. Боится и отчаянно хочет, потому что гореть в руках Тэхёна отчего-то кажется правильней всего в этой жизни возможного. Особенно когда он смотрит так, как сейчас – с этим трепетным, почти боязливым восхищением. И уж подавно, когда прижимает к себе так крепко, что они того гляди станут одним целым.       – Так что я творю, душенька? – повторяет князь, кончиком носа поддевая Паков, и выжидающе замирает, открыто давая понять, что не сделает ничего, пока не получит ответа.       Но Чимин не отвечает – лишь льнёт к мужчине и осторожно, едва ощутимо касается губами его губ, чтобы в следующий же миг отпрянуть, будто не веря, что вправду решился сделать подобное. Киму, к счастью, хватает и этого, совершенно невинного ещё поцелуя, чтобы всё понять. Во второй раз он сам находит уста юноши и уже не даёт сбежать от себя так просто.       Пак покорно принимает его ласку и млеет, ладонями оглаживая плечи князя, пока вдруг единственная способная всё разрушить мысль не рождается в его голове. Мать прикончит его, если узнает, на что он поддался. Или, того хуже, проклянёт да выставит за порог.       – В чём дело? – едва ощутив его напряжение, спрашивает Тэхён и позволяет юноше выскользнуть из своих объятий, отступив на несколько шагов и спрятав встревоженный взгляд.       – Так… так ведь нельзя, – сбивчиво бормочет Чимин и обхватывает себя за плечи, будто вдруг ужасно озяб, едва выбравшись из кольца чужих рук. – Тэхён, так нельзя, мы…       – Тш-ш, – Ким успокаивающе выдыхает и, осторожно приблизившись, точно к вспугнутому дикому зверьку, опускает ладонь на плечо юноши, мгновенно чувствуя бьющую его мелкую дрожь. – Кто сказал, что нельзя, м? – интересуется и прежде, чем Пак успевает найти хоть один сколько-нибудь весомый ответ, качает головой, ненадолго становясь походим на того человека, которого Чимин встретил впервые на лесной дороге. – Можно. Я на этой земле власть, и на любого, кто посмеет мне перечить, найду управу, понял? Это только наше дело.       – Ты безумный, – сдавленно шепчет Пак, но позволяет притянуть себя обратно в объятья и, зажмурившись, утыкается князю в плечо, будто так сможет укрыться от всех неизбежных невзгод. – О боги, зачем я полюбил безумца?       Тэхён тихо смеётся ему в макушку, уловив шутливый тон, и ласково, совсем мягко гладит по голове. В его больших, тёплых ладонях живёт вся Пакова безопасность. Как и весь мир – в глазах цвета золота на закате. И Чимин решительно ничего не может более с этим поделать.

🪶🪶🪶

      Солнце стекает на стол сквозь распахнутые ставни, пока Чимин старательно перечёркивает целую запись в старой материной книге по травничеству, которую утащил из дому. Ему всё же хватает ума не делать заметок в других её книгах, чтобы женщина вдруг ненароком не почувствовала запаха чернил и не заподозрила чего, но и оставлять давно изжившие себя советы не поднимается рука. Всё же когда-нибудь эти книги перейдут новому владельцу.       Или, по думам матери Пака, новой владелице – его дочери, которая обязательно должна у него появиться в самом скором времени. Только Чимин боится сказать женщине, что этому никогда теперь не бывать.       За его спиной тихонько скрипит дверь, и Пак чувствует опустившийся сзади на шею осторожный поцелуй: Тэхён, едва вернувшийся с охоты и густо пахнущий конским потом да дорожной пылью, привычно лезет под руку. Чимин только расслабленно выдыхает и, не отрываясь от письма, откидывает голову вбок, позволяя Киму протянуть губами дорожку поцелуев немного дальше, прежде чем остановится в ожидании хоть какого-нибудь приветствия.       – Здравствуй, княже, здравствуй, – бормочет Пак, наконец отложив перо, когда мужчина оставляет на его коже несильный укус, требуя внимания настойчивее, и, обернувшись, усмехается: Тэхён, склонившийся над ним, держит в пальцах небольшую охапку поздних луговых цветов. – Ты дурной?       – Не нравится? – Ким притворно удивляется, но смешок всё же выдаёт его, и князь спешит спрятать оплошность собственной игры за беглым поцелуем в губы, но юноша отталкивает его. – Ты жесток ко мне, душенька.       – Нечего траву в дом таскать, – отчитывает Чимин тоже совершенно несерьёзно, но наконец принимает цветы и откладывает их поверх исписанной книги, ни на мгновение не отрывая взгляда от чужого лица. – Ну чего?       – Ничего, нет, – странно засмотревшись на него, встряхивает головой Тэхён, а после, будто отогнав какую-то ненужную мысль, совершенно без стыда опускается перед юношей на колени, принимаясь развязывать пояс на его рубахе.       Пак наблюдает за ним, но не говорит ни слова. Забирает из рук мужчины полосу ткани, небрежно вешая её на спинку стула за собственным левым плечом, точно пытается от чего-то оберечься, и прикрывает глаза, позволяя сознанию сосредоточиться лишь на ощущении горячих ладоней на собственной груди.       Всего за несколько прошедших недель Ким, кажется, выучил его тело наизусть, и теперь бессовестно пользуется, наловчившись приносить удовольствие даже самыми прикосновениями. Чимин, впрочем, не может его за это винить – не может вымолвить ни слова вообще, пока князь словно нарочно забавляется с ним, прежде чем помочь перебраться на кровать и взять так, что в голове остаётся лишь пустота да его хриплый шёпот.       И всё же даже привычная, столь нужная близость не избавляет от груза, что лежит на сердце Пака третий день к ряду. Тэхён, будь проклята его внимательность, видит это, но медлит, сперва не решившись расспрашивать юношу в надежде, что тот всё расскажет сам. Но когда Чимин, устало устроившись у него на груди, продолжает молчать, терпение князя всё же иссякает.       – Тебя что-то гложет, – мягко замечает Ким, когда тишина в горнице становится по-ночному зыбкой, а с подоконника соскальзывает последний луч солнца.       – Да, но… – нехотя отзывается Пак и, приподнявшись, заглядывает мужчине в глаза, чтобы найти в знакомом золоте хоть немного успокоения. Сердце холодно ноет под грудиной от мысли, что это в последний раз. – Я… – снова пытается, но слова не идут, словно застряв в глотке липким горьким комом. – Мать хочет, чтобы я женился.       – Она давно этого хочет, – Тэхён пожимает плечами и слабо хмурится, не понимая, отчего эта давно всем известная истина вдруг так сильно терзает юношу теперь.       – Она нашла мне невесту, – наконец выговаривает Чимин и чувствует, как у самого всё внутри сжимается одновременно от страха и неизбежной вскоре боли. – Всё уже готово.       Ким не принимается бранить его за то, что не сказал сразу, и не требует забрать слова назад. Кажется, даже не убеждает себя в том, что Пак может так жестоко шутить. Просто верит. И хмурится сильнее, спрашивая лишь короткое:       – Когда?       А Чимин не знает, как сказать ему правду. Не знает, как должен теперь отмести всё, что между ними было – выжечь любовь, плющом разросшуюся по рёбрам и корнями ушедшую глубоко в сердце. Не знает, как должен будет вскоре покинуть княжий терем, чтобы никогда больше не вернуться.       – Завтра, – всё же выдавливает из себя Пак и, не в силах больше выдерживать чужой до ужаса спокойный взгляд, опускает голову, привычно пряча её на груди мужчины. – Завтра, понимаешь? – повторяет совершенно разбито и не успевает задушить тихий всхлип, который отчаянье вырывает из его горла.       – Отчего ты не сказал раньше? – выдыхает Тэхён без всякого обвинения, лишь с прегорьким сожалением в голосе и, не нуждаясь на самом деле в ответе, успокаивающе гладит юношу по голове, позволяя ему тихо плакать, пока не станет хоть немного легче.       – Я не хочу верить, что всё кончено, – сипло шепчет Чимин, когда слёзы немного отступают и, вслепую найдя свободную руку князя, сжимает его ладонь, что утопающий сжимает последнюю соломинку, за которую ещё может держаться.       – Не верь, – просто отвечает Ким и прежде, чем слова его покажутся сухими и равнодушными, склоняет голову, путая в волосах юноши беглый поцелуй. – Не верь, душенька. Это не так, – уверяет, кажется, совершенно глупо, а после тихо вздыхает, будто самому ему разговор даётся с трудом. – Ты сможешь сюда вернуться, слышишь? Я всегда приму тебя, что бы ни стряслось.       Пак вскидывается, услышав последние его слова, и неверяще смотрит князю в лицо, не в силах принять сказанное им за правду. Тэхён же лишь кивает, показывая, что и на миг не думал шутить, и, кажется, сам не понимает, сколь безумно звучит. Чимин не решается снова назвать его безумцем. Не решается и признаться себе, что сердце ноет только сильнее от бесконечного принятия в чужих глазах. Будто было бы лучше, если бы Ким наконец оттолкнул его и приказал убираться. Будто иначе они оба окажутся обречены на судьбу невообразимо худшую.

🪶🪶🪶

      Что сам он давно потерял рассудок, Пак понимает, сбегая с собственной свадьбы. За спиной остаётся растерянная девчушка – дочка Идже, остаётся и околица и разгневанный взгляд, которым мать посылает ему в спину. Но Чимин не может иначе. Не может продать собственное сердце за спокойствие да тишину в не нужном ему более доме.       Тэхён словно чувствует что-то – встречает его перед самым крыльцом, издали заметив знакомый силуэт, и смотрит, точно уже знает, что Пак сделал. А может, и вправду знает, догадывается, потому что нет никакого иного способа юноше теперь оказаться у его дверей.       – Ты сошёл с ума, – шепчет Ким, едва поймав его, дрожащего и задыхающегося от долгого бега, в объятья, и помогает устоять на ногах, накидывая на плечи будто нарочно приготовленный плащ: вечереет и в холодеющем воздухе уже пахнет скорой грозой.       – Я не могу иначе, – жалобно скулит Чимин, но не решается поднять на мужчину взгляд, лишь жмётся ближе и закрывает глаза, словно темнота под веками может как-то истереть разъедающий изнутри стыд. – Не могу, княже, я не могу. Боги, я…       – Тише, – Тэхён чуть покачивается, баюкая его, точно совсем ещё ребёнка, и бормочет что-то успокаивающее, пока вдруг не осекается на полуслове, замерев, что поражённый громом.       Пак, лишь ощутив это, уже знает, что увидит, когда обернётся: слышит хлопанье крыльев да хриплый сорочий крик. На ведущей к терему тропинке стоит обряженная в чёрное с синим молодая женщина, его мать, и глаза её, ненадолго прозревшие от колдовства, сияют гневом большим, чем Чимин когда-нибудь видел. Большим уж точно, чем он может выдержать.       – Мама, – испуганно выдыхает Пак, но один её жест заставляет его умолкнуть и прижаться к Тэхёну в поисках хоть какой-то защиты.       – Вот на кого ты мой род променял, щенок, – шипит женщина, переводя взгляд с сына на стоящего рядом с ним князя и обратно, а после раздражённо сплёвывает себе под ноги, будто не в силах глядеть на них без отвращения. – Говорила тебе, держись подальше от проклятущих князей, и что теперь?       – Я люблю его, – пытается объяснить Чимин, и какая-то беспомощная, наивная часть его души надеется, что мать сможет если не понять его выбор, то хотя бы принять его. Сможет отпустить его, пропащего, с миром.       – Любишь! – вешница смеётся, и голос её становится сорочьим клёкотом, а клёкот – голосом, когда ветер разносит его по лесу, кажется, до самого склона горы. – Любишь, поглядите на него! – повторяет она со злой жалостью да качает головой, вновь оглядывая Тэхёна с ног до головы, будто так сможет его узнать. – А он-то ши-ибко тебя любит! Уйдёшь на день – новую любовь найдёт, а за ней и третью, нет, княже?       – Замолчи, – сурово одёргивает женщину Тэхён и, заметив, как юноша весь сжимается от её увещеваний, закрывает его своим плечом, будто так сможет укрыть от всего злословия, что колдовка попусту льёт на них обоих. – Я люблю его больше жизни.       – Больше жизни? – с наигранным удивлением повторяет мать Пака, но не верит ему ни на грош, лишь снова смеётся князю в лицо, презрительным взглядом меря собственного сына. – Да что там той жизни, коли ему пусто будет, – выплёвывает, а после чуть наклоняется, чтобы поймать опущенный долу взгляд Чимина, обращаясь теперь лишь к нему одному. – Будь ты проклят, слышишь? Чтобы он, раз ты так хочешь, стал твоей погибелью. Нашла сорока ястреба – подумаешь, выдумал себе любовь.       И, напоследок ещё раз плюнув себе под ноги, женщина оборачивается обратно в сороку да вмиг скрывается меж ветвей, точно не прилетала. Издали, от самого горизонта доносится рокот первого грома, и тучи заволакивают небосвод, будто нарочно делая будущую ночь сколь можно темнее. Будто недостаточно для этого горя отвергнутого сына.       – Она ведь поостынет да отойдёт, верно? Не может быть, чтобы… – робко подаёт голос Чимин, когда они, убравшись от начавшегося дождя, входят в дом, и всё продолжает оглядываться на закрытую дверь не в силах себя остановить.       – Она всерьёз, душенька. Ты и сам это понимаешь, – отчего-то необычайно хрипло отвечает Ким, и когда он оборачивается, юноша невольно замечает незнакомый, словно лихорадочный блеск в его глазах. – Я чувствую, что всерьёз.       – Брось, ты просто надумываешь, – Пак пытается успокоить одновременно себя и его, подступая ближе к мужчине, и осторожно берёт его за руку, не давая отстраниться.       – Ты сам её слышал, – напоминает Тэхён, а после, умолкнув ненадолго, будто нуждаясь в том, чтобы перевести дыхание, произносит с явным трудом: – Тебе со мной опасно теперь.       – Это всё глупости, княже, этого… – судорожный всхлип прерывает его, и Чимин с силой прикусывает губу, ещё пытаясь держать себя в руках, хотя к горлу снова подкатывают неконтролируемые слёзы. – Этого быть не может. Ты не причинишь мне вреда.       Ким склоняет голову и замолкает на этот раз на долгую минуту, кажется, борясь с самим собой. Пак замечает, как дрожат его руки, как неровно скользит под кожей кадык и как мужчина всё чаще и чаще дышит, будто вот-вот разрыдается сам.       – Тебе… лучше уйти, – наконец выговаривает Тэхён, отталкивая руку, которой юноша пытается коснуться его плеча, и в его глазах, вновь поднятых, с болью и ужасом перемешивается что-то ещё, холодное, будто звериное.       – Ты сказал, что всегда примешь меня. А теперь что? Гонишь прочь из-за каких-то пустых слов? – Чимин смотрит на него и не может понять, что вдруг происходит. Мужчина словно меняется на его глазах, из себя становясь кем-то чужим и совершенно незнакомым. Потому что Ким, который поклялся быть с ним, что бы ни случилось, не может так просто отослать его прочь.       – Я… я прошу тебя: уходи, – вдруг едва не умоляет его Тэхён, глядя в лицо с таким ужасом, что пробирает до самых костей. – Тебе…       Он осекается, так и не досказав очередного предупреждения, когда комнату освещает вспышка первой в наступившей рябиновой ночи молния.       Отзвук грома ещё сотрясает ставни, когда Пак смаргивает белую пелену и застывает в ужасе: мужчина смотрит на него тёмными стеклянными глазами. Весь его человеческий облик медленно истирается, меняется, становясь невесть чем, и Чимин не верит себе самому, когда различает в том, что стоит перед ним, птичьи черты.       – Княже? – дрогнувшим голосом зовёт Пак и, услышав лишь клёкот в ответ, ещё успевает броситься к двери в сад, прежде чем сотворённое его собственной матерью чудовище распахивает громадные крылья.