Tessellation

      Это была еще одна бессонная ночь на узкой жесткой кушетке. Кабинет Тэхёна стал самым родным местом для Чонгука за эти недели. И что-то подсказывало, что для самого Тэхёна домом тоже была именно эта комната.       Проворочавшись полночи, Чонгук плюнул на попытки уснуть, взял в руки забытый Тэхёном на столе том Фицджеральда и бездумно раскрыл его. На полях страницы простым карандашом был нарисован восклицательный знак. Чонгук горько усмехнулся, прочитав очередную фразу, выделенную Тэхёном: «Они мучили друг друга просто потому, что больше некому было».       Чужие слова были о них. Тоже… мучили.       В сердцах он захлопнул книгу и пошел на балкон — «подышать свежим воздухом» с сигаретой во рту.       Слова Тэхёна — «придумай что-нибудь, от чего нам не придется бежать» — занозой сидели в голове. Только вот думал Чонгук не о том, куда везти Тэхёна. Другие мысли бередили его.       Они могут объехать всю Корею, могут даже заглянуть в соседние страны. Но разве это изменит главное? Они просто должны быть вместе. Неважно где, но вместе.       Эта молчанка длиной в шесть дней, от субботы до субботы убивала, высасывала все силы, и сейчас Чонгук удивлялся тому, что еще совсем недавно это его не тревожило. «Как дела? — Нормально»; «Кофе будешь? — Нет, спасибо» — и жизнь казалась до оскомины пресной, но зато правильной. Был дом, была семья, что еще нужно?       А нужно, как оказалось, было совсем другое. Чонгук сокрушенно признавался самому себе, что их дом давно превратился в место для ночевки, а «семья» теперь означала человека, который тоже по вечерам зачем-то возвращался сюда. Они перестали быть нужными друг другу, превратившись в сожителей.       Потерять, чтобы понять — это про них. Но терять Чонгук был не намерен. Как, впрочем, и ждать следующей субботы. Хватит экспериментов.       Он решительно затушил сигарету в пепельнице и вернулся в кабинет. Скептически посмотрев на книгу, буркнул себе под нос, будто старик Фицджеральд мог его услышать:       — Не дождешься!       Ему стало абсолютно, окончательно похрен на все уговоры, на эти идиотские двенадцать суббот и на дурацкий регламент, который они сами себе придумали. Ждать субботы? Жить по графику, пока человек, с которым ты делил постель десять лет, тоскует на другом конце Сеула? Это убивало, это было глупо и преступно по отношению к ним обоим.       Поколебавшись, он подошел к большой коробке в углу кабинета. К той самой, которую Тэхён упаковывал перед своим уходом. Чонгук помнил каждую секунду того вечера: мертвые, безразличные глаза Тэхёна, его тонкие пальцы, облепленные мятым скотчем, и тяжелый черный маркер, которым он напоследок размашисто вывел на сером картоне: «ВЫБРОСИТЬ».       Тэхён так и не избавился от коробки. Он просто оставил ее в углу, словно проверяя Чонгука — выбросит ли тот их общее прошлое на помойку каннамского жилого комплекса или решит сохранить.       Чонгук опустился на корточки и шумно сорвал скотч с картона. В нос ударил густой, забытый запах угольной пыли, залежалой бумаги и дешевого фиксатора для рисунков. Внутри лежали старые потрепанные скетчбуки и просто отдельные пожелтевшие листы. На многих были дырки от кнопок — когда-то эти рисунки украшали стены их каморки в Мапо-гу. Чонгук наугад взял один из скетчбуков.       Со страниц на него смотрел он сам (кто-то удивлен?). Десять лет назад. Растрепанный, с дурацкой челкой, смеющийся во весь рот, в обнимку с какой-то подушкой, которой давно уже не существовало в природе. На следующем листе — он же, хмурый, злой, с синяками под глазами от недосыпа, что-то ищет в телефоне.       Тэхён рисовал его не переставая. Каждый штрих был пропитан той безумной, живой и отчаянной любовью, которую они умудрились растерять среди дорогой кожаной мебели и идеальной тишины Каннама.       Чонгук закрыл коробку. Теперь он четко знал, что должен делать. Осталось дождаться утра понедельника.

✧✧✧

      Оформив на работе недельный отпуск — немыслимая для него роскошь, обычно больше трех дней он себе не позволял, — Чонгук взялся за дело. Через старых знакомых по Мапо-гу, с которыми он не общался уже лет семь, Чонгук за два часа нашел нынешнего владельца их бывшего полуподвала. Мужчина, постаревший и обрюзгший, удивленно разглядывал дорогой костюм Чонгука и его представительский внедорожник, припаркованный прямо на разбитом асфальте старого переулка.       — Зачем вам понадобилась эта конура, господин Чон? — хозяин почесал затылок, звеня ключами. — Я там последние пять лет храню старые коробки из-под бытовой техники и сломанные кондиционеры. Там сыро. Стены темнеют от влаги и по ним расползаются разводы всякий раз, когда Ханган поднимается. Скоро опять будет чанма.       — Я плачу тройную цену за краткосрочную аренду на месяц, — коротко ответил Чонгук, даже не глядя на мужчину. — Наличными. Прямо сейчас. Мои люди сами все вынесут и перевезут, куда скажете. Через два часа здесь должно быть пусто.       Хозяин спорить не стал. Деньги решили всё мгновенно.

✧✧✧

      Следующие двое суток превратились для Чонгука в ад, в котором он впервые за долгое время чувствовал себя абсолютно живым и даже счастливым. Он строго наказал помощникам забыть о его существовании, отключил корпоративный номер и лично контролировал рабочих в Мапо-гу.       За сорок восемь часов требовалось превратить заплесневелый склад хлама в их прежнее жилье, причем сделать это в сыром, непроветриваемом помещении.       Были задействованы все ресурсы. Строители спешно везли специальные быстросохнущие гидроизоляционные составы, а по противоположным углам каморки круглые сутки надрывно гудели две промышленные тепловые пушки, выжигая влагу из старого бетона. Воздух в комнате стоял тяжелый, горячий, пахнущий строительной химией, но стены всё же более-менее высохли.       Чонгук сам объехал склады старых отделочных материалов в поисках невозможного — дешевых, плотных бумажных обоев с блеклым, едва заметным геометрическим узором, какими они обклеивали эти стены десять лет назад. Когда в одном из полузабытых строительных стоков на окраине Инчхона отыскались последние три запыленные упаковки из той самой старой серии, Чонгук радовался как ребенок, получивший свой рождественский подарок.       Работы велись непрерывно, днем и ночью. Запах свежего ремонта перебивал застоявшуюся сырость, но не мог стереть её окончательно. Чонгук махнул на это рукой, — в конце концов, они дышали этим воздухом несколько лет. Эффект ностальгии обеспечен.       По его приказу несколько человек перерыли все секонд-хенды и блошиные рынки Сеула. Задача казалась абсурдной: найти точные копии тех вещей, которые они когда-то покупали за гроши на уличных распродажах.       К вечеру среды в полуподвал привезли точно такой же колченогий стул из темного дерева. Чонгук сам подложил под его левую ножку сложенный вчетверо кусок плотного картона, чтобы он не качался — точь-в-точь как десять лет назад. Нашли простые, незатейливо сколоченные сосновые полки.       Но главным был матрас. Огромный, тяжелый, пружинный матрас, который занял почти все пространство крошечной комнаты — от стены до стены. Как и десять лет назад, это была самая дорогая вещь в подвале, потому что в этот раз его пришлось покупать в премиальном салоне.       На взгляд Чонгука, его Тэхёни вполне мог посидеть на качающемся стуле, ничего страшного. А вот если ему захочется прилечь, — не то чтобы Чонгук на это рассчитывал, но чем черт не шутит… Поэтому — да, к матрасу требования предъявлялись особые.       В четверг в полдень Чонгук остался в комнате один. Рабочие ушли.       Полуподвал по-прежнему пах сыростью. Этот запах невозможно было выветрить ни одним освежителем — тяжелый, подвальный дух близкой реки. Мутные от времени стекла в узком окне под самым потолком Чонгук менять не стал, и там всё так же, как в их юности, мелькали грязные кроссовки и туфли прохожих. Чужие ноги, чужая жизнь, идущая где-то там, наверху.       Чонгук открыл коробку Тэхёна, которая дождалась своего часа. Пальцы слегка дрожали, когда он доставал из купленной по дороге упаковки канцелярские кнопки с яркими круглыми пластиковыми шляпками.       Это был самый главный, финальный этап его безумного плана. Честно говоря, он старался не думать о реакции Тэхёна, потому что эта придумка с Мапо-гу, на взгляд Чонгука, была неоднозначной. Возвращение в прошлое точно не решит их проблем, а вот усугубить может. Но он так загорелся этой идеей, что несся вперед, к результату, с одержимостью локомотива.       И вот наконец — завершающий штрих. Трогательный до мурашек для самого Чонгука. Он медленно двигался вдоль стен, расправляя и крепя один рисунок за другим. Разноцветные кнопки легко пробивали плотные обои и просушенную, но рыхлую в глубине штукатурку, намертво фиксируя бумагу.       Прошлое обступало Чонгука со всех сторон. Молодость, зафиксированная углем и мягким карандашом. Вот он спит. Вот он пьет кофе из треснувшей кружки. Вот он смотрит на Тэхёна — взгляд пойман прямо в процессе, открытый, беззащитный, влюбленный. В Каннаме Чонгук разучился так смотреть. Экономил время.       Он законсервировал это пространство именно таким, каким оно было до того, как они стали богатыми. До того, как они замолчали.

✧✧✧

      Через два часа комната окончательно превратилась в их жилище десятилетней давности. Чонгук присел на край матраса и огляделся. Честно говоря, ощущения дежавю не было. Пока он чувствовал себя как в музее. «Музее остывшей любви», как написали бы в посредственном фанфике. Сердце не щемило воспоминаниями, и это немного напрягло его — а что если Тэхён тоже ничего не почувствует? Что если воспримет это как глупую блажь Чонгука, с замашками богача, бездумно пытающегося купить возвращение?       Мда… «Трижды подумай — и только тогда делай!» — так всегда наставлял отец, и Чонгук был с ним согласен. А здесь, в Мапо-гу, «подумай» как-то вылетело из этой цепочки, оставив только «делай». Но что-то менять уже было поздно. Чонгук взглянул на часы — пора было ехать за Тэхёном, через час закончится последняя пара. «Будь что будет», — обреченно вздохнул он и вышел из комнаты, заперев дверь длинным железным ключом, таким же допотопным, как и сам подвал.       Он приехал в университет Сонгюнгван без предупреждения, нагло и открыто ломая к чертям все пункты их уговора о режиме тишины. Одержимость, которая вела его последние трое суток, требовала выхода.       Судя по расписанию, Тэхён заканчивал лекцию у третьего курса филологического факультета. Чонгук отыскал нужную аудиторию и остался стоять у приоткрытой тяжелой двери, заглядевшись на Тэхёна. То, каким Чонгук увидел его сейчас, напрочь вышибло всю рефлексию. В Каннаме, в их идеальной стерильной квартире, он привык видеть Тэ холодным, блеклым и уставшим. Отстраненным. Но здесь он доминировал.       Тэхён стоял у первой парты, чуть прислонившись к ней бедром. Без привычного пиджака. Рукава темной рубашки были засучены до локтей, открывая тонкие запястья, а в пальцах он медленно, почти гипнотически крутил кусок мела. В его осанке, в развороте плеч и ленивом, но сканирующем взгляде было столько породистой, хищной уверенности, что огромный амфитеатр аудитории казался его личной территорией.       — «Великий Гэтсби» — это не роман о красивой жизни, прекратите пихать в свои эссе эти дурацкие штампы про вечеринки и джаз, — бархатный, низкий голос Тэхёна без всякого микрофона ровно разносился в пространстве. В нем не было и следа той ледяной сдержанности, к которой Чонгук привык дома. — Фицджеральд написал жесткую эпитафию американской мечте. Это история о том, как мужчина конструирует себе безупречную иллюзию, тратит на неё годы, а потом с размаху убивается о реальность. Гэтсби выдумал себе Дэйзи от первого до последнего вздоха. Её никогда не существовало в природе — той, которую он любил. Он любил свой чертов призрачный зеленый огонек на том берегу. И ради этого огонька полез в грязь.       Тэхён сделал паузу и подошел к преподавательскому столу, небрежно положив мел на самый край. Этот секундный стук заставил притихнуть даже задние ряды. Миловидная девушка за первой партой нерешительно подняла руку:       — Профессор Ким, но ведь Гэтсби хотя бы попытался вернуть прошлое! Разве масштаб его слепой веры не делает его правым?       — Вернуть прошлое? — Тэхён иронично, уголком губ усмехнулся, и у Чонгука в коридоре болезненно сжалось сердце. — Гэтсби совершил главную ошибку всех романтиков — он решил, что если заработать много денег, то можно купить билет назад. Что можно заново склеить то, что уже разбито и заплесневело. Нельзя повернуть время вспять, Соён. Тот, кто пытается реанимировать труп старых отношений, обречен либо строить новый мост, либо тонуть в одиночку. Гэтсби выбрал утонуть.       В аудитории повисла мертвая, звенящая тишина. Студенты ловили каждое его движение, каждое слово. Чонгук осторожно вытянул шею и взглянул на ряды: на профессора Кима смотрели с тем открытым, восторженным обожанием, какое Чон когда-то видел в глазах самого Тэхёна, обращенных к нему, Чонгуку.       Ким владел этой толпой без малейшего напряга — просто за счет бешеной мужской энергетики, язвительного ума и абсолютного наплевательства на сухие рамки общепринятых версий.       — Запишите тему семинара на вторник, — Тэхён резко развернулся, подошел к доске и размашисто, в несколько ударов мела набросал: «Мотив психологического распада и одиночества в американском романе тридцатых годов». — Почитайте «Ночь нежна». Попробуйте разобраться, почему люди, у которых есть всё — статус, деньги, дорогие шмотки, — мучают друг друга просто потому, что больше некому причинить эту боль. Все свободны.       Раздался оглушительный звонок.       Поток студентов лавиной хлынул в коридор. Чонгук отступил в сторону, давая возможность разношерстной шумящей толпе покинуть аудиторию. Когда последний, слишком медлительный парень, наконец вышел, он шагнул через порог.       Тяжелая дверь за его спиной закрылась с тихим, отчетливым скрипом, который эхом разнесся по помещению. Чонгук замер, почему-то не решаясь подойти ближе. Тэхён стоял у кафедры. Не поднимая головы, он методично, подчеркнуто неторопливо складывал книги и конспекты в свою сумку. Он даже не вздрогнул от звука. Не отрываясь от своих бумаг, ровным и пугающе спокойным голосом спросил:       — Зачем ты здесь?       Чонгука будто током прошибло. Оказывается, заметил. Заметил, но не подал виду, даже не взглянул, продолжая лекцию. И сейчас по напряженным плечам, по резким движениям рук Чонгук отчетливо считывал: Тэхён был недоволен этим внезапным визитом, если не сказать точнее — зол и раздосадован. Это было прямое, наглое нарушение их уговора: никаких контактов на неделе, только регламентированные поездки по субботам.       Чонгук на секунду растерялся. Этот холодный, отстраненный профессор Ким никак не вязался с тем уязвимым человеком, который в их последнюю субботу, тихо, отчаянно просил: «Пожалуйста… придумай что-нибудь, от чего нам не придется бежать в разные стороны в восемь вечера».       — Сегодня четверг, — Тэхён наконец поднял на него глаза, и этот взгляд был колючим, непроницаемым. Он застегнул молнию на сумке и перекинул ремень через плечо. — Мы договаривались о тишине до субботы, Чонгук. Зачем ты ломаешь то, что мы едва-едва начали выстраивать?       — Потому что до субботы я бы просто не дотянул, — Чонгук сделал несколько шагов вперед, сокращая дистанцию. Его голос звучал твердо, хотя внутри все натянулось как струна. — Нам нужно поехать в одно место. Прямо сейчас. Пожалуйста.       Тэхён замер, пристально вглядываясь в потемневшие глаза Чонгука. Тот застал врасплох, и Ким не знал, как надо отреагировать, вернее, как правильно это сделать. Потому что внутри всё реагировало явно не так, как должно было — здравомыслие и холодный расчет вообще не поднимали головы, зато эмоции били во все колокола. Чонгук — он был такой решительный, такой взрослый. И при этом так трогательно старался спрятать за хмурым взглядом растерянность и волнение…       — Я устал, Чонгук, — тише сказал Тэхён, и в его голосе сквозь привычный холод наконец проступила живая, человеческая слабость. Но он упрямо старался удержать себя в руках, и Чонгук это невольно отметил. — У меня была тяжелая лекция. Я не хочу никаких импульсивных сцен. Давай дождемся выходных и поговорим нормально.       — Нормально — это по графику? — Чонгук остановился в паре метров от Тэхёна, глядя на него в упор. Не давил — просто ждал, когда тот решится. — Ты просил меня придумать что-то, от чего нам не придется сбегать в восемь вечера. Я придумал, Тэхён. Я занимался этим последние трое суток. Но ехать нужно сейчас. Не в субботу.       Тэхён всё еще колебался. Чонгук сегодня был не тот безразличный юрист из Каннама, у которого всегда всё ровно и «нормально». Это был его Гуки — по-прежнему упрямый, который если уж упирался рогом, то шел до конца. Искренний, взволнованный, с горящими глазами — не устоишь…       «Ехать нужно сейчас» — словно приговор их планам на субботы, на нелепые попытки вернуть прошлое. Это было вообще не о том, потому что звучало, как… Тэхён мысленно не сразу подобрал слово для своих ощущений, но, черт возьми, слова Гука были самым заманчивым предложением за последние несколько лет.       — Десять минут, — выдохнул Тэхён, резко отворачиваясь к столу, чтобы скрыть взволнованное лицо. Ему едва удавалось стоять, так сильно тряслись поджилки. — Мне нужно запереть аудиторию и отметиться на кафедре.       — Договорились, — Чонгук коротко кивнул. — Я буду ждать в машине.

✧✧✧

      Они ехали в Мапо-гу в абсолютной тишине. Тэхён молча смотрел в окно, подперев голову рукой. Он даже не пытался расспрашивать Чонгука. За десять лет он изучил его слишком хорошо: если этот упрямец что-то задумал и пошел напролом, вытянуть из него подробности раньше времени было просто невозможно. Тэхёну лишь оставалось гадать, куда именно они едут, но внутри уже не было прежней паники — только странное, убаюкивающее предвкушение.       А Чонгук — он стиснул зубы от волнения, пытаясь предугадать реакцию Тэхёна. Разозлится? Опешит? Кто его знает… Но с воплями счастья на грудь точно не кинется, в этом Чонгук был уверен стопроцентно. Он покосился на Тэ, и тот, почувствовав взгляд, чуть повернул голову.       — Я понял. У тебя в субботу командировка. Или деловая встреча. Или еще хрен знает что.       Он не спрашивал, он просто кидал варианты, почему именно сегодня они куда-то так мчатся. Чонгук, облизнув пересохшие губы и не отрывая глаз от дороги, попросил:       — Тэхёни, потерпи, мы уже подъезжаем. Ты сам всё увидишь.       «Только не ори раньше времени» — хотелось добавить ему, но он промолчал. Будь что будет.       Разумеется, Тэхён в конце концов понял, куда они едут. Кажется, Чонгук решил вспомнить их голодную, но до безумия счастливую юность в Мапо-гу. Тэхён не забывал о ней ни на минуту. Более того, в какой-то момент, когда он почувствовал охлаждение между ними, он сам хотел привезти сюда Чонгука, встряхнуть его, сказать:       — Мы два идиота, которые медленно уходят друг от друга. Но я по-прежнему люблю тебя и не хочу отпускать.       Хотел, да… А потом решил, что незачем удерживать человека, которому ты больше неинтересен. Вот и случилось то, что случилось.       Тэхён только сейчас понял — именно тогда он и отпустил Чонгука в своей голове. А всё оставшееся время лишь прощался с ним.       Только вот сердце до сих пор было не согласно с разумом.

✧✧✧

      Они въехали в узкие улочки Мапо-гу. По краям неухоженных однополосных дорог по-прежнему стояли старые ветхие трехэтажные домики из потемневшего кирпича. Снаружи хозяева старались содержать их более-менее прилично, но вот внутри — Тэхён помнил холодные каменные ступени, ведущие в их подвал, помнил гудение и ужасающие хрипы в старых прогнивших трубах. В общем-то, всё это выглядело в точности как их брак — старательно украшенный фасад и грязная пустота за ним.       Машина затормозила у знакомого трехэтажного дома, который сейчас казался каким-то сиротливым.       — Выходим, — коротко бросил Чонгук, выключил зажигание и посмотрел на Тэхёна. Тот, будто не услышав его, как-то недоуменно смотрел в окно, чересчур пристально разглядывая старое здание.       — Гуки, скажи, что мне это только кажется?       — Что?       — Разве он был таким крошечным? — Тэхён, распахнув глаза, перевел взгляд на Чона. — Мне он казался… солиднее, что ли….       Чонгук с облегчением вздохнул. Тэхён не возмущался, не протестовал — уже хорошо. Улыбнувшись, он повторил, но уже гораздо мягче:       — Выходим, Тэхён.       Абсолютно ошеломленный разницей восприятия, Тэхён послушно вышел из машины, оглядываясь по сторонам. Сейчас он не думал, зачем они здесь, он просто узнавал (или не узнавал) эти места.       — Гуки, смотри — она сохранилась! — воскликнул он, удивленно глядя на старую чугунную колонку неподалеку от дома. Десять лет назад она уже не работала, потому что во все дома был проведен водопровод, но зимой из нее почему-то всё равно капало, и вокруг всегда была наледь.       Чонгук смотрел на него и сердце млело от любви и нежности. Холодный домашний Тэхён, харизматичный профессор Ким — они вдруг исчезли в этих сияющих восторгом карих глазах. Перед ним стоял его Тэхёни — тот, настоящий, теплый, суматошный. Любящий. И вот это его «Гуки»…       Чонгуку не терпелось показать свой главный сюрприз. Он без раздумий взял Тэхёна за руку и потянул к подъезду:       — Пойдем, Тэ.       Тот послушно пошел за ним, зачарованно разглядывая старые качели. Когда-то давно, в прошлой жизни, они с Чонгуком выходили сюда ночью и качались, сидя на одной доске вместе. И целовались до распухших губ, слушая тихий скрип железных петель и хихикая от счастья.       Тэхён так давно не чувствовал тепла внутри себя — вот такого, когда топит до краев, не счастьем, нет… Ощущением дома. Не стен, а места, где ты безусловно счастлив и любим. Было в этом что-то грустное, щемящее, но всё равно — теплое.       Он только сейчас понял, что Чонгук держит его за руку и пальцы их переплелись — сами, по инерции, которую разум даже не заметил. Тэхён поднял глаза на Чонгука и, сглотнув подступивший к горлу ком, севшим голосом произнес:       — Я не думал, что… Что вот так будет. Что так подействует…       Чонгук нервно пожал плечами и, не отпуская руку Тэхёна, другой полез в карман. Его била дрожь, которую он старательно пытался скрыть. Вести Тэхёна в их комнату вдруг стало страшно. Здесь, на улице, всё было настоящим, старым, неприглядным, но — живым. А там, в подвале… Ему почему-то опять подумалось о музее. Вот стоят там старые вещи, и вроде бы обстановка правильная, соответствующая периоду — но ты понимаешь, что это уже прошлое, умершее, отошедшее…       Кажется, Чонгук тоже вместо настоящего собрался подсунуть Тэхёну музей. Панически захотелось затащить его в машину и побыстрее умчать отсюда, чтобы не портить ни ему, ни себе память о прошлом. Но отступать было некуда.       Вздохнув, Чонгук вынул из кармана длинный железный ключ и протянул его Тэхёну.       — Пойдем вниз, Тэ.       Брови Тэхёна поползли вверх. Он растерянно смотрел на ключ — тот самый, из прошлой жизни, и отчаянно пытался осознать, что вообще происходит.       — Не понял…       — Просто пойдем вниз, — терпеливо повторил Чонгук и потянул его за собой.       Семь бетонных ступенек. Третья чуть скошена, на шестой острый бортик. Тэхён почти физически почувствовал его тонкой подошвой старых кед. Ощущение было таким явным, что он в недоумении опустил глаза и посмотрел на свои модные кожаные туфли. Он машинально, не глядя, коснулся деревянных перил и вздрогнул — под ладонью слишком знакомо укололо острым выступающим сучком. Десять лет назад Тэхён всё время куда-то спешил, перепрыгивал через ступени, хватаясь за перила, и вот этот несчастный сучок вечно попадался под руку, больно утыкаясь в ладонь. Он даже пытался сровнять его напильником, который ему дал старый Сан, живущий на втором этаже. Тогда не получилось, и сейчас, спустя десять лет, Тэхён изумленно смотрел на этот сучок, который вдруг стал казаться суровым Мафусаилом этих мест.       Чонгук уже был на взводе, нетерпение вперемешку с паникой заставляли нервничать.       — Тэ, ну давай скорее!..       Тэхён даже не возмутился. Потрясенный нахлынувшими воспоминаниями и ощущениями, он послушно подошел к облезлой железной двери и осуждающе сообщил:       — Она была синей.       Чонгук чуть не хлопнул себя по лбу. Он восстанавливал в квартире каждый миллиметр, а вот входная дверь вообще выпала из поля зрения. Да, когда-то она была синей, и Тэхён всё время порывался нарисовать на ней облака, восторженно обещая Чонгуку, что это будет смотреться как дверь в их персональный рай.       С облаками тогда не сложилось, с раем, как показала жизнь, тоже.       — Я забыл, — сокрушенно пробормотал себе под нос Чонгук, и Тэхён, сжав ключ так сильно, что ребристое ушко до боли впилось в ладонь, пристально посмотрел на него.       — Чонгук, что там? — он кивнул на дверь. Конечно, догадался, что Чон, привезя его сюда, решил зачем-то напомнить о юности. Но ключ? Он тихо признался: — Я боюсь.       И вот эта его честность Чонгука успокоила. Он и сам боялся до одури. И не столько непредсказуемой реакции Тэхёна, сколько разочарования — и его, и своего. Несколько часов назад, когда он был здесь, в сердце ничего не ёкнуло. А вдруг Тэхён тоже ничего не почувствует?.. Их самое счастливое время, их юность рассыплются в прах. А ведь это единственное, что у них осталось…       — Я сам боюсь, Тэ, — отозвался он, внезапно предложив: — Если хочешь, давай уедем.       Тэхён как-то странно посмотрел на него, закусил нижнюю губу и решительно вставил ключ в замочную скважину. Дверь открывалась слишком медленно, как в кино — так показалось обоим. Тэхён, затаив дыхание, заглядывал в открывающийся проем, а Чонгук не сводил с него глаз, пытаясь понять его реакцию.       Не выдержав, Тэхён толкнул дверь, распахнув ее, и шагнул через порог. В комнате было сумрачно, через небольшое мутное окно сюда попадало слишком мало света, но достаточно для того, чтобы увидеть — что?..       Перед ними была их юность. Привычный запах сырости ударил в нос, мгновенно впитываясь в кожу и одежду. Посреди комнаты гордо лежал матрас, накрытый скромным темно-зеленым покрывалом, в углу стоял колченогий стул, на который Чонгук для натуральности набросил свою толстовку, на пошарпанном столе стояла новенькая электрическая плитка (потому что на поиски раритета времени не было). Здесь почти всё было так, как и было — тогда, когда эта темная комнатушка была их домом.       Но Тэхён лишь скользнул взглядом по этому антуражу. Он, кажется, перестал дышать, когда увидел на блеклых обоях свои рисунки — те самые, что висели здесь десять лет назад, и которые он хотел выбросить еще совсем недавно.       — Ты… — голос Тэхёна сорвался на сиплый шепот. Он поднял руку, коснулся пальцами пожелтевшего края одного из рисунков, где Чонгук был изображен со спины, стоящим у стола. — Это же… из кабинета. Я хотел выбросить. И не смог.       — Я видел, как ты их упаковывал, Тэ, — тихо сказал Чонгук, закрывая за собой дверь. — Я стоял и смотрел, как ты заклеиваешь скотчем наши десять лет.       Тэхён обернулся. Его лицо было бледным. Глаза, полные слез, блестели от ярости, боли и дикого, невыносимого узнавания.       — Зачем ты это сделал? — спросил он сквозь зубы, с трудом сдерживая дрожь. — Зачем ты ломаешь всё, Чонгук? Мы пытались заново узнать друг друга — тех, кем стали.       — Для чего? — жестко спросил Чонгук. — Чтобы что?       Тэхён непонимающе покачал головой.       — Чтобы…       — Чтобы понять очевидное, — жестко оборвал его Чон. — Что я всё ещё люблю тебя, а ты — меня.       Тэхён зло провел ладонью по глазам, снова оглядел комнату и нахмурился:       — И ты всерьез думаешь, что достаточно нам вернуться сюда, и всё починится само собой?       — Нет, — мотнул головой Чонгук. Он выглядел измотанным, под глазами залегли тени от нескольких бессонных суток подряд. — Ничего не починится. Но я больше не могу быть вежливым, корректным и понимающим. Я задолбался без тебя. И если для того, чтобы ты вернулся домой, надо перевернуть мир, я это сделаю, Тэ.       — Но для начала ты решил ограничиться подвалом в Мапо-гу? — горько усмехнулся Тэхён и вздохнул. — Гуки, это так не работает.       — А как, Тэ? Как это, блять, работает?! — Чонгук шагнул к нему так резко, что Тэхён едва успел отшатнуться, наткнувшись на край стола. — Ждать субботы? Разговаривать «нормально и вежливо», как коллеги на переговорах? Узнавать друг друга заново по чертовому графику? Ты правда веришь в этот бред? Да нам обоим хреново от этого, неужели ты не видишь?!       — Да, хреново! Но если тебе это кажется дичью несусветной, то ты прав — это дичь. Вместо попытки понять, как мы к этому пришли, куда веселее приехать в этот подвал. Только вот зачем? — Тэхён сорвался на крик, лицо исказилось от злых, обжигающих слёз. Он с размаху швырнул длинный ключ на стол — железо со звоном ударилось о новенькую плитку. — Решил вспомнить, как романтично мы тут когда-то дохли от холода?       — Да причём тут романтика, идиот?! — Чонгук аж задохнулся от злости и возмущения. — Я три дня не спал! Я пол-Сеула объездил, чтобы эти чертовы обои найти, лишь бы тебя удивить! А тебе вообще на всё насрать! Ты просто молча ходил мимо меня целый год и мычал свое вежливое «привет-пока»!       — Я мычал?! — Тэхён толкнул его в грудь обеими ладонями, но Чонгук даже не покачнулся, нависнув над ним. — Да ты на любой мой вопрос, на любую попытку поговорить отнекивался этим своим дебильным «нормально» и утыкался в телефон! Ты со мной как с мебелью жил!       — Потому что я приползал мёртвый! — рявкнул Чонгук прямо ему в лицо, и у него от ярости задрожали губы. — Ты вообще соображаешь, где я работаю и какие дела веду? У меня голова, блять, взрывалась каждый день! У меня реальная, тяжёлая работа, Тэхён! Я к вечеру даже языком шевелить порой не в силах был!       Тэхёна будто током ударило. Глаза расширились, а внутри вспыхнула такая дикая, первобытная злость, что он на секунду задохнулся.       — Ах у тебя работа?! — закричал он, вцепившись пальцами в лацканы Чонгукова пиджака и тряся его из последних сил. — Серьёзный юрист, надо же! А я, по-твоему, в балете танцую?! Я в этой душной аудитории по сто раз одно и то же перемалываю каждый день, пытаясь достучаться до студентов! И я возвращаюсь домой точно таким же мёртвым! И тоже с языком! Но я, блять, находил силы спросить, как ты! А тебе было плевать! Ты просто взял и слил нас, потому что твоя важная работа тебе дороже!       — Да не дороже! — Чонгук перехватил его запястья, сжимая их с такой силой, что Тэхён скривился от боли, но лишь молча стиснул зубы. Чон резко вжал его в край стола, нависая сверху, безумный, измотанный, с диким, шальным взглядом. — Не дороже, слышишь ты?! Но ты же сдался! Ты первый решил нас похоронить! Я видел, как ты рисунки эти в коробку складывал! Скотчем заматывал! По-тихому решил избавиться, да? Собрал шмотки и свалил?!       — Да! — выплюнул Тэхён ему в губы, давясь воздухом и яростно пытаясь вырвать руки. — Да, потому что я задолбался выть от одиночества в нашей огромной идеальной квартире! Я задолбался быть тебе ненужным!       — А я задолбался без тебя! — Чонгук с глухим рыком рванул его на себя, окончательно уничтожая остатки этой чёртовой дистанции. — Мне плевать сейчас на всё! Мне ты нужен, Тэ! Слышишь ты меня, блять, или нет?!       — Да не нужен я тебе! — из последних сил, срывая голосовые связки, рявкнул Тэхён прямо ему в лицо и попытался резко вздохнуть, потому что воздуха больше не осталось. Вообще. Но не успел. Потому что Чонгук внезапно с какой-то голодной, злой тоской впился в его губы. Тэхён в первую секунду даже не понял, что произошло, но тело отозвалось мгновенно. Он судорожно вцепился в затылок Чонгука, притягивая его к себе еще ближе, до хруста зубов. Чонгук глухо, сорванно выдохнул и моментально перехватил инициативу, сминая, пробуя на вкус эти злые слезы и намертво зажимая лицо Тэхёна в своих ладонях.       Тормоза сорвало начисто у обоих. Они дорвались.       В голове шумело так, будто там взлетали десять Боингов. Пытаясь устоять на ногах, Чонгук неловко шагнул назад и потерял равновесие, но не выпустил Тэхёна из рук. Они полетели на этот чертов матрас, путаясь друг в друге, и Чонгук с ходу навалился сверху всей своей тяжелой массой, так мощно впечатав Тэхёна в жесткую основу, что у того перехватило дыхание. На мгновение ошалев от неожиданности, они снова голодно впились в губы друг друга, яростно хрипя.       Рука Тэхёна слепо рванула ворот Чонгуковой рубашки — пуговицы отлетели с мясом. Адреналин зашкаливал. Тэхён ерзал под тяжестью Чонгука, словно пытаясь оттолкнуть, но на самом деле отчаянно старался стать еще ближе, слиться с ним. Они судорожно, до боли сталкивались бедрами, пытаясь поймать общий, безумный ритм сквозь слои плотной ткани. Трение возбуждало до крика, стирая границы между злостью и страстью. Чонгук оторвался на долю секунды, ловя воздух ртом, и тут же жестко укусил его за подбородок, оставляя пунцовый след.       — Ты… сука… — прохрипел Тэхён, дергая головой. Из глаз брызнули злые слезы. — Ты понятия не имеешь, как я сдыхал в той спальне… Одна половина кровати, блять… ледяная. Целый год! Ты приходил и ложился на самый край, спиной ко мне! Как от прокаженного отворачивался! Или вообще приходил… с этой своей работы… заполночь!       — Да не с работы, Тэ! Ты даже не знал, сука, где я был! — Чонгук рявкнул это прямо ему в губы, сминая пальцами его бедра через плотную ткань брюк. Он дышал как загнанная лошадь, отчаянно, до безумия втираясь в него всем телом через слои одежды, пытаясь пробить эту чертову дистанцию хотя бы так. — Я сколько раз в машине сидел! Под окнами нашего дома! Сидел и смотрел, когда ты свет вырубишь! Чтобы подняться и не пересекаться с тобой, пока ты не уснешь! Ты думаешь, мне, блять, легко было?!       Тэхён на секунду замер, ошарашенный, но обида внутри была слишком велика. Она долго копилась под замком, а сейчас волной яда рвалась наружу, готовая снести к чертям все барьеры. Он резко выгнулся, перехватил инициативу, укусил Чонгука за нижнюю губу так, что на языке сразу стало солоно от крови, и с немыслимым усилием всё же перевернул его под себя, садясь сверху на бёдра.       — Сидел он! Смотрел! — закричал Тэхён, срывая голос, и ударил Чонгука кулаками в грудь — больно, отчаянно. — А подняться?! Подойти?! Просто обнять?! Твоя ебаная гордость, Чонгук! Ты же у нас великий юрист, у тебя же всё по полочкам! А я ждал! Я каждый вечер, как дебил, сидел на коврике в прихожей и слушал лифт! А ты заходил с этим своим ебалом каменным! «Нормально», «всё ок». Пошел ты нахуй со своим «нормально»! У меня крыша ехала от твоего молчания!       Чонгук глухо взвыл, схватил его за талию и с легкостью перекинул обратно под себя, так, что Тэхён больно ударился затылком о матрас. Чонгук уже не соображал ничего, трясущимися руками он рванул ремень на Тэхёновых брюках, путаясь в пряжке, злясь, с корнем выдирая хлястики. Одежда мешала, душила, они оба пытались содрать её друг с друга, пачкаясь в чужих слезах и размазанной крови. Чонгук грубо стянул брюки Тэхёна вместе с бельем до колен, Тэхён в ответ судорожно, ломая ногти, рванул вниз ткань на его собственных бедрах, избавляясь от последней преграды. Тяжело хрипя, Чонгук навалился сверху и сразу же, жестко, до боли вжался пахом в пах, ловя ответное судорожное движение Тэхёна.       Не было никакой смазки, никакого времени на подготовку — они оба понимали это, и оттого градус безумия только рос. Чонгук обхватил горячую, налитую плоть Тэхёна, сводя их члены вместе, прижался к нему лицом к лицу, ловя губами чужие стоны, и начал двигать тазом — грубо, быстро, до обжигающего трения, сходя с ума от того, как Тэхён под ним выгнулся и шумно, прерывисто задышал.       — Да потому что я боялся! — Чонгук вжал его руку в матрас, продолжая яростно, быстрыми толчками тереть их обнаженные члены друг о друга, ловя кожей это горячее, почти болезненное трение. Его собственные слезы капали Тэхёну на лицо, смешиваясь со слюной. — Я заходил, а ты смотрел на меня как на говно! Как на пустое место! Ты меня разлюбил, Тэ! Ты первый сдался! А потом придумал эти ебаные «двенадцать суббот»! Заставлял меня по графику с тобой разговаривать, как с чужим! По расписанию!       — Да я хоть что-то делал, пока ты сидел на своей работе и в своем телефоне! А ты?! — Тэхён вырвал руку, вцепился ногтями Чонгуку в шею, царапая до крови, и подался бедрами вперед, ускоряя рваный темп фрикций, ловя этот дикий, болезненный кайф от трения кожи о кожу. — Ты со мной месяцами не разговаривал! Я выть хотел от безысходности! Я, блять, вцепился в эти субботы как в последний шанс! Ты считал себя хозяином и добытчиком — а мне ты нужен был! Живой!       Чонгук отпустил его ладонь, полез второй рукой под его рубашку, жадно хватая горячую кожу ребер, сжимая до синяков. Он двигал тазом всё быстрее, жестче, почти до боли. Выделяющийся предэякулят размазывался между их плотно прижатыми членами, становясь единственной жалкой смазкой для соприкасающихся тел. Тэхён хрипел, закинув голову назад, когда Чонгук зубами впился в его шею, оставляя там темные засосы. Никакой нежности. Только дикий, изнуряющий голод людей, которые слишком долго изводили друг друга, а теперь дорвались до запретного.       — Я… тебя… ненавижу… — выдохнул Тэхён прямо в Чонгуково ухо, крепко хватая его за волосы и оттягивая назад, чтобы заставить посмотреть на себя. Глаза у Тэхёна были абсолютно дикими, темными от слез и возбуждения.       — Врешь, — выплюнул Чонгук, тяжело и часто дыша ему в губы, и сделал несколько последних, самых быстрых, резких движений, вжимаясь своим пахом в пах Тэхёна так сильно, что тот судорожно вскрикнул, выгибаясь дугой. — Врешь, Тэ. Ты сдохнешь без меня. И я без тебя сдохну.       Тэхёна затрясло, он кончил первым — горячо, пачкая их обожженные бедра, и буквально через пару секунд, сдавленно рыкнув сквозь сжатые зубы, прямо на него излился Чонгук.       Они рухнули друг на друга, часто и со свистом дыша в мокрые шеи. В полуподвале воцарилась оглушительная, звенящая тишина, которая невыносимо давила, словно ультразвук. Адреналиновый туман рассеивался быстро, оставляя после себя подступающую боль и тяжелую, свинцовую усталость.       Чонгук медленно, словно через силу, перевалился на бок, освобождая Тэхёна от своего веса. Между бедрами тут же отозвалось едким, обжигающим жжением — стертая в кровь сухая кожа теперь горела от любого прикосновения.       Тэхён не шевелился. Он так и остался лежать на спине, уставившись невидящим взглядом в серый потолок. На его подбородке медленно наливался багровый отпечаток чужих зубов, а на шее пульсировали свежие засосы, но Тэхён, казалось, ничего не чувствовал. Из него будто разом выкачали весь воздух. Обида, которая так долго выжигала его изнутри, испарилась, оставив на своем месте лишь пустоту.       Молчание угнетало. Мешала одежда, застрявшая на коленях, мешала липкая, остывающая на животе сперма, но ни один из них не сделал и движения, чтобы привести себя в порядок. Сказать больше было нечего. Они разбили друг друга вдребезги. Уродливо, безжалостно и, казалось бы, безнадежно. Катарсис не принес облегчения, оставив после себя стыд и кучу вопросов.       Тэхён перевернулся на бок, спиной к Чонгуку. Уткнувшись лицом в согнутый локоть, после долгой паузы он глухо произнес:       — Чон. Что дальше?       Чонгук ответил не сразу. Он смотрел на взъерошенные волосы, смятую, расхристанную рубашку, на напрягшуюся спину под ней, а потом сдвинулся с места. Обхватив Тэхёна за талию, Чонгук притянул его спиной к своему животу, игнорируя то, как саднят свежие царапины и обожженная кожа паха. Эта фигня пройдет, а вот Тэхён… Чонгук отчаянно, собственнически вжался грудью в его лопатки, утыкаясь носом в мокрый затылок. Едва уловимый аромат — лимон и мускус — настоящий, родной, перебил вдруг все остальные запахи в комнате.       — Дальше мы едем домой, Тэ, — хрипло выдохнул Чонгук ему в шею, закрывая глаза. — Едем домой и учимся разговаривать как взрослые люди. Без расписаний. Не по субботам. Каждый чертов день.       Помолчав, Тэхён устало вздохнул.       — Чон Чонгук. Семейный суперпсихолог. Оплата наличными.       — Натурой, Тэхёни. Только натурой, — тихо рассмеялся Чонгук.

✧ ──────── ✧ ──────── ✧