Tessellation

      Воскресенье в Каннаме началось с оглушительной головной боли. Чонгук проснулся около девяти утра. Солнце безжалостно било в глаза, потому что вечером он забыл задернуть шторы в кабинете. Неудивительно — голова была занята другим.       Он сел, сдавив ладонями виски, и угрюмо осмотрелся. Ничего не изменилось, на первый взгляд. Но почему-то именно сейчас тишина квартиры показалась Чонгуку заброшенностью, а он сам — никому не нужным, забытым хламом.       Вчерашний день стоял перед глазами. Запах Чхунчхона, вкус жареной рыбы, тихий смех Тэхёна, когда он вспоминал их дурацкие желтые каски…       Чонгук анализировал каждую секунду их поездки с дотошностью опытного следователя. Тэхён был рядом. Он не смотрел на него с ненавистью. Он назвал его «Гуки». Его взгляд теплел, когда они уходили в воспоминания. Это значило, что пуповина действительно не оборвана. Прошлое до сих пор не отпускало, не позволяя просто развернуться и уйти.       Барьер между ними всё еще оставался огромным. Чонгук понимал: Чхунчхон был легким шагом, потому что это была их общая, безопасная территория, часть их прошлого. Но впереди оставалось еще одиннадцать суббот. И им всё равно придется заговорить о том, что происходит прямо сейчас.       Он взглянул на телефон, лежащий на краю стола. Экран был темным, Тэхён молчал. И Чонгуку снова предстояло как-то пережить эту неделю. Заставить себя не приезжать к университету, чтобы увидеть его. Не сойти с ума в этой огромной, пустой квартире, где каждый угол кричал о том, что Тэхёна здесь больше нет.       Ему нужно было взять себя в руки.

✧✧✧

      А Тэхён проводил свое воскресенье в номере отеля, свернувшись калачиком на жестком матрасе. Ничего нового. На нем снова была старая толстовка Чонгука, а за окном — серая кирпичная стена. Но зато у него был вчерашний день.       Чхунчхон стал сюрпризом. Тэхён давно забыл о той давней поездке, а вот Чонгук вспомнил и заставил вспомнить его. Вчера сердце разрывалось от любви, когда перед глазами оживало прошлое, и Чонгук — он был рядом. Его, Тэхёна, константа.       Но с другой стороны, Тэхёна накрывала жесточайшая тоска.       Правила уговора, которые он сам же установил, теперь казались изощренной пыткой. Ему безумно, до боли в пальцах хотелось включить телефон, написать короткое: «Как ты доехал?» или «Спасибо за этот день». Или даже дурацкое пошлое «С добрым утром!». Неважно что. Лишь бы после этого увидеть на экране заветные три точки, показывающие, что Чонгук набирает ответ. Но уговор запрещал любую связь до следующей субботы. Полное, глухое молчание.       Разумом он понимал, что так правильнее. Время в одиночестве должно было помочь им переварить встречу, подумать без давления, понять, есть ли будущее в их «мы». Но прямо сейчас это одиночество выходного дня казалось ему невыносимым. Он смотрел в унылую, безликую стену и, уткнувшись носом в мягкую старую ткань, не мог думать больше ни о чем — только о своем Гуке.

✧✧✧

      Понедельник встретил Тэхёна привычной университетской суетой. Он намеренно загрузил свое расписание до предела, добавив несколько факультативов и консультаций. Ему нужно было полностью, без остатка уйти в работу — казалось, так будет легче.       Оказалось, — казалось. Это так не работало.       О чем бы он ни говорил, куда бы ни посмотрел, Чонгук был всюду. Не тот, от которого Тэхён уходил, а тот, кто, смеясь, вспоминал идиотские каски, а потом потерянно смотрел на несчастный кусок рыбы в своей пиале. Чонгук, который был живым и настоящим, тот, в которого Тэхён влюбился раз и навсегда.       Хуже всего было то, что снова активизировался Минхо. Ассистент, кажется, расценил пятничный сухой отказ Тэхёна как временную капитуляцию и с новой силой ринулся в атаку. Но теперь он сменил тактику.       В его движениях больше не было того прямолинейного, юношеского нахрапа с карамельным маккиато. Минхо действовал как безупречный профессионал, который нащупал уязвимость и теперь пытался стать незаменимым.       Он крутился вокруг Кима весь день: навязчиво предлагал забрать стопку тяжелых работ на проверку, пытался принести ему чай с мятой, очевидно, помня о нелюбви Тэхёна к кофе, и старался окружить его почти материнской заботой.       — Профессор Ким, вы выглядите очень уставшим после выходных, — мягко произнес Минхо, в очередной раз вырастая перед столом Тэхёна в пустой аудитории после окончания пары. Ослепительно улыбнувшись, он почти покровительственно сообщил:       — Думаю, будет лучше, если я подвезу вас сегодня до дома. Погода портится, кажется, собирается гроза.       Тэхён посмотрел на него. Минхо был так уверен в своей неотразимости и, видимо, так желал «любимого профессора», что даже не замечал, как он бесит Кима.       Навязчивость ассистента, его фальшивая забота, его плоский, прямолинейный флирт казались Тэхёну невыносимо пресными и пустыми на фоне их сложной, болезненной и глубокой связи с Чонгуком.       «…я когда-нибудь куплю самую большую и надежную машину в мире, чтобы везти тебя по этой дороге в абсолютной безопасности. Чтобы тебе больше никогда не было страшно рядом со мной» — за каждым простым словом Чонгука стояли десять лет общей жизни. Настоящей жизни. В которой никогда не было и не будет места никаким Минхо.       — Спасибо, Минхо, но я доеду сам, — сухо и коротко ответил Тэхён, возвращаясь к своим записям. — И пожалуйста, займитесь наконец отчетами по практике. Это ваша прямая обязанность.       — Понимаю, профессор, — Минхо сделал паузу, но не двинулся с места. Он слегка оперся ладонями о спинку свободного стула напротив. — Просто… если вам захочется переключиться… В четверг на факультете искусств будет закрытый показ независимых короткометражек. У меня есть два пригласительных. Никакого подтекста. Просто хорошая режиссура и чашка приличного чая после.       Это предложение было сформулировано безупречно. В нем не было пошлости, не было того дешевого флирта, к которому можно было бы открыто придраться. Это была обычная человеческая попытка проявить заботу о вымотанном коллеге.       Тэхён медленно поднял глаза, и в его голосе теперь был такой лед, от которого ассистент должен был окаменеть:       — Я занят в четверг. И в пятницу тоже. И в ближайшие сто лет. И мне бы очень хотелось, чтобы наши разговоры ограничивались рамками учебного плана кафедры. Моя личная жизнь и степень моей усталости вас не касаются. Вы можете идти.       Но Минхо даже не вздрогнул. Его улыбка по-прежнему сияла, лишь пальцы на спинке стула чуть напряглись. Он медленно выпрямился и коротко, официально поклонился.       — Как скажете, профессор Ким. Извините, если переступил черту. Материалы к завтрашнему коллоквиуму я уже подготовил, скоро выложу их на общий диск.

✧✧✧

      На следующий день Иксондон действительно накрыло тяжелой, душной летней грозой. Крупные капли дождя с шумом разбивались о раскаленный асфальт, когда Тэхён после лекций зашел в круглосуточный супермаркет у метро. Уставший, с намокшими штанинами и абсолютно пустой головой, он лениво брёл между ровными стеллажами с корзиной в руках. Ему нужно было купить что-то на ужин, но мысли упрямо крутились вокруг Чонгука и предстоящей субботы.       Продукты он брал машинально, не задумываясь, и только уже на кассе замер, увидев среди покупок сливки.       Это было странно. Потому что он, будучи в здравом уме и трезвой памяти, не забыл, что живет теперь не дома. Он даже купил себе на ужин готовый рис с овощами и яблоки. Но откуда в его корзине оказались сливки, которые Чонгук обычно добавляет в кофе, а сам Тэхён к ним даже не притрагивается?       Тэхён молча смотрел на голубую коробку в руке и отчетливо понимал — он купил это для Чонгука, которого с ним нет. Чонгука — нет. Эти сливки никому не нужны. Они были как та субботняя рыба — забота, доведенная до автоматизма. Потому что Чонгук панически боялся костей в рыбе и всегда забывал купить или заказать сливки.       Тэхён до сих пор не понимал, как его руки сами, без приказа мозга, взяли палочки, очистили макрель от костей и положили Чонгуку в рис. Это было страшно, потому что означало только одно — за десять лет их тела срослись настолько, что разорвать эту связь можно было только с мясом. Он помнил, как Чонгук посмотрел на этот кусочек рыбы — с таким благоговением, будто ему подарили весь мир.       А теперь вот эти сливки…              Тэхён отложил коробку в сторону, а потом, возвращаясь в отель и шлепая по лужам, размышлял о том, что вместе быть они разучились, но и порознь у них нормально не получается…

✧✧✧

      Субботнее утро в Сеуле было серым. Рваные, низкие тучи и не по-июньски прохладный ветер обещали непогоду. Черный внедорожник Чонгука появился у входа в отель в 7:59. Тэхён вышел ровно в восемь. На нем были свободные темные джинсы и легкая куртка. Его телефон снова остался в номере — правила уговора соблюдались неукоснительно.       — Привет, — тихо сказал Тэхён, пристегивая ремень. Он был напряжен, но в голосе слышалось тепло вместо уже привычных холодных ноток.       — Привет, — Чонгук коротко кивнул, его широкие ладони плотно сжали кожаный руль. — Куда мы едем? Сегодня твоя очередь выбирать маршрут.       — В Пхёнчхан. На старую станцию Сури.       Чонгук не ответил. Он просто сидел и смотрел на Тэхёна — долго, не отрываясь. Он дико соскучился, почти сошел с ума, но сейчас не имел права даже прикоснуться. Вот и любовался. Пялился, как сказал бы Тэхён из их юности.       А Тэхён… Он взгляд не отвёл. Смотрел в ответ прямо и открыто. И с той же тоской в глазах. В салоне сразу стало слишком тихо, и обоим, наверное, было слышно, как стучат их сердца.       Чонгук наконец моргнул, отвернулся к лобовому стеклу и шумно выдохнул. Ткнул пальцем в навигатор, забивая Пхёнчхан. Система пискнула, прокладывая маршрут, и машина плавно съехала с обочины. Впереди было три часа пути.

✧✧✧

      Станция Сури была заброшенным, богом забытым полустанком в горах Канвондо, где пассажирские поезда не останавливались уже больше двадцати лет. Ни Тэхён, ни Чонгук никогда не были там. Это была совершенно новая, пустая точка на карте, где не было призраков их прежнего счастья. Тэхён намеренно выбрал место, где прошлое не могло ударить их под дых. Ему казалось, что так будет правильнее и безопаснее.       Чем дальше они уезжали на восток, тем круче становились холмы, сменяясь суровыми горными склонами, поросшими густой, темной хвоей. На этот раз в салоне не было того напряженного молчания, что звенело между ними в прошлую субботу. Сегодня тишина была другой, наполненной их мыслями, а не судорожными попытками вежливого взаимодействия.       Чонгук вел машину безупречно, но Тэхён видел, как у него то и дело ходят желваки на скулах. Он изо всех сил старался казаться прежним — надежным, сильным мужчиной, у которого всё под контролем. Но это спокойствие давалось ему тяжело. Чонгук просто боялся сделать что-то не так и испортить этот день, и его скрытый страх мгновенно передавался Тэхёну. Потому что сам Тэхён чувствовал ровно то же самое. Они оба сидели в этой машине, одинаково напряженные и напуганные тем, что будет дальше.       Первый час они молчали. Чонгук без слов сбавил кондиционер, когда заметил, что Тэхён поправил рукава куртки. Тэхён в ответ бросил быстрый взгляд и мимолетно улыбнулся. Потом тишина стала совсем невыносимой, и они начали разговаривать. Ничего важного — цеплялись за любые нейтральные темы, лишь бы не молчать и не скатываться в то, что по-настоящему сидело внутри.       Чонгук спросил про новую развязку на выезде из города, Тэхён вяло ответил. Дальше заговорили про погоду, про то, что в Канвондо всегда холоднее и дожди идут чаще, чем в Сеуле. Тэхён увлекся и стал рассказывать про какие-то редкие виды сосен, которые растут только в этих горах, а Чонгук внимательно слушал, изредка кивая.       Они упрямо обсуждали пейзаж за окном, качество дорожного покрытия и придорожные кафе, аккуратно, как по минному полю, обходя любые темы, которые касались их самих. Эта пустая болтовня работала как анестезия — помогала держать дистанцию и не давала сойти с ума в замкнутом пространстве машины.       Когда навигатор наконец скомандовал съехать на проселочную дорогу, оба устало замолчали.       Чонгук припарковал машину у ржавого, наполовину ушедшего в землю шлагбаума. Дальше дороги не было — только узкая тропа, ведущая сквозь заросли дикого плюща к путям.       Воздух в горах Пхёнчхана был холодным, с резким запахом хвои, влажного мха и старого, окислившегося железа. Место было безлюдным, наполненным самыми разными звуками, которых не услышишь в Сеуле: безудержным пением птиц, ветром в верхушках деревьев, стрекотом цикад в траве.       Сама станция Сури выглядела заброшенным кладбищем: облупившаяся зеленая краска на стенах маленького вокзала, выбитые стекла, покосившаяся вывеска. Платформа была выложена старыми бетонными плитами, сквозь стыки которых буйно проросла высокая трава и редкие желтые полевые цветы. А дальше тянулись мертвые, покрытые густой рыжей ржавчиной рельсы, уходящие куда-то в ущелье.       — Приехали, — негромко сказал Чонгук. Он не спешил отстегивать ремень и посмотрел на Тэхёна. — Почему именно Сури, Тэ?       Смутившись, Ким пожал плечами.       — На кафедре коллеги-туристы как-то показывали фотографии этого места, — тихо сказал он. — Они так запали мне в душу… Я ещё тогда, разглядывая снимки, захотел приехать сюда. С тобой. Здесь такое безмолвие. Знаешь, как будто никого больше в мире нет, только ты и я.       Что-то шевельнулось в памяти Чонгука. Год назад, кажется, или чуть раньше…       — Гуки, давай выберемся в субботу за город? Мне о таком классном месте рассказали! — Тэхён смотрел на него с надеждой и предвкушением. — Там как будто никого больше нет, только ты и я…       Он тогда отмахнулся, пообещал на «потом», но этого «потом» уже не случилось. Тэхён больше не просил, а сам Чонгук — забыл. До этой самой секунды.       — Тэ… — он сокрушенно покачал головой, — если бы я знал…       — Мы оба не знали, Гуки. Мы думали, что всё само наладится, а оно не наладилось… — Тэхён задумчиво смотрел на уходящие вдаль рельсы. — И знаешь… Не думай, пожалуйста, что я хотел тебя уколоть этой поездкой. Я правда хочу остаться с тобой только вдвоем в целом мире.       Осознав, насколько глупо и беззащитно это прозвучало, он попытался всё исправить:       — Ну, то есть, как будто…       — Тэхёни… — Чонгук, наплевав на все запреты, ласково провел ладонью по его щеке. — Я понял.       Вздохнув, он отстегнул ремень и снова посмотрел на затихшего Тэхёна:       — Безмолвие, значит, — тихо повторил он. — Ладно. Пойдем смотреть твою станцию.

✧✧✧

      Тэхён шел чуть впереди, наступая прямо на деревянные шпалы. От них пахло мазутом — этот запах въелся в дерево за десятилетия и теперь лениво испарялся под блеклым июньским солнцем. Чонгук следовал на полшага позади, убрав руки в карманы своей черной толстовки, готовый подстраховать в любую секунду.       Он смотрел на каштановые кудри Тэхёна, которые трепал горный ветер, на его спину в джинсовке, и внутри болезненно ныло. Короткий момент искренности и мимолетное прикосновение несколько минут назад оказались глотком воздуха, которого Чонгуку так давно не хватало.       Только сейчас он понял, как оголодал без Тэхёна, как истосковался по таким простым вещам — его случайной улыбке, подаренной просто так, а не ради вежливости; мягкости кожи, которой можно касаться, не опасаясь хмурого взгляда; теплу изящной руки, где каждая косточка была знакома до боли…       Ему до одури хотелось подойти, обнять со спины, уткнуться носом в шею, как раньше. Хотелось разрушить это безмолвие криком на разрыв — о том, что этот ад нужно заканчивать прямо сейчас, что им нельзя быть порознь, что они — солнце, воздух и жизнь друг для друга… Но он сдерживал себя. Он обещал не давить.       Они дошли до старого железнодорожного моста через каменистое ущелье. Внизу, метрах в десяти, шумела бурная горная река, разбиваясь пеной о серые валуны. Бетонный край платформы здесь резко обрывался, а пути переходили в голые шпалы моста. Между ними не было сплошного настила — сквозь полуметровые пустые зазоры можно было смотреть прямо вниз.       Тэхён остановился у самого края, засмотревшись на стремительный поток воды. Сильный порыв ветра взлохматил его волосы, бросив в лицо холодные брызги.       — Тэ, осторожно, шаг назад, там мох… — Чонгук сделал быстрое движение к нему, протягивая руку.       Тэхён порывисто обернулся на голос, но движение было слишком резким. Кроссовка тут же сорвалась со скользкого, покрытого мхом бетона. Опора исчезла, правая нога провалилась в пустоту за край платформы. Он инстинктивно вскинул руки, ловя воздух, и коротко вскрикнул, заваливаясь назад. Всё произошло за долю секунды.       В Чонгуке в этот миг отключилось абсолютно всё, кроме чистого животного рефлекса — защитить того, кто принадлежал ему больше, чем собственная жизнь. Его тело, обгоняя разум, сделало сумасшедший, яростный рывок вперед. Пальцы намертво, железной хваткой вцепились в запястье Тэхёна — жестко, до синяков. Чонгук рванул его на себя с такой силой, что они оба потеряли опору под ногами и повалились обратно на мокрую и грязную бетонную платформу. Он упал спиной на жесткие плиты, приняв весь удар на себя, а Тэхён рухнул прямо сверху, уткнувшись лицом в его широкую грудь.       Тишина Пхёнчхана снова накрыла их, став еще более оглушительной. Было слышно только, как они оба тяжело, хрипло дышат и как бьются их сердца — так громко и быстро, что казалось, этот стук один на двоих.       Они лежали неподвижно, не пытаясь подняться. Чонгук до сих пор судорожно, до боли в суставах сжимал запястье Тэхёна, будто всё ещё удерживал его над пропастью. Из его груди вырвался тяжелый, сиплый выдох. От сильного удара о бетон спину обожгло острой болью, но он этого почти не заметил. Весь его мир сейчас сузился до невозможно правильной тяжести тела, лежащего на нем.       Тэхён замер, зажмурившись и уткнувшись носом в грудь Чонгука. Его била крупная, неуправляемая дрожь — не от холода, а от запоздалого страха, который догнал его только сейчас. Он отчетливо чувствовал, как под его щекой бешено, на износ колотится чужое сердце.       Прошло не меньше минуты, прежде чем Тэхён медленно открыл глаза. Он не отстранился. Напротив, он бессознательно подался вперед, еще сильнее вжимаясь в широкую грудь Чонгука, словно пытаясь полностью спрятаться в его руках, как делал это когда-то очень давно. Чонгук почувствовал это движение. С трудом заставив себя разжать онемевшие пальцы на его запястье, он медленно, осторожно поднял руку и накрыл Тэхёна со спины, ладонью прижимая его к себе за лопатки. Сильнее, ближе. Плевать на уговор. Плевать на правила.       Тэхён медленно поднял голову. Их лица оказались в каких-то нескольких сантиметрах друг от друга. Чонгук смотрел на него снизу вверх, и в его темных, расширенных от ужаса зрачках было столько обнаженной, дикой паники потерять своего Тэ навсегда, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук тяжело дышал, его губы дрожали. Вся его каннамская броня, вся холодная логика слетели в один миг. Перед Тэхёном лежал его Гуки. Мальчишка из Мапо-гу, который готов был разбиться в лепешку, умереть, но удержать его.       Тэхён понял, что его тело отчаянно, сумасшедше реагирует на эту близость. Каждая клетка кожи впитывала это тепло — жадно, требовательно, почти болезненно — и всё равно было мало. Он просто не мог заставить себя подняться с этой груди. Ему хотелось остаться здесь навсегда.       Чонгук медленно, словно боясь испугать его или разрушить иллюзию, поднял вторую руку и осторожно положил ладонь на талию Тэхёна, прижимая его к себе еще крепче, будто впечатывая его в свое тело. Куртка с футболкой задрались при падении, и Чонгук коснулся пальцами горячей, обнаженной кожи на его пояснице.       Оба одновременно вздрогнули, из груди Тэхёна вырвался тихий, рваный вздох. Не мигая они смотрели друг на друга, боясь шевельнуться, боясь потерять снова.       Когда-то это уже было с ними…

✧✧✧

      Тогда. Мапо-гу.       Это был самый тяжелый, изнуряющий период их жизни. Они жили вместе чуть больше года. Чонгук ждал обещанного повышения и работал по четырнадцать часов в сутки, приходя домой с серым лицом и тупым взглядом. Тэхён разрывался между выпускным курсом университета и ночными сменами в доставке.       Денег не хватало катастрофически. Накануне они отдали последние воны за аренду их комнатушки, и в кармане осталась смешная сумма, которой едва хватило бы на пару дней самой скромной еды.       Обиды, глухое раздражение и дикое нервное перенапряжение копились неделями. В ту пятницу они поссорились — впервые за всё время так сильно и страшно. Поводом стала сущая глупость: пролитый на конспекты чай, но на самом деле оба просто кричали от бессилия.       — Да потому что ты вообще меня не слышишь! — сорвался Тэхён, со злостью швырнув пустую кружку в стену. Осколки со звоном разлетелись по линолеуму. — Ты приходишь с работы как зомби, ты молчишь днями! Я один тут пытаюсь это всё вывезти!       — Ты один?! — Чонгук шагнул к нему, тяжело дыша, с бешено горящими глазами. Он с грохотом пнул их единственный стул, отшвырнув его в сторону. — Я спину ломаю на этой гребаной работе, чтобы нам было где спать! Ты думаешь, мне в кайф сдыхать там каждый день?! Не смей говорить, что я ничего не делаю!       Они стояли вплотную — раскрасневшиеся, злые, готовые едва ли не вцепиться друг другу в глотки от душащей их беспомощности. Это был яростный взрыв эмоций одинаково загнанных и измученных людей. Они не щадили друг друга, вываливая каждую мелкую обиду, раня словами намеренно и глубоко.       — Да пошел ты! — выкрикнул Тэхён, со всей силы толкнув Чонгука в грудь обеими руками. — Забирай свои стены, забирай эту конуру, если тебе так тяжело со мной, неблагодарным!       Чонгук от толчка отлетел назад, ударившись спиной о дверной косяк. Лицо перекосило от ярости и боли. Он шагнул обратно, жестко перехватил запястья Кима и рванул на себя, теряя контроль. Тэхён не сдался — он тут же уперся ладонями в плечи Чонгука, не давая прижать себя, и резко дернул руками в стороны, пытаясь разорвать захват.       Сцепившись в глухой, злой потасовке, оба тяжело дышали друг другу в лицо. Это не было дракой, это была отчаянная попытка выплеснуть ярость, которую уже невозможно было удержать в словах. В тесноте комнаты деваться было некуда — они спотыкались о коробки с вещами, затылком сшибали висящую на вешалке одежду, пятились, пока не налетели на край шаткого стола.       В какой-то момент оба не удержали равновесие и повалились на пол. Удар о жесткий бетон, покрытый тонким линолеумом, выбил из обоих воздух и заодно запал.       Чонгук оказался сверху, придавив Тэхёна к полу, его пальцы все еще намертво сжимали чужие запястья, а Тэхён отчаянно дергал ногами, пытаясь скинуть его с себя.       И вдруг всё прекратилось. Одновременно.       Силы просто кончились, испарившись в одну секунду. Чонгук замер, так и не разжав пальцев, его грудь тяжело вздымалась. Тэхён перестал вырываться, обмяк под ним и уставился в потолок.       Кровь бешено стучала в висках, заглушая всё вокруг. Слышно было только то, как оба хрипло, надрывно пытаются отдышаться. По щекам Тэхёна, оставляя мокрые дорожки, катились злые слезы отчаяния, которые он даже не пытался скрыть. Чонгук смотрел на него сверху вниз — и его собственные глаза точно так же блестели от подступающих, удушающих слез. Они оба дошли до предела. Оба испугались того, до чего докатились.       Чонгука затрясло от выброса адреналина. Он медленно разжал пальцы, отпуская чужие запястья, и его руки бессильно упали по обе стороны от головы Тэхёна. Глаза защипало от слез. Он зажмурился и медленно опустил голову, утыкаясь лицом в изгиб шеи Тэхёна. Его широкие плечи мелко, судорожно дрожали. Он плакал так же надрывно и беспомощно.       — Я больше не могу, Тэ… — глухо, со всхлипом выдавил Чонгук. — У меня вообще сил нет. Ни на что.       Тэхён не ждал извинений и не дулся. Чужая слабость отозвалась в нем мгновенной, режущей болью. Он судорожно вздохнул, высвободил руки и крепко, до хруста в суставах, обнял Чонгука за шею, прижимая к себе.       — Я знаю, — прошептал Тэхён, зарываясь пальцами в жесткие, растрепанные волосы на затылке Чонгука. Его собственный голос дрожал и срывался на всхлип. — Я знаю, Гуки. Мне тоже страшно. Нам обоим пиздец как страшно.       Они так и лежали на жестком, холодном полу, намертво вцепившись друг в друга. Сквозь взмокшую от пота одежду быстро пробиралась стылость подвала. Мокрая спина Тэхёна, прижатая к бетонному полу, покрылась ледяными мурашками, но он продолжал цепко удерживать руками тяжелое тело Чонгука. Злость ушла, оставив после себя лишь дикую усталость. Кричать больше не хотелось — они просто прижимались друг к другу, со свистом делая каждый вдох, и постепенно приходили в себя после этого взрыва.       Чонгук приподнялся на локтях, по-прежнему едва сдерживая дрожь. Тэхён поднял руку и мягко провел ладонью по его мокрой щеке. Чонгук перехватил эту ладонь, прижался к ней губами, а потом наклонился ниже.       Поцелуй был жадным, до боли, с привкусом соли от слез и пота, с горечью слов, чуть не разделивших их навсегда. Тэхён рвано выдохнул, потянул Чонгука за плечи вниз, заставляя лечь на себя полностью, а Чонгук обхватил его лицо руками, целуя губы, подбородок, щеки — лихорадочно, деля один вдох на двоих.       Они перекатились на бок, не разрывая поцелуя, и, цепляясь друг за друга, кое-как перебрались на матрас.       Взмокшая от пота одежда мешала, и снять ее было не так-то просто. Они путались в рукавах, дергая прилипшие к телу футболки дрожащими, непослушными пальцами. Они судорожно, ломая ногти, расстегивали тугие пуговицы над молнией джинсов. Это был страшный, безумный голод — как будто они не виделись тысячу лет.       Пересохшие губы бессвязно что-то шептали, ругаясь, матерясь и клянясь в бесконечной любви, матрас жалобно поскрипывал пружинами, а двое избавлялись от раздражающих тряпок с одержимостью сумасшедших.       И вот — кожа к коже. Обожгло до темноты в глазах, до нетерпеливого хриплого стона, до животного желания.       Они замерли на миг, глядя в потемневшие глаза друг друга, а потом Чонгук навалился сверху, вдавливая Тэхёна в матрас, и вжался лбом в его лоб, ловя ртом его рваные, хриплые выдохи. Тэхён тут же до боли обвил его поясницу ногами, намертво сцепив замок из лодыжек, и потянул на себя, заставляя Чонгука двигаться, не оставляя между ними ни миллиметра воздуха. Это было неистово, остро, на грани физического изнеможения.       Скользящие от влаги ладони Тэхёна блуждали по широкой спине Чонгука, а тот со всей силы впивался пальцами в его бедра, оставляя красные следы на разгоряченной коже. Каждое движение было судорожным, толчки — резкими и жадными, словно они пытались выжечь из себя всю накопившуюся за недели злость и усталость. Они двигались в одном бешеном ритме, дышали в один такт, переплетая влажные пальцы рук. Тэхён кусал губы и, не сдерживаясь, хрипло рычал, а Чонгук резко, прерывисто дышал над ним, толкаясь глубже и сильнее.       Оргазм настиг их одновременно, резко и почти болезненно. Чонгук рвано, глухо вскрикнул Тэхёну в шею, до побелевших пальцев вцепившись ладонью в его бедро. Он толкнулся в последний раз, отчаянно вжимаясь в Тэхёна — под этим напором пружины матраса жалобно заскрипели на пределе. Тэхён выгнулся навстречу, сжав Чонгука так, что тот прохрипел, закатив глаза: «Да-а-а, малыш…» Это был судорожный, дикий разряд, который выжег из них остатки воздуха, мыслей и сил, выталкивая всю накопившуюся за недели изнуряющую боль. Они кончили вместе — тяжело, хрипло, захлебываясь общими выдохами в губы друг друга.       И только когда этот шторм отпустил их тела, они бессильно рухнули на сырой поролон и так и остались лежать, не разжимая объятий. Тэхён уткнулся носом в чужую ключицу, вдыхая запах их общего пота, и слушал, как постепенно замедляется бешеный, оглушительный стук сердца Чонгука. Чонгук тяжело, устало выдыхал ему в макушку, лениво оглаживая влажную кожу на бедре, и его движения становились всё медленнее, плавно переходя в сонное оцепенение.       Обнявшись, они затихли — мокрые, остывающие, полностью выпотрошенные этой ссорой. За окном медленно светало. Денег в кармане не прибавилось, конспекты были безнадежно испорчены чаем, а на полу у двери все еще валялись осколки разбитой кружки.       Тэхён, медленно поглаживая грудь Чонгука, вдруг ощутил такую оглушительную, острую волну облегчения, что перехватило дыхание. Это был настоящий катарсис — чистый, возвращающий к жизни. Они чуть не уничтожили друг друга, чуть не разошлись навсегда, испугавшись собственной ярости. Но сейчас, на сыром поролоне, прижимаясь к мокрому от пота плечу Чонгука, Тэхён физически почувствовал, как вся накопленная неделями злость тихо растворилась внутри, оставив только любовь — чистую, безусловную. Единственную на всю жизнь.       Ему впервые за долгое время стало плевать на пустые карманы, на испорченные тетради и эту убогую комнатушку. Главное было прямо сейчас зажато в его руках, живое и горячее. Чонгук-и.       Он лениво отпихнул от себя валявшиеся комом в ногах джинсы и, засыпая, успел подумать о том, что надо бы нащупать и натянуть на себя одеяло.       Ничего в их жизни за этот час не изменилось и легче не стало. Но это больше не имело значения. Они были вместе, чувствовали тепло друг друга и точно знали: они выдержали этот шторм, точно не последний в их жизни.

✧✧✧

      Тэхён открыл глаза. Иллюзия юности в Мапо-гу растаяла, оставив после себя лишь горькое сожаление и ощущение утраченной жизни.       Он по-прежнему лежал на груди Чонгука на бетонной платформе заброшенной станции Сури. Рука Чона всё еще судорожно, мертвой хваткой сжимала его куртку, а вторая ладонь жадно вжималась в оголенную поясницу.       Кожа к коже. Снова, как когда-то.       Обещания были выполнены. Нищета осталась позади, появилась огромная квартира с климат-контролем и ортопедическими матрасами. Но пока выстраивался этот комфорт, они потеряли ту живую, непосредственную искренность, в которой согревали друг друга. Любовь никуда не ушла — она прямо сейчас горела между ними этим сумасшедшим разрядом, от которого рушились все запреты и уговоры. Они просто перестали ее замечать в сеульской суете.       Тэхён судорожно вздохнул и медленно, преодолевая дикое внутреннее сопротивление, начал подниматься. Каждое движение давалось с трудом, словно он отрывал себя с мясом. Чонгук снова схватил его за запястье, а в его глазах мелькнула немая, кричащая мольба: «Не уходи. К черту уговор, останься так». Но Тэхён мягко, но настойчиво высвободил руку.       Правила должны быть соблюдены. Если они сломают их сейчас, поддавшись минутному порыву, весь их эксперимент полетит к чертям. Они просто вернутся в прежний круг взаимных упреков, обид и молчания, так ничего и не исправив в главном.       Тэхён поднялся на ноги, отряхнул джинсы от травы. Его руки заметно дрожали, он поспешно спрятал их в карманы. Чонгук еще несколько секунд лежал неподвижно на бетоне, глядя в высокое июньское небо, а потом медленно сел. Его лицо было бледным, дыхание всё еще оставалось неровным.       — Спасибо, что поймал, Чонгук-а, — тихо, с трудом сдерживая дрожь в голосе, произнес Тэхён.       — Я всегда тебя поймаю, Тэ, — отозвался Чонгук, тяжело вставая. В его интонации больше не было прежней командирской жесткости, только абсолютная уверенность. — Куда бы ты ни падал.       Он поколебался, потому что первым порывом было — взять Тэхёна за руку, чтобы не дай бог, еще что-то не стряслось. Но сдержался, стиснув зубы.       Они пошли обратно к машине. Молча. Размышляя о том, что на все их вопросы ответ теперь был очевиден: они до безумия, до дрожи в коленях хотели спасти этот чертов брак, пусть даже и неформальный.

✧✧✧

      В половине девятого вечера черный внедорожник плавно затормозил возле отеля в Иксондоне. Вторая суббота подошла к концу.       Тэхён взялся за ручку двери, но выходить не спешил. Он повернулся всем телом к Чонгуку, разглядывая его бледное лицо в полумраке салона. Чон, чувствуя этот взгляд, хмуро смотрел перед собой и думал только об одном — как же трудно ему отпускать Тэхёна. И с каждым разом это становилось всё мучительнее.       Больно было обоим.       Тэхён смотрел на широкие ладони Чонгука, лежащие на руле, на его плотно сжатые губы, и в его горле стоял тяжелый ком. Он не мог заставить себя выйти из машины. Не мог. Ему хотелось наплевать на правила, на уговор, на весь остальной мир и просто уткнуться лбом в жесткое плечо Чонгука.       — Гуки, — тихо, на грани шепота произнес Тэхён, и его голос заметно сорвался. — В следующую субботу место выбираешь ты. Пожалуйста… придумай что-нибудь, от чего нам не придется бежать в разные стороны в восемь вечера.       Чонгук резко повернул голову. Его пальцы на руле разжались. Это не было простым вежливым «спасибо за поездку». Это была прямая, отчаянная просьба о помощи. Тэхён признавал, что он тоже больше не справляется.       Чонгук смотрел на него, и в его темных глазах вместо прежней бесконечной боли вспыхнул тот самый упрямый, яростный, опасный огонь, который Тэхён знал слишком хорошо.       — Я придумаю, Тэ, — твердо ответил Чонгук. — В следующую субботу в восемь утра я буду здесь. Обещаю.       Тэхён коротко кивнул. На этот раз он не бежал из машины в панике, спасая остатки самообладания. Он открыл дверь, вышел на асфальт и мягко, с глухим стуком закрыл ее за собой, не сводя глаз с Чонгука. И неожиданно улыбнулся ему — слабо, сдержанно и очень грустно. Так, как умел только он.       В груди Чона всё перевернулось от этой улыбки. Он отвел взгляд, завел мотор и уехал.       Огни вечернего Сеула расплывались радужными кольцами в его глазах, хоть он и смахивал слезы. Сердце ныло от тревоги за Тэхёна, наверняка сейчас сидевшего в отеле в обнимку с его толстовкой.       — Дурак, какой же ты дурак, Тэ! — потерянно бормотал он себе под нос. — Мы не умеем быть по отдельности. Возвращайся домой, пожалуйста…