Любовь в тени Москвы

Имение Шереметьевых

Солнце ещё не взошло, но небо на востоке уже начало сереть, обещая ясный день. В доме графа Шереметьева, в той его части, что отводилась для прислуги, жизнь начиналась рано — задолго до того, как граф изволит проснуться и потребовать кофею. Анна, проведшая ночь без сна, поднялась с постели затемно, когда за окном ещё чернели тени и лишь где-то вдалеке слышался одинокий петушиный крик. Она умылась ледяной водой из медного рукомойника, стоявшего в углу комнатушки, которую делила с двумя другими горничными, и вздрогнула от холода, пробежавшего по телу. Вода была свежей, принесённой с утра из колодца, и она обжигала кожу, но Анна была благодарна этому — хоть что-то отвлекало от мыслей, что кружились в голове, как мотыльки вокруг свечи. Она оделась наспех, не глядя на своё отражение в маленьком тусклом зеркальце, висевшем на стене, — она боялась увидеть в нём следы бессонницы, тени под глазами, которые выдавали бы её состояние. В кухне уже кипела работа. Когда Анна вошла, её обдало волной тепла и запахов — свежего хлеба, топлёного молока, дровяного дыма. Кухарка уже суетилась у печи, помешивая в большом чугунке что-то густое и ароматное. Две девчушки-судомойки мыли посуду в больших лоханах, и вода звонко плескалась о деревянные стенки. На столе, накрытом льняной скатертью, уже стояли корзины с хлебом, глиняные крынки с молоком, маслёнка и несколько тарелок. Свет от масляной лампы, стоявшей на подоконнике, играл на медных кастрюлях, развешанных по стене, и отражался от белоснежных полотенец, сушившихся у печи. Анна остановилась у порога, на мгновение ослеплённая этим привычным уютом. Всё здесь было так просто, так понятно — хлеб, молоко, огонь, вода. Никаких тайн, никаких невысказанных слов, никаких мучительных взглядов. Здесь, на кухне, жизнь шла своим чередом, и Анне вдруг остро захотелось быть частью этой жизни, забыть о том, что случилось вчера, раствориться в этом запахе хлеба и дыма. Но едва она переступила порог, как навстречу ей выскользнула Симка — маленькая, юркая, с вечно встревоженным лицом и лукавыми глазами. Симка была служанкой, той самой, что делила с Анной комнату и знала все её тайны, по крайней мере те, что можно было доверить. Она уже успела надеть накрахмаленный передник и повязать белый платок на голову, и в руках у неё был деревянный половник, который она держала так, будто это было оружие. — Анна! — воскликнула она негромко, но с таким выражением, будто ждала её весь день. — Глазам своим не верю! Ты ли это, или тень твоя? Ты когда встала? Я думала, ты ещё спишь, ты ведь полночи не спала, я слышала, как ты ворочалась… Она подошла ближе, вглядываясь в лицо Анны с той настойчивостью, которая была ей свойственна. Анна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой, и Симка нахмурилась: — Что-то ты бледна, как полотно. Нездорова? Или опять эти твои думы? — она заговорщицки понизила голос, бросив быстрый взгляд на кухарку, которая была поглощена своим варевом. — Пойдём-ка к окошку, подышим воздухом, пока нас не приставили к работе. Она увлекла Анну в угол, где было чуть свободнее, и усадила на скамью, сама пристроившись рядом. Здесь пахло сушёными травами и мёдом, а в щель между ставнями пробивался первый утренний луч, золотивший пылинки в воздухе. — Ну, говори, что стряслось? — спросила Симка, глядя прямо в глаза Анне. — Я же вижу, что-то неладно. Ты вчера с балкона карты побросала, я видела. А перед тем граф к себе вызывал? Слышала я, как ты к нему в кабинет ворвалась — чуть дверь не высадила. У нас тут все уши на макушке, хоть и делаем вид, что ничего не слышим. Так что выкладывай, не томи. Анна отвела взгляд и долго смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Пальцы её были тонки и бледны, и она заметила, что они слегка дрожат. Она сжала их в кулак и выдохнула: — Ничего не стряслось, Симка. Всё осталось по-прежнему. Я — служанка, он — граф. А вчера… вчера я просто устроила сцену, как последняя дура. — Это уж точно не по-прежнему, — возразила Симка с жаром. — Я тебя знаю, Анна, ты не из тех, кто мечется без дела. Что-то ты от меня таишь. А ну, колись, а то я сама пойду к графу и спрошу, что он с тобой сотворил! Анна невольно улыбнулась — Симка была способна на такое. Она всегда была дерзкой и бесстрашной, эта простая девушка, и Анна ценила её за это. Но сейчас улыбка быстро погасла. — Он… он обманул меня в карты, — сказала Анна тихо, почти шёпотом. — Мы играли на моё имение. Я думала, что выиграла, а он скрыл свои карты. Потом я узнала правду, ворвалась к нему, требовала честной игры, хотела… хотела даже сорвать с себя платье, лишь бы он понял, что я не шучу. Симка ахнула и прикрыла рот ладонью, но глаза её загорелись любопытством. — Ну, и что дальше? Он же тебя остановил, я видела, как он потом по дому ходил, как тень, до самого утра. — Он остановил меня, — подтвердила Анна, и в голосе её послышалась странная смесь горечи и смущения. — Накинул на меня свой камзол, сжал плечи и сказал, что игра была не по правилам, поэтому никто не выиграл, никто не проиграл. А потом… потом сказал, что я отработаю год, и имение вернётся моим родителям, и я буду свободна. — Так это ж хорошо! — воскликнула Симка. — Выходит, ты не проиграла, имение твоё, ты просто год послужишь, а потом — вольная птица! Чего ж ты тогда киснешь? Заладила своё: «по-прежнему, по-прежнему». Ты вчера в счётчики играла, и вдруг — такой поворот! Да это ж удача! Анна покачала головой, и глаза её потемнели. — Ты не понимаешь, Симка. Дело не в имении. Дело в нём. Зачем он это сделал? Зачем позволил мне думать, что я выиграла, если это была ложь? Зачем потом, когда я ворвалась, он согласился на мои условия? Почему он не прогнал меня? Почему он… — она запнулась, подыскивая слова, — почему он сказал: «Я хочу, чтобы всё было так, как хотите Вы»? Что это значит? Что он хочет, чтобы я осталась? Или что он просто… просто не хочет выглядеть злодеем? Симка нахмурилась и задумалась, потерев переносицу. Потом вдруг взглянула на Анну с хитрецой. — Анна, а тебе-то самой чего хочется? Ты хочешь уйти или остаться? Я вижу, ты не рада, что тебе дали свободу. Ты больше переживаешь о том, что он тебя к себе привязал, чем о том, что имение почти что у тебя в кармане. Анна вздрогнула, как от удара. Симка была права — она не была рада. Она чувствовала себя загнанной в угол, но вовсе не потому, что её лишили имения, а потому что граф своей странной милостью перевернул все её представления. Она не могла понять его, а это было хуже любой несправедливости. — Я не знаю, чего я хочу, — призналась она с тоской. — С одной стороны, я должна быть благодарна. Он мог бы просто потребовать своё по праву, и я осталась бы ни с чем. Но он не потребовал. Он дал мне год, чтобы отработать долг. А с другой… я не понимаю, что у него на уме. Он смотрит на меня холодно, говорит вежливо, но вчера, когда он держал меня за плечи, я чувствовала… чувствовала, что ему не всё равно. Но он не говорит ни слова. Он прячется за этой своей маской. — Как кот, который смотрит на сметану, — вдруг сказала Симка и захихикала, но, встретив недоумённый взгляд Анны, пояснила: — Знаешь, у нас в деревне был кот — Васька. Он всегда делал вид, что ему на сметану наплевать, а сам на неё так косился, что уши шевелились. И когда сметана стояла на столе, он крутился вокруг, мяукал, тёрся о ноги, но стоило кому-то подойти, сразу делал морду кирпичом и уходил, словно ему ничего не надо. А потом, когда все уходили, он прыгал на стол и слизывал всё до капли. Так и ваш граф: он делает вид, что вы ему безразличны, а сам на вас смотрит, как тот Васька на сметану. И вы, Анна, тоже хороши. Вы тоже на него поглядываете — и не знаете, как подойти. Анна вспыхнула и хотела возмутиться, но Симка не дала ей сказать: — Да не дуйся ты! Я же не в обиду говорю. Я вижу, что вы оба как два кота, которые к сметане подбираются и никак не решатся лизнуть. Он — тоже боится. И вы боитесь. Только вы пытаетесь его разозлить, чтобы хоть что-то из него вытянуть, а он уходит в себя и молчит. А вы потом мечетесь и не знаете, чего ждать. Вот бы вам обоим сесть да поговорить по-человечески! А то всё — намёки, взгляды, а толку нет. Анна опустила голову, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Она не хотела плакать перед Симкой, но эти слова тронули что-то глубоко внутри, что она так старательно прятала. — Ты права, — вымолвила она наконец. — Я сама не знаю, чего я хочу. Я хочу, чтобы он сказал мне правду: чувствует он что-то или нет. Я хочу растопить его лёд, увидеть его настоящего. Но я боюсь, что за этим льдом — пустота. Боюсь, что я ошибусь, что он просто играет со мной, что он использует меня как забаву, чтобы скоротать время. И тогда я не вынесу этого унижения. Симка вздохнула и положила руку на плечо Анны. — Ох, Анна, глупая ты. Да что ж ты сама себя мучаешь? Если он тебя просто забавляет, то зачем ему было устраивать эту историю с картами? Зачем было рисковать имением? Он мог бы просто прогнать тебя, и дело с концом. А он вместо этого дал тебе год отсрочки, оставил тебя в доме. Это же не просто так, ты подумай. Он тебя не отпускает. Он хочет, чтобы ты была рядом. И ты хочешь того же — я ведь вижу. Анна подняла на неё глаза, и в них была мука. — Но я не могу ему этого сказать. Я не могу признаться, что… что я чувствую. Это было бы слишком. Он — граф, я — дочь разорившегося дворянина, его служанка. Это смешно и глупо. — А ты не думай, что он граф, а ты — служанка, — сказала Симка с неожиданной твёрдостью. — Ты думай о нём как о человеке. Он ведь не каменный. Он тоже человек, со своими страхами и слабостями. Ты говоришь, он боится себя? Может, он боится причинить тебе боль? Может, он считает, что недостоин тебя? Ты знаешь, мужчины — они гордые, они не любят показывать свою слабость. Вот он и прячется за маской. А ты попробуй её снять. Не криком, не сценой, а тихо, ласково. Поговори с ним, как с равным. Авось, он и откроется. Анна задумалась. Слова Симки звучали просто, но в них была мудрость, которой ей так не хватало. Она смотрела на свет, разливающийся по кухне, на золотистую корочку хлеба на столе, на пар, поднимающийся от чашек с горячим молоком, и чувствовала, как в груди разливается тепло — не от огня, а от надежды. — Может быть, ты и права, — прошептала она. — Может, мне нужно просто… просто подойти и спросить его прямо. Но я боюсь. Боюсь, что он оттолкнёт меня, что он засмеётся мне в лицо, что он скажет: «Вы всего лишь служанка, и не смейте воображать о себе лишнего». — Если он так скажет, — сказала Симка, — то он дурак, и вы зря о нём переживаете. Но я не верю, что он так скажет. Я видела, как он смотрит на вас, когда вы не видите. Так смотрят только влюблённые, которым страшно признаться. Вы подумайте, Анна: он отдал бы имение, чтобы вы остались? Отдал. А зачем ему это, если ему на вас наплевать? Он мог бы оставить вас ни с чем, он мог бы заставить вас работать на него всю жизнь — у него есть на это право. Но он выбрал дать вам свободу, поставив условие — год рядом с ним. Вы это понимаете? Анна молчала, осмысливая сказанное. Сердце её билось быстрее, и в груди разрасталось странное, щекочущее чувство — почти как надежда, но с примесью страха. — И что же мне делать? — спросила она тихо. — А то, что вы сами знаете, — ответила Симка с улыбкой. — Будьте собой. Будьте той дерзкой и остроумной Анной, которую он видел на балах, которую он запомнил. Не бойтесь его, не стесняйтесь. Он ведь тоже человек. Если он увидит, что вы не боитесь его, что вы видите в нём не графа, а мужчину, — он растает. Я в этом уверена. Анна поднялась со скамьи, и в груди её разлилась решимость, которой она не чувствовала с самого вчерашнего вечера. Она посмотрела на свет за окном, где уже поднималось солнце, окрашивая небо в розовые тона, и глубоко вздохнула. — Ты права, Симка. Я должна узнать правду. Я не могу больше жить в этой неизвестности. Я либо узнаю, что он чувствует, либо… либо я уйду. — Вот и хорошо, — одобрила Симка, хитро подмигнув. — Иди, и не откладывай, а то опять передумаешь. Анна кивнула и направилась к двери, но на пороге остановилась и обернулась. Симка стояла у стола, поправляя передник, и свет падал на её лицо, делая его почти озорным. — Спасибо тебе, — сказала Анна. — Ты умеешь найти нужные слова. — Это не нужные слова, это правда, — ответила Симка. — А правда всегда проста. Ты только не забудь: сметана-то у него на столе, а он всё крутится и не знает, как к ней подойти. Так что иди и покажи ему, что сметана никуда не денется. А если он струсит — ты сама знаешь, что делать. Анна усмехнулась, и впервые за последние часы в душе её мелькнула лёгкость. Она вышла из кухни в коридор, где было прохладно и тихо, и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, к кабинету графа. Солнце уже поднялось выше, и первые лучи пробивались сквозь высокие окна, озаряя пыльный воздух тёплым золотом. Где-то в саду пели птицы, и их пение было чистым и безмятежным, как будто ничего не случилось, как будто вчерашний вечер был лишь сном. Но Анна знала, что это не сон. И что сегодня она либо обретёт ответ, либо разобьётся вдребезги. Но иного пути у неё не было — она слишком долго ждала. Теперь Анне предстояло подняться по этой лестнице и постучать в дверь, за которой решалась её судьба. И она была готова к этому, как никогда прежде. Анна поднялась по лестнице, стараясь ступать легко и неслышно, чтобы не привлекать внимания, но в груди у неё колотилось сердце, готовое выпрыгнуть из груди. Каждая ступенька отдавалась в ногах, и она чувствовала, как дрожат ладони, — волнение было таким сильным, что она едва могла дышать. Она ещё не решила, что именно скажет ему, но знала одно: она должна узнать правду. Должна пробиться сквозь эту стену ледяного спокойствия, которой он окружил себя. Должна увидеть его настоящего — того, кто шепнул ей вчера: «Я хочу, чтобы всё было так, как хотите Вы». Она уже почти достигла верхней площадки, когда дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился граф. Он был одет для выезда — в дорожный сюртук тёмно-зелёного сукна, с туго завязанным шейным платком, в высоких сапогах, блестящих, как зеркало. В руках он держал трость и перчатки, и вид у него был такой, будто он уже полностью погружён в предстоящие дела, не замечая никого вокруг. На мгновение он остановился, увидев Анну на лестнице, и на лице его мелькнула тень удивления, но тут же исчезла, сменившись той же непроницаемой маской. Анна замерла на полпути, глядя на него снизу вверх. Свет из высокого окна падал на лестницу, образуя длинные золотые полосы, и граф стоял в этих лучах, как статуя, отлитая из бронзы. Она видела каждую складку на его сюртуке, каждую прядь тёмных волос, упавших на лоб. И в этот момент её решимость дрогнула — но лишь на мгновение. — Нам нужно поговорить, — сказала она, стараясь, чтобы голос её звучал твёрже, чем она чувствовала себя. Граф чуть наклонил голову, словно рассматривая её, и в глазах его не было ни тепла, ни холода — лишь вежливая отстранённость. — Извините, но у меня дела, – ответил он, и голос его был ровен и спокоен, как гладь пруда. — Вернусь вечером и обязательно Вас выслушаю. Он сделал шаг вниз, намереваясь пройти мимо неё, но Анна не сдвинулась с места. Она поднялась ещё на ступеньку, так что оказалась почти вровень с ним, и взгляд её был полон той же страстной решимости, что и вчера. — Нет, нам надо поговорить сейчас, — сказала она, и в голосе её прозвучал металл. Граф остановился, и на его лице промелькнуло выражение, которого Анна не могла прочесть. Он поднёс трость к подбородку, словно задумавшись, и ответил с едва заметной иронией: — От чего же? Это вопрос жизни и смерти? — Нет, но… – начала Анна, но он перебил её, и голос его прозвучал почти ласково, но с непреложной твёрдостью: — …тогда подождёт до вечера. Он взглянул на неё, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни пренебрежения — лишь спокойная уверенность, что его слово — закон. Он не стал ждать её ответа, не стал объяснять, не стал извиняться. Он просто обошёл её, легко и грациозно, словно она была всего лишь частью интерьера, и направился вниз по лестнице. Анна услышала, как звякнул колокольчик в прихожей, как лакей подал ему шляпу, как он надел перчатки, не оборачиваясь. Она стояла, вцепившись в перила, и смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то ледяное разливается внутри, сменяя вчерашний жар. Дверь хлопнула. За окном послышался цокот копыт, скрип колёс — экипаж тронулся. Граф уехал. Анна медленно разжала пальцы, с трудом отлипшие от полированного дерева. Она сделала шаг вниз, потом ещё один, и вдруг поняла, что ноги её дрожат. Гнев, который она так старательно подавляла, поднимался в груди, как кипящая вода, и слёзы обиды, злости и бессилия закипали в глазах. — Бесчувственный изувер! — выкрикнула она в пустоту, но голос её сорвался, и слова повисли в воздухе без ответа. — Он даже не дал мне договорить! Он просто… просто ушёл, как будто меня здесь нет! Как будто я пустое место! Она сбежала по лестнице, почти не касаясь ступенек, и пронеслась по коридору обратно на кухню, ворвавшись туда с такой силой, что дверь со стуком ударилась о стену. Симка, которая как раз наливала что-то в кувшин, вздрогнула и чуть не выронила его из рук. — Анна! Что с тобой? Ты белая как мел! — воскликнула она, ставя кувшин на стол и подбегая к ней. — Ты же пошла к графу? Что случилось? Анна метнулась по кухне, как загнанный зверь, не зная, куда девать себя. Она схватила со стола льняное полотенце, сжала его в кулаках, потом бросила обратно, и голос её дрожал от гнева: — Он уехал! Он просто уехал! Я поднялась к нему, я хотела поговорить, я была готова… а он стоит на лестнице, весь из себя важный, и говорит: «Извините, но у меня дела. Вернусь вечером и обязательно вас выслушаю»! Как будто я какая-то просительница! Как будто я пришла просить милостыню! Она остановилась, тяжело дыша, и вперила в Симку горящий взгляд. — А когда я сказала, что нам нужно поговорить сейчас, он спрашивает: «Это вопрос жизни и смерти?». Я говорю: нет, но… а он перебивает: «Тогда подождёт до вечера». И ушёл. Просто взял и ушёл! Даже не обернулся! С абсолютно спокойным видом, как будто я ему не больше чем мебель! Она опустилась на скамью и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали — то ли от плача, то ли от ярости, Симка не могла разобрать. Она подошла к ней и присела рядом, положив руку на её дрожащее плечо. — Ну, Анна, ты чего? Он же сказал — вечером выслушает. Может, у него действительно дела, как он говорил? Он же граф, у него, поди, поместья, счёты, письма… не всё же ему с тобой разговоры разговаривать. Анна отняла руки от лица, и глаза её сверкнули недобрым блеском: — Дела? Какие такие дела, которые не могут подождать пяти минут? Ты знаешь, Симка, он вчера стоял передо мной, дрожал, голос его был — шёпот, и он сказал: «Я хочу, чтобы всё было так, как хотите Вы». А сегодня он снова превратился в этого каменного истукана, который смотрит сквозь меня! Он не человек, он — ледяная глыба! Бесчувственный изувер, который играет со мной, как кошка с мышью! Я больше никогда не буду с ним говорить. Никогда. Пусть он себе думает, что хочет. Пусть воображает, что он — пуп земли. Я просто переживу этот год, отработаю, что положено, и уйду. И забуду его, как страшный сон. — А ты сможешь забыть? — тихо спросила Симка, подходя сзади. — Ты же сама говорила, что он тебя зацепил. Что ты хочешь понять его, увидеть настоящего. Анна резко обернулась, и в глазах её блеснули слёзы, которые она не могла сдержать. — А что мне остаётся? Я пришла к нему с открытой душой, я была готова сказать ему всё… а он даже не дал мне рта раскрыть. Он не хочет меня слушать. Ему на меня наплевать. Он просто вежливо отмахнулся, как от назойливой мухи. Так зачем я буду унижаться? Зачем мне бегать за ним, вымаливать внимание? Я — не нищенка. Я гордая, и я не позволю ему так со мной обращаться! Она сжала кулаки, и на мгновение в её позе было столько вызова, что Симка невольно отступила. Но потом Анна обмякла, и силы оставили её. Она опустилась на скамью, уронив голову на руки, и тихо, почти беззвучно, заговорила: — Ты не представляешь, Симка, как это унизительно — стоять перед ним и чувствовать, что он тебя даже не видит. Что ты для него — пустое место. Что твои слова, твои чувства — ничего не значат. Я ведь хотела ему сказать… я хотела спросить, почему он так поступает. Зачем он дал мне надежду, а теперь отворачивается. Я хотела узнать, есть ли у него сердце. Но он не дал мне даже этого — он просто ушёл, как будто я не стою его времени. Симка присела рядом и обняла её за плечи, тихонько поглаживая по спине. — Ох, Анна, Анна… Ты ведь сама знаешь, что он не всегда такой. Ты видела его вчера — ты сама говорила, что он был другим. Может быть, он просто испугался? Может, он боится, что ты увидишь его настоящего, и что-то изменится? Мужчины они такие — они боятся, что их слабость увидят. Они прячутся за делами, за занятостью, лишь бы не показывать, что у них на душе. Анна подняла голову и посмотрела на Симку опухшими глазами. — Даже если так, что мне с того? Он не даёт мне доступа к себе. Он как крепость, которую я не могу взять. Что я должна делать? Осаждать его, как вражеский город? Писать ему письма? Подкарауливать в коридорах? — Ну, зачем сразу осаждать, — сказала Симка, усмехнувшись. — Ты подойди к нему вечером, когда он вернётся. Он же сам обещал тебя выслушать. Может, он и вправду думал, что ты придёшь по какому-то пустяку, а не с тем, что у тебя на душе. А ты возьми и скажи ему всё. Без крика, без сцен. Просто скажи, что тебе важно, чтобы он тебя слышал. И если он опять отмахнётся — тогда уж и решай, есть ли у него душа. Анна молчала, глядя в пол. Слова Симки были разумны, но внутри всё кипело от обиды. — Он сказал «вечером», — повторила она медленно, как будто пробуя слова на вкус. — Но я не верю, что он вернётся и будет меня слушать. Он найдёт ещё какие-то дела, чтобы увильнуть. Он всегда так делает — он прячется за своей занятостью, за своей важностью. Я ему не нужна, Симка. Я ему нужна только как служанка, чтобы выполнять его приказы. И всё. Симка вздохнула и покачала головой. — Ты сама себя накручиваешь. А ты попробуй не думать о нём сегодня. Займись чем-нибудь, отвлекись. А вечером, когда он вернётся, пойди и поговори. Если он и тогда увильнёт — ну что ж, значит, он дурак. А ты будешь знать, что сделала всё, что могла. И тогда у тебя не будет сожалений, что ты не попыталась. Анна вытерла слёзы рукавом и глубоко вздохнула. — Ты права, — сказала она, и в голосе её послышалась усталость. — Я сделаю так. Я дождусь вечера. И я скажу ему всё, что накопилось. Если он меня не выслушает — значит, мы действительно чужие друг другу. И тогда я просто закрою эту страницу и буду жить дальше. Но прежде… — она помедлила, и на лице её промелькнула тень прежней решимости, — я должна быть уверена, что он не отвернётся на этот раз. Она встала, расправила плечи и взглянула в окно, где уже вовсю сияло утреннее солнце, заливая двор золотистым светом. Где-то за воротами экипаж графа уже скрылся из виду, и тишина воцарилась в доме, нарушаемая лишь звоном посуды и шелестом шин, которые вытирали на кухне. — Я подожду, — сказала она твёрдо. — Но если он и тогда… если он снова сделает вид, что я ему безразлична… — она замолчала, и в голосе её прозвучала такая горечь, что Симка содрогнулась. — Тогда пусть он пеняет на себя. Я больше не буду унижаться. Я буду жить своей жизнью, как могу, а его… его я вычеркну из своего сердца. Симка хотела что-то сказать, но Анна подошла к столу, взяла полотенце и, не глядя на подругу, принялась вытирать уже чистые тарелки, с такой силой, будто хотела стереть в порошок весь мир.