Благословенная кровь

Уважаемый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди вальяжно расположился на низком диване, утопающем в горе расшитых золотом шелковых подушек. В его тонких пальцах лениво покачивалась серебряная чаша с удивительно вкусным, ледяным гранатовым шербетом. Неделя подошла к концу, и сегодня его караван, прибывший из далеких земель, принес достаточное количество чистокровных золотых динаров, чтобы хозяин имел полное право на заслуженный отдых. Сяо Чжань отдыхал в самом роскошном, уединенном шатре Караван-сарая, надежно укрытом от шума и суеты восточного базара тяжелыми коврами. Чарующие звуки лютни мягкими, тягучими волнами разносились по павильону, плавно укладывая в душу купца сладостное чувство глубокого самоудовлетворения. Благородный эфенди с самых младых лет обладал феноменальной, почти мистической интуицией и жесткой хваткой прирожденного торговца. К своим двадцати девяти годам он развил эти качества до совершенства, заработав колоссальное состояние и высочайший статус, с которым считался сам султан. Его матушка, почтенная Умм Аиша, долго терпела одиночество сына, но в последнее время начала все настойчивее заводить тихие, вкрадчивые разговоры не то про женитьбу на благородной девице, не то про покупку элитных наложниц во дворец. — Твоя благословенная кровь должна возродиться в детях, дорогой мой сын! — часто говорила она, сокрушенно качая головой. — Неужто ты позволишь пропасть своему великому дару интуиции и не передашь его по наследству? Не возвысишь наш древний род прелестными внуками? Сяо Чжань в ответ на эти речи обычно лишь резко взмахивал рукой и уходил прочь, даже не дождавшись материнского благословения. Но что поделать... Пышногрудые восточные красавицы хоть и были приятны его эстетическому глазу, но не разжигали ровным счетом никакого огня ни в его душе, ни в его чреслах. Об этой пикантной особенности Сяо Чжань, разумеется, никому не рассказывал — законы Востока были суровы. Хотя иметь в личных покоях преданных юношей-наложников тоже никак не противоречило местным традициям, заводить их вперед законной жены и гарема было попросту не принято в приличном обществе. Задумчиво сделав очередной глоток ледяного шербета, Сяо Чжань прикрыл глаза, надеясь провести остаток ночи в абсолютном покое. Однако его мечтам не суждено было сбыться. Громкие крики, внезапно раздавшиеся снаружи, беспардонно вырвали благородного эфенди из сладких мыслей. — Мне очень нужно, просто жизненно необходимо увидеть уважаемого ат-таджира Сяо Чжаня-эфенди! Я умоляю вас, пропустите меня к нему! — надрывно уговаривал чей-то нервный, сорванный голос стражу у входа. Сяо Чжань недовольно приподнял голову от шелковых подушек и прислушался, нахмурив идеальные брови. — Я глава благородного рода Ван! Пропустите! У меня к нему неотложное дело! Да почему вы... Эй! — дальше из-за плотных ковров раздалось натужное пыхтение, топот сандалий и характерные звуки короткой борьбы. Сяо Чжань обреченно вздохнул, понимая, что тихий вечер окончательно испорчен, и лениво скомандовал охране: — Оставьте его. Пусть вошедший говорит. В ту же секунду сквозь шелковый полог в прохладный шатер буквально вкатился невысокий мужчина средних лет. Он выглядел на редкость несуразно: дорогой некогда парчовый кафтан висел на нем мешком, а его грязные, покрытые дорожной пылью полы красноречиво свидетельствовали о том, что дела у этого аристократа идут хуже некуда. Едва переступив порог, незваный гость с ходу упал на колени прямо на пушистый персидский ковер и отвесил Сяо Чжаню низкий, почтительный поклон до земли. — О, благороднейший, справедливейший и уважаимейший Сяо Чжань-эфенди! — запричитал мужчина, не поднимая головы. — Прошу, молю, простите несчастного, что посмел столь нагло прервать покой великого человека! Выслушайте меня, заклинаю вас всеми святынями, ради вопроса жизни и смерти! Сяо Чжань пригубил шербет, глядя на дрожащего должника взглядом опытного закупщика, который уже мысленно подсчитывает, сколько этот человек ему задолжал. — Говори, — милостиво кивнул Сяо Чжань, лениво покручивая в руках серебряную чашу. В его купеческой голове моментально защелкал абак: он хладнокровно прикидывал, о чем именно может попросить этот разорившийся бедолага и какая скрытая выгода может из этого выгореть для его собственной торговли. — О великий! Горе мне, горе! Несчастье тенью ходит по моим пятам, гоня прочь удачу и свет! — истошно запричитал мужчина, заламывая руки. — Проклятые разбойники пометили мои караваны в пустыне и постоянно разоряют их дочиста! Покупатели на базарах обходят мои лавки стороной и больше не желают вести со мной торговлю! Как мне жить дальше, о почтенный эфенди?! Как воспитывать сыновей? Что я могу дать своему семейству теперь, кроме голода, позора и нищеты? Да покарает Аллах всех тех, чьи злые, завистливые языки разносят грязные слухи обо мне по этой священной земле! Сяо Чжань тяжко, разочарованно вздохнул. Обладая интуицией, он с первого взгляда понял, что этому человеку, кроме своих бесконечных долгов, жалоб и слез, предложить ему абсолютно нечего. Молодому, успешному таджиру мгновенно стало скучно и неинтересно тратить свое драгоценное время на чужую печаль. Он лениво махнул ладонью в воздухе, подзывая стоявшую у входа суровую стражу, чтобы те выставили просителя вон. — Погоди, молодой господин! Умоляю, не прогоняй! — в панике всполошился мужчина, заметив, как к нему уже шагнули два огромных нубийца с ятаганами. — Я говорю тебе чистую правду! Я глава некогда великого рода Ван, и еще десять лет назад на этой стороне предгорья нельзя было найти никого богаче и знатнее меня! Но потом, клянусь Аллахом, меня словно прокляли... Вся моя торговля в один миг пошла крахом! — Ближе к делу. Что конкретно тебе нужно от меня? — холодным, режущим тоном оборвал его причитания Сяо Чжань, решив максимально сократить эту слезливую увертюру. — Мне нужны золотые динары, — снова низко склонился к самому полу несчастный глава рода Ван, судорожно сжимая пальцами ковер. — Я хочу снарядить и поставить своего старшего сына во главе новых караванов. Он у меня мальчик способный, вернет всё до последней монеты... — И что же ты, почтенный Ван, можешь предложить мне взамен моего золота, кроме своих пустых карманов и не менее пустых обещаний? — тонко хмыкнул Сяо Чжань-эфенди, изящными пальцами беря с серебряного блюда спелый, сочный финик и аккуратно откусывая кусочек. — О-о-о, благородный ат-таджир Сяо Чжань-эфенди... Слухами ведь вся наша земля полнится, — едва слышно пробормотал мужчина, не смея поднять глаз. — Слышал я от доверенных людей, что личный гарем твой пуст, как мои закрома в засушливый год. Да и на прекрасных девушек ты, поговаривают, смотришь без малейшего огня в глазах... Есть у меня сын. Младший. Лицом красив, точно гурия в райском саду, да только проку мне от этой красоты никакого... Несносный он, упрямый и совершенно непослушный. Сяо Чжань оглушительно и искренне расхохотался, беспардонно перебивая причитания несчастного отца. — Неудивительно, почтенный Ван, что вся твоя торговля так стремительно пошла прахом! — отсмеявшись, покачал головой таджир, отставляя чашу. — Ну кто же так расписывает собственный товар перед покупателем? Несносный, непослушный... И кто же его после таких слов возьмет? Зачем мне в моем дворце твой строптивый мальчишка? Ты хочешь, чтобы я закрыл твои долги, а взамен взял на себя обузу и принялся воспитывать чужого упрямца? Сяо Чжань плавно наклонился вперед, опираясь ладонями о шелковые подушки дивана, и пронзительным, оценивающим взглядом заглянул в глаза робко поднявшего голову главы рода Ван. — Он уже в том самом возрасте, когда мужчины идут на бой, — хрипло и горячо произнес тот, принимаясь кланяться без остановки, словно заведенный. — Он выученный, клянусь! И драться умеет, и тяжелым мечом владеет как бог. В движениях гибок и стремителен, точно дикий пустынный каракал! Даже танцам где-то у бродячих артистов научился, чтоб его шакалы в пустыне погрызли... Но вместо того, чтобы приносить пользу семье и заниматься делом, он то хозяйские книги без спроса читает, то где-то носится по ночным улицам. Сяо Чжань внезапно замолчал, и его тонкие пальцы замерли на расшитом золотом шелке. Вся его знаменитая интуиция в эту самую секунду буквально взвыла и завопила во весь голос, требуя немедленно прислушаться к этой странной, безумной сделке. Мысли в голове закрутились с бешеной скоростью, но, как ни крути, реальной выгоды для своей торговли в лице строптивого мальчишки-танцора эфенди пока решительно не видел. — Я, пожалуй, всё же воздержусь от столь бесцельной траты моего золота, — тонко хмыкнул Сяо Чжань-эфенди. Он вновь вальяжно растянулся на шелковых подушках дивана, окончательно расслабляясь и возвращая себе ленивый покой. — Даже если твой младший сын действительно умеет танцевать лучше, чем личные фаворитки в гареме самого султана, мне от этого умения нет ровным счетом никакого проку. Разве что перепродать его подороже на невольничьем рынке знатным вельможам... Только зачем мне эти лишние хлопоты, почтенный Ван, если ты при желании и сам прекрасно справишься с этой задачей? — О великий! Сжалься! — несчастный глава рода Ван снова с глухим стуком бухнулся коленями в пушистый ковер, в панике возводя очи к шелковому своду шатра. Однако завести свою слезливую шарманку по третьему кругу ему было не суждено. Сяо Чжань слегка повёл холеной ладонью, и этого едва заметного жеста стражникам у входа оказалось более чем достаточно. Два огромных, чернокожих нубийца молча, словно грозные тени, шагнули вперед, железной хваткой подхватили разорившегося аристократа под локти и, проигнорировав его отчаянные причитания, бесцеремонно выволокли прочь из шатра. В павильоне наконец-то воцарилась благословенная, звенящая тишина, нарушаемая лишь едва слышным перебором струн лютни где-то за перегородкой. Сяо Чжань задумчиво пригубил остатки ледяного шербета, глядя на колышущийся полог входа, за которым скрылся незваный гость. — Пустынный каракал... — негромко, с легкой иронией пробормотал он себе под нос, пробуя это словосочетание на вкус. — Ну надо же такое придумать, чтобы оправдать строптивый нрав мальчишки... Благородный таджир медленно закрыл глаза, уверенный, что эта нелепая история на сегодня закончена. Но его хваленая, почти мистическая интуиция продолжала тревожно и сладостно ныть где-то под сердцем, словно нашептывая: «Охота только началась, Сяо Чжань-эфенди». Глубокая бархатная ночь окончательно опустилась на пустыню, унося с собой дневной удушающий жар. Прохладный ветерок, пробравшись через резное окно Караван-сарая, словно искусный вор, тихо играл с полупрозрачными шелковыми занавесями балдахина, за которыми мирно спал Сяо Чжань-эфенди, укрытый тончайшим покрывалом. Воздух в покоях был пропитан густым ароматом сандала и чем-то неуловимо цветочным, когда чужая темная тень бесшумно проскользнула через открытые створки мушарабии. Золотые браслеты на щиколотках и запястьях незнакомца тускло блеснули в холодном лунном свете, но не издали при этом ни единого звука. Ночной гость двигался слишком аккуратно, гибко и невероятно быстро — точно дикий каракал на охоте. Стоило парню протянуть руку и плавно раздвинуть струящийся шелк балдахина, склоняясь над ложем, как резкий, свистящий звук шамшира, разрезающего прохладный воздух, мгновенно разорвал ночную тишину. И в ту же секунду в грудь незнакомца уперлось острое, леденящее лезвие верной сабли. Сяо Чжань-эфенди хоть и был мирным таджиром, но годы жесткой, конкурентной торговли и выживания среди коварных пустынных кланов приучили его к чуткому, звериному сну. Он лежал на ложе, уверенно сжимая серебряную рукоять оружия, и его темные глаза в полумраке спальни сверкали опасным, холодным блеском. — Один неверный вздох, вор, и твоя кровь окропит эти персидские ковры, — низким, угрожающим шепотом произнес купец, чуть сильнее надавливая острием на чужую грудь. — Говори, кто подослал тебя? Но стоило Сяо Чжаню повнимательнее всмотреться в лицо замершего над ним налетчика, подсвеченное луной, как его купеческое сердце сделало очень странный кульбит. В ответ на угрозу ночная тень лишь дерзко хмыкнул и одним неуловимым, пружинистым движением отпрыгнул назад, с кошачьей грацией уходя от смертоносного лезвия. Сяо Чжань-эфенди, не теряя ни секунды, плавно взвился со своего ложа следом. В полумраке просторных покоев завязался безмолвный, стремительный бой, больше похожий на изящный и опасный восточный танец. Купец нападал со всей решительностью, его шамшир со свистом рассекал прохладный воздух, описывая серебряные дуги, но таинственный налетчик умудрялся творить нечто невообразимое. Он уклонялся в самую последнюю долю секунды, изящно прогибался в пояснице, кружился волчком и увертывался от стали с таким поразительным изяществом, словно лезвие сабли было для него лишь партнершей по танцу. При каждом резком движении незнакомца из темноты раздавался тихий, манящий грудной смех, от которого у Сяо Чжаня по коже пробегали странные, горячие мурашки. Таджир мгновенно понял, что перед ним мужчина — несмотря на роскошные длинные волосы, тонкую талию, летящие полупрозрачные шаровары и обилие золотых украшений, которые тускло блестели на его тренированном теле. Скорость, сила мышц и тяжелое дыхание выдавали в нем опасного, сильного воина. В какой-то момент Сяо Чжань сделал резкий выпад вперед, вынуждая гостя отступить к самому окну. И в ту же секунду налетчик замер, картинно вскинув руки в защитном жесте, и чистый, холодный свет полной луны целиком залил его лицо. Пальцы Сяо Чжаня дрогнули. Верный шамшир выскользнул из его рук, падая прямо на персидский ковер с глухим стуком. Благородный купец застыл на месте, напрочь позабыв, как дышать. В серебряном сиянии ночного светила перед ним предстал не обычный вор и даже не человек — это был прекрасный ночной дух, чистокровный пери, сошедший со страниц древних легенд. Безупречные, точеные черты лица, дерзкий разлет бровей, пухлые губы и темные, гипнотизирующие глаза, в которых сейчас плескался чистый азарт. Тень опустил руки, ухмыльнулся, заставляя золото на своих запястьях тихо звякнуть, и лукаво сощурился, глядя на восхищенного купца: — Что, засмотрелся, почтенный таджир? — низким, бархатным голосом протянул юноша, делая ленивый шаг вперед. — Кажется, ты проиграл бой. — Кто ты? — едва слышно, словно в лихорадочном бреду, прохрипел Сяо Чжань, непроизвольно опускаясь на одно колено перед замершим в лунном свете незнакомцем. — Если ты мой прекрасный ночной сон — то я заклинаю небеса не давать мне просыпаться вовек. Если ты пришел, чтобы забрать мою жизнь — я отдам её тебе без малейшего сопротивления. А если ты пробрался сюда, чтобы дерзко ограбить меня... что ж, ты опоздал, вор. Ты уже забрал самое ценное, что у меня было. Ты похитил моё сердце. — Как же ты сладкоречив и поэтичен наедине, уважаемый эфенди, — едко, с легкой долей неприкрытого сарказма произнес юноша. Он лениво опустил взгляд вниз и кончиками босых пальцев ног аккуратно, дразняще дотронулся до холодного лезвия брошенного шамшира. — А вот с моим несчастным отцом сегодня днем ты разговаривал совсем по-другому. Без капли этого великолепного красноречия. — С твоим... — в ту же секунду Сяо Чжаня словно ледяной водой окатило. Романтический туман в голове мгновенно рассеялся, уступая место купеческой логике, и таджир резко вскочил на ноги. — Так ты... ты тот самый Ван Ибо?! Младший сын обедневшего рода Ван? — Именно так, почтенный таджир, — спокойно кивнул Ван Ибо. Он вальяжно сложил руки на груди и всем телом прислонился к резному деревянному столбику, поддерживающему тяжелый купол балдахина над ложем. — Мне пришлось сегодня тайно пробраться к твоему шатру и подслушать ваш разговор от начала и до конца, чтобы окончательно понять, в каком пугающем отчаянии находится мой отец. Юноша тяжело вздохнул, и его маска дерзкого налетчика на мгновение дала трещину. Он медленно провел ладонью по тонким шелковым занавескам, сделал уверенный шаг вперед и без лишних церемоний, по-хозяйски разлегся прямо на роскошной кровати купца, подмяв под себя гору подушек. — Что бы отец ни говорил о моем скверном характере, он меня любил. И всегда баловал, — Ибо невесело, коротко хмыкнул, глядя в потолок покоев. — Но вся наша семья неминуемо погибнет в нищете, если прямо сейчас ничего не предпринять. Поэтому я пришел к тебе сам, без его ведома. И я прошу тебя, уважаемый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди... купи меня! Сяо Чжань медленно, словно завороженный, подошел к невысокому деревянному возвышению ложа. Опустившись на колени прямо перед ним, он несмело протянул холеную руку и осторожно, едва касаясь, дотронулся кончиками пальцев до чужой щиколотки, обернутой несколькими рядами звенящих золотых браслетов. В ту же секунду где-то в самой глубине его существа внезапно проснулась дикая, всепоглощающая купеческая жадность. Это темное чувство никогда прежде не мучило прагматичного таджира, мирно спя на самом дне его души. Но сейчас, восстав во весь рост, жадность эгоистично требовала этого юношу себе — под свое надежное крыло, в свой роскошный дворец, исключительно для своих собственных глаз. У Сяо Чжаня мелко задрожали руки, и он сухо, тяжело сглотнул, безуспешно пытаясь вернуть контроль над разумом. — И ты... ты действительно отправишься со мной? И будешь беспрекословно делать абсолютно всё, о чем бы я тебя ни попросил? — тихо, с затаенным дыханием произнес купец, неотрывно вглядываясь в чужое прекрасное лицо. — А разве у меня есть выбор, почтенный таджир? Ты же будешь моим законным хозяином, а я отныне — всего лишь бесправный мамлюк для тебя, — лениво хмыкнул Ван Ибо и гибко, с кошачьей грацией потянулся всем телом на мягких подушках. При этом мимолетном движении легкий шелк шаровар едва заметно сдвинулся, и темные глаза Сяо Чжаня тут же жадно, лихорадочно огладили безупречную обнаженную кожу чужой груди и плоского живота, буквально светящуюся в холодном сиянии луны. — У тебя будут права, Ибо... Ты не будешь для меня просто... — Сяо Чжань резко оборвал сам себя на полуслове. Густое, дурманящее облако, накрывшее его сознание от одного лишь вида столь совершенного юноши, на секунду развеялось. Холодный разум мгновенно вернул его на грешную землю, напоминая, что в его огромном дворце, помимо верных слуг, живет еще целая куча людей. И самое главное — там властвует его почтенная матушка, Умм Аиша. Которой стоит только на мгновение узнать, что её единственный, доселе целомудренный сын привез домой строптивого юношу-наложника вместо благородной жены, как она немедленно поднимет такой бунт, что ни Ибо, ни самому Сяо Чжаню мало не покажется. Законы приличия восточного общества требовали безупречной репутации. Нужно было срочно придумать какой-то хитрый план, чтобы и парня у себя оставить, и матушку не разгневать. Сяо Чжань со вздохом сел прямо на пушистый ковер у постели, подперев подбородок рукой, и глубоко задумался, пытаясь решить этот нелегкий вопрос. Сколько себя помнил, Сяо Чжань-эфенди всегда старался быть почтительным и дружным со своими родителями. Да, они бывали к нему чрезмерно строги, да, порой рядом с ними он совершенно не чувствовал себя искренне любимым сыном. Однако они вырастили его, воспитали и дали те бесценные знания наук, языков и законов рынка, которые теперь вовсю приносили свои щедрые, золотые плоды. Когда почтенный отец покинул этот мир, матушка стала еще чаще общаться с единственным сыном, стремясь давать советы по любому поводу и активно участвовать в его личной жизни. Порой Сяо Чжань думал, что так она лишь пытается восполнить тяжелую потерю любимого мужа... Но со временем, хорошенько всё взвесив, он пришел к горькому выводу: Умм Аиша просто отчаянно стремилась контролировать каждый его шаг. Именно поэтому, в строжайшей тайне от матушки и слуг, Сяо Чжань приобрел себе небольшой загородный кушк — уединенную виллу, спрятанную в тихом оазисе у подножия прохладных скал. Дом находился всего в получасе спешной езды на верном скакуне от городского дворца, что позволяло таджиру быстро являться к матери по первому зову, но при этом никто в городе не знал, где именно находится это место. В последнее время мужчина всё чаще проводил там свой редкий отдых между бесконечными торговыми сделками. Тайный дом был небольшим, но невероятно уютным. Там не водилось слуг, не было лишних глаз, да и вообще посторонних людей, кроме самого Сяо Чжаня, в этих стенах отродясь не бывало. Прохладные комнаты украшали стеллажи с сотнями мудрых книг, в центре главной залы мягко потрескивали угли в резной каменной жаровне, согревая ночной воздух, а вокруг дома цвел крошечный, скрытый от чужих глаз тенистый сад. И прямо сейчас, сидя на полу у ложа и глядя на раскинувшегося в шёлке юношу, Сяо Чжань внезапно осознал: это уединенное место может стать идеальным, надежным убежищем не только для него самого, но и для этого строптивого, неземного каракала, перевернувшего его сознание. Купец медленно поднял голову, и на его губах расцвела хитрая ухмылка: решение было найдено. — Уважаемый эфенди наконец-то придумал, кому именно меня повыгоднее перепродать, раз на его светлом лике внезапно возникла такая, воистину солнечная улыбка? — ехидно, с неприкрытой ухмылкой поинтересовался Ван Ибо. Юноша лениво перевернулся на бок, изящно подперев голову рукой и заставив золотые браслеты на запястье тихо звякнуть в тишине покоев. — Неужто решите предложить меня самому султану? Расскажите же свой гениальный план, о великий! Сяо Чжань-эфенди тихо хмыкнул и покачал головой, в который раз искренне удивляясь ядерной смеси смелости, гордости и дерзости этого несносного юноши. Его сердце сладостно пело при каждом звуке этого низкого, бархатного голоса. И теперь, судя по всему, мужчина действительно не будет знать покоя до тех пор, пока Ван Ибо полностью, без остатка не окажется в его абсолютной власти. — Я помогу твоему отцу и полностью закрою все долги твоего семейства перед казной, — Сяо Чжань уверенным, рывком поднялся с пушистого пола, расправляя полы своего дорогого кафтана. — А тебя, в качестве уплаты этого огромного долга, я возьму вовсе не в свой гарем. Ты станешь моим личным, верным гулямом — элитным телохранителем, который будет подчиняться только моим приказам. Таким образом, позорный статус бесправного наложника не будет портить твое благородное имя перед жителями города. Купец сделал медленный шаг к ложу, сверху вниз взглянул на раскинувшегося в шёлке парня и насмешливо прищурился: — На такие условия ты согласен, о свет очей моих? Юноша резко подскочил на постели, садясь на колени и неверяще глядя Сяо Чжаню прямо в лицо. Весь его прежний пафос и ехидство испарились в один миг. — Ты... ты правда это сделаешь? — негромко произнес Ван Ибо с такой ошеломляющей надеждой в голосе, что благородный эфенди внезапно и остро осознал, насколько юн этот парень был на самом деле. Его темные глаза сверкали в полумраке почище самых дорогих индийских бриллиантов, на скулах горел смущенный румянец, лишь сильнее подчеркивая безупречный, жемчужный цвет кожи, а пухлые губы были удивленно приоткрыты. Сяо Чжань тяжело сглотнул, чувствуя, как под его собственной кожей мгновенно разгорается яростный, обжигающий огонь, который он физически не смог бы сейчас утолить, не нарушив законов чести. — Сделаю, — твердо кивнул купец и поспешно сделал два шага назад, заставляя себя отойти подальше от манящего ложа, чтобы окончательно не потерять голову от этой близости. — А теперь тебе пора уходить, пока стража Караван-сарая не подняла тревогу. Завтра утром я лично переговорю с твоим отцом и подпишу все бумаги. Будь готов к немедленному отъезду. Ван Ибо еще секунду пристально смотрел на эфенди, словно пытаясь разгадать его мысли, а затем на его лице расцвела шальная улыбка. Накинув легкий шелковый плащ, он бесшумно, словно дух, скользнул обратно к резному окну и растворился в прохладной бархатной ночи, оставляя Сяо Чжаня наедине с его пылающими мыслями и звенящей тишиной. Яркое, ослепительное солнце нового дня безжалостно ворвалось в прохладную глубину Караван-сарая, мгновенно растопив остатки ночной прохлады. Восточный базар снаружи уже вовсю гудел, точно растревоженный улей: кричали погонщики верблюдов, звенели монеты, а в раскаленном воздухе плыл тяжелый, пряный аромат шафрана, обжаренного кофе и сушеных фиников. Однако внутри личного шатра ат-таджира Сяо Чжаня-эфенди царил идеальный, благословенный покой. Молодой купец, облаченный в свежий кафтан из тончайшего дамасского шелка цвета морской волны, сидел на своем привычном месте посреди горы подушек. На его коленях покоилась гладкая дощечка с разложенными кожаными свитками и тяжелые бронзовые счеты-абак, костяшки которых он лениво перебирал длинными пальцами, наводя идеальный порядок в своих утренних расчетах. Каждую секунду Сяо Чжань ловил себя на мысли, что его взгляд непроизвольно косится на резное деревянное окно — туда, откуда прошлой ночью, словно прекрасный пустынный дух, к нему явился Ван Ибо. Внутри под кожей все еще тлели угли того самого внезапного, яростного пожара, но внешне эфенди оставался образцом абсолютного, ледяного спокойствия. Полог шатра робко шевельнулся, и внутрь, едва дыша от волнения и страха, буквально проскользнул вчерашний проситель. Глава рода Ван за ночь, казалось, постарел еще на несколько лет. Он выглядел бледным, его руки мелко дрожали, а кафтан был наспех отряхнут от дорожной пыли, но все еще хранил следы его бедственного положения. — О, благороднейший, великий Сяо Чжань-эфенди! — мужчина замер у самого входа, не смея сделать и шага без разрешения, и почтительно прижал ладонь к груди, а затем к губам и лбу. — Наступило утро, и солнце озарило твои великие дела... Могу ли я, ничтожный раб своих долгов, уповать на то, что твое мудрое сердце сжалилось над моим разоренным семейством? Сяо Чжань неторопливо отставил в сторону абак, взял со столика изящное тростниковое перо-калам, обмакнул его кончик в темные чернила и лишь после этого удостоил должника холодным, оценивающим взглядом. — Присядь, почтенный Ван, — лениво произнес купец, указав пером на скромный коврик напротив своего подиума. — Моя интуиция, чтоб её шакалы в пустыне погрызли, всю ночь не давала мне спать. Я заново пересчитал все твои векселя и убытки твоих разграбленных караванов. Сумма, которую ты просишь, чтобы поставить своего старшего сына на ноги и вернуть семейству былое величие, огромна. На эти деньги можно купить небольшой оазис вместе с рабами и финиковыми рощами. Глава рода Ван тяжело опустился на колени, судорожно сглотнув. Его глаза лихорадочно заблестели от подступающих слез отчаяния. — Я знаю, эфенди... Знаю! Но клянусь Аллахом, мой старший сын — верный и честный юноша! Он вернет всё! — Твой старший сын меня мало интересует, — жестко, с легким цоканьем отрезал Сяо Чжань, заставляя собеседника мгновенно осечься на полуслове. — Меня интересует твой младший сын. Тот самый, которого ты вчера так неумело пытался мне навязать. Несносный, упрямый мальчишка, который вместо торговли читает книги, владеет мечом и танцует, как дикий каракал. Мужчина удивленно моргнул, его рот приоткрылся от чистейшего изумления. Он явно не ожидал, что капризный богач, который вчера с позором выставил его за дверь, вдруг заговорит о самом бесполезном последыше его рода. — А-Бо?.. — растерянно пробормотал отец Ван, захлопав глазами. — Но... о великий таджир, ты же сам сказал, что от него нет никакого проку! Зачем тебе эта обуза? Он ведь изведет тебя своим самоволием в первые же три дня! Сяо Чжань тонко, хищно ухмыльнулся, и в его глазах-фениксах промелькнула опасная искра. Он плавно склонился над пергаментом, выводя четкие, ровные строки официального договора закупа — Законы рынка суровы, почтенный Ван. Я беру этот рискованный товар под свою личную ответственность. Моя интуиция подсказывает, что из этого строптивого юноши выйдет превосходный, верный личный гулям — мой элитный телохранитель, который будет защищать мою жизнь и мои караваны в пути. Слушай мои условия. Я полностью закрываю все твои долги перед городской казной и выдаю тебе триста золотых динаров на снаряжение каравана для твоего старшего сына. Взамен — твой младший сын Ван Ибо отныне и навеки переходит в мою полную, единоличную собственность. Его имя не будет запятнано позорным клеймом раба или наложника, перед людьми он будет зваться моей личной гвардией. Но фактически — он принадлежит мне. Отныне его жизнь, его меч и его тело — моя кабала. По рукам? Глава рода Ван слушал эту тираду, едва веря своим ушам. Перед ним лежал спасительный круг, который мог в один миг вытащить его древний род из нищеты и позора, пусть даже ценой свободы его младшего, самого неуправляемого сына, с которым он и сам давно не знал, что делать. Мужчина порывисто потянулся вперед, готовый прижать ладонь к пергаменту в знак согласия. — По рукам, о великодушный Сяо Чжань-эфенди! Клянусь всеми святынями пустыни, это лучшая сделка в моей жизни! Сегодня же к полудню А-Бо прибудет к воротам твоего дворца со всеми своими вещами!