Благословенная кровь

— К полудню, — эхом отозвался Сяо Чжань, ставя свою личную именную печать на расплавленный сургуч. Внутри у него все пело от дикого, пьянящего восторга. Контракт был подписан. Несносный, прекрасный пери Ван Ибо теперь официально принадлежал ему. И Сяо Чжань уже предвкушал, как вместо душного городского дворца со строгой матушкой, он лично увезет это сокровище в свой тайный, скрытый в прохладном оазисе дом, где никто и никогда не сможет забрать его у него. Раскаленный полдень обрушился на город всей своей беспощадной, золотой мощью. Воздух над пыльными мостовыми Караван-сарая дрожал и плавился от невыносимого зноя, а торговцы спешно затягивали свои лавки плотными навесами, спасаясь от палящих лучей. На площади у главных ворот, в густой тени вековых пальм, замер роскошный, закрытый тяжелыми парчовыми занавесями паланкин, запряженный четырьмя породистыми белыми скакунами. Рядом выстроилась личная, суровая стража торгового дома Сяо — рослые нубийцы в богатых доспехах, скрестив руки на рукоятях ятаганов. Внутри паланкина, укрытый от палящего солнца и чужих любопытных глаз, восседал Сяо Чжань-эфенди. Сердце прагматичного таджира вопреки полуденной неге билось в каком-то рваном, суматошном ритме. В руках он держал гладкий свиток из тончайшей кожи с припеченной сургучной печатью — официальный контракт на владение личной гвардией. Написанные чернилами строки казались мужчине кандалами, которые он собственноручно выковал... вот только для кого? Для строптивого мальчишки или для своего собственного, потерявшего покой сердца? Внезапно мерный гул толпы у ворот Караван-сарая утих, уступая место почтительному, удивленному шепоту. Стражники Сяо Чжаня подобрались, синхронно поворачивая головы в сторону главной арки. Сяо Чжань изящными пальцами аккуратно отодвинул тяжелый шелковый полог паланкина, заглядывая в узкую щель, и в ту же секунду его дыхание с тихим свистом замерло в груди. Прямо по залитой ослепительным солнцем площади, уверенным, размашистым и невероятно грациозным шагом шел Ван Ибо. Если ночью, в холодном сиянии луны, он казался мужчине призрачным, эфемерным пери из древних легенд, то при свете безжалостного полуденного солнца юноша выглядел пугающе, ослепительно и порочно реальным. На нем были летящие шаровары из тончайшего черного шелка, едва удерживающиеся на крутых, рельефных бедрах широким поясом, расшитым золотыми нитями. Свободная, белоснежная рубаха с глубоким вырезом была полностью распахнута на груди, обнажая безупречную, жемчужную кожу, на которой крупными каплями блестел мелкий пот, мгновенно высыхающий под горячим ветром. Каждое движение юноши дышало дикой, опасной грацией пустынного каракала, о которой утром со слезами на глазах причитал его отец Ван. За широкой спиной Ибо на кожаной портупее покоился тяжелый, богато украшенный боевой меч — знак его элитного обучения и воинской доблести. Многочисленные золотые браслеты на его запястьях и тонких щиколотках теперь не скрывались ночной темнотой: они ярко, вызывающе полыхали в солнечных лучах, ослепляя прохожих и тихо, мелодично звеня при каждом уверенном шаге. Длинные, шелковистые черные волосы, завязанные на макушке в высокий, небрежный хвост, лениво скользили по крепким плечам, а на безупречной переносице, возле левого глаза, четко виднелась аккуратная крошечная родинка, придающая его грозному воинскому облику едва уловимую, манящую изюминку. Ван Ибо шел налегке — за его плечами висел лишь один скромный холщовый мешок с книгами, всё остальное нехитрое имущество его обедневшего рода осталось в прошлом. Он нес себя так, словно был не выкупленным за долги мамлюком, а молодым султаном, решившим лично осмотреть свои новые владения. Остановившись ровно в трех шагах от роскошного паланкина, юноша хищно прищурил свои темные глаза, безошибочно угадывая, что из-за плотных шёлковых занавесок за ним жадно наблюдает пара чужих глаз. Ибо картинно, с легким издевательским изяществом прижал правую ладонь к обнаженной груди, усыпанной золотыми цепочками, и отвесил легкий, церемониальный поклон, на губах которого играла всё та же наглая ухмылка: — Твой верный гулям прибыл на службу, о великий и сладкоречивый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди, — низким, бархатным голосом, который легко перекрыл полуденный шум базара, произнес Ибо. — Я готов охранять твой покой... Куда прикажешь велеть погонщикам направить коней твоего дворца? Сяо Чжань внутри своего шелкового укрытия судорожно сглотнул, чувствуя, как огонь под кожей вспыхнул с новой, разрушительной силой. Он спешно задернул полог, пряча свое пылающее лицо от этого невыносимого солнца, и хрипло скомандовал начальнику стражи: — Погонщикам... развернуть коней прочь от города. Мы едем к моим дальним загородным складам на северном тракте. Немедленно. Ван Ибо снаружи паланкина удивленно приподнял идеальную бровь, понимая, что его новый хозяин с первой же секунды повез его не туда, куда он думал. Тяжелый, обитый парчой паланкин мерно покачивался, увозя своих пассажиров прочь от шумных городских ворот Караван-сарая. За плотно задернутыми шёлковыми шторами вовсю свирепствовал пустынный полуденный зной, но внутри паланкина царил прохладный полумрак, густо пропитанный ароматом сандала и дорогой лавандовой воды. Впрочем, Сяо Чжаню-эфенди эта прохлада совершенно не помогала. Под его кожей бушевал самый настоящий пожар, и виной тому был сидящий прямо напротив него элитный страж. Ван Ибо без тени смущения и благоговейного трепета перед своим господином беспардонно развалился на противоположном диванчике. Он закинул одну ногу на колено, заставляя золотые браслеты на щиколотке вызывающе звякнуть, и лениво обмахивался краем своего легкого шелкового плаща. Распахнутый ворот его белоснежной рубахи обнажал безупречные ключицы, по которым от жары медленно скатывались прозрачные капли пота. — Скажи мне, о многоуважаемый таджир Сяо Чжань-эфенди, — бархатный, с явной долей ехидства голос Ибо нарушил тишину паланкина. Юноша лукаво прищурился, заглядывая купцу прямо в глаза. — А твои караваны всегда передвигаются по столь странным маршрутам? Мой отец уверял меня, что твой великолепный дворец находится на востоке города. Но судя по тому, как солнце печет левый бок нашего паланкина, мы держим путь строго на север, в бесплодные скалы. Неужто великий купец, чьей интуиции завидует султан, умудрился заблудиться прямо у порога собственного дома? Сяо Чжань судорожно сглотнул, крепче сжимая в руках кожаный свиток контракта. Костяшки его пальцев побелели. Внутри него всё кричало от безумного, дикого желания рвануться вперед, преодолеть эти несчастные два фута, разделяющие их, намертво перехватить эти наглые запястья и заткнуть этот дерзкий, издевающийся рот самым жгучим, собственническим поцелуем. Чтобы этот несносный мальчишка наконец-то перестал дышать ему в лицо своей порочной юностью и заставил свои пухлые губы стонать, а не ехидничать. Купеческая гордость и маска великого торговца держались из последних сил. Сяо Чжань высокомерно вскинул подбородок и лениво обмахнулся веером из страусиных перьев. — Мой загородный кушк находится в той стороне. Ты побудешь пока там, — холодным, режущим тоном отчеканил купец, стараясь, чтобы его голос не дрогнул от бушующего внутри вожделения. — И долг телохранителя — молча следовать за хозяином, а не утомлять его слух своими бессмысленными речами. — Ооо, так мы едем в твое тайное гнездышко? — Ибо поддался вперед, сокращая расстояние между их лицами до опасного минимума. В его темных глазах заплясали опасные огоньки. Юноша по-кошачьи потянул носом воздух у самого уха купца. — В место, где нет строгой матушки Умм Аиши и сотен слуг? Как предусмотрительно с твоей стороны, эфенди... Кажется, ты боишься, что эту драгоценность у тебя кто-нибудь украдет? Или... ты просто боишься самого себя рядом со мной? Паланкин резко повело в сторону на крутом песчаном спуске. Ван Ибо по инерции качнулся вперед, и его горячее колено на секунду плотно прижалось к бедру Сяо Чжаня. По венам купца словно пустили раскаленный свинец. Огонь под кожей вспыхнул с такой разрушительной силой, что мужчина резко перехватил руку Ибо чуть выше запястья, железной хваткой останавливая его движение. Золотые браслеты больно впились в кожу юноши, но Ибо даже не поморщился. Напротив — его пухлые губы приоткрылись в вызывающей улыбке. Сяо Чжань-эфенди тяжело, прерывисто дышал. — Ты слишком много себе позволяешь, дерзкий каракал, — опасно низким, вибрирующим от подавляемой страсти голосом выдохнул мужчина, не разжимая пальцев. Он сидел так близко, что видел каждую ресничку на лице юноши и ту самую крошечную, манящую родинку на переносице, которая сейчас словно насмехалась над всей его хвалёной выдержкой. — А разве не за это ты заплатил моему отцу триста золотых динаров и списал все долги нашего рода? — ни капли не испугавшись, хрипло и тихо отозвался Ибо. Вместо того чтобы попытаться вырвать руку, он подался еще ближе, так, что его пухлые губы почти коснулись губ Сяо Чжаня. Его горячее дыхание опалило кожу купца. — Ты купил меня целиком, эфенди. Мою силу, мой меч, мою покорность... и мою дерзость тоже. Так чего же ты ждёшь? Заткни меня, если мои речи так сильно утомляют твой слух. Это стало последней каплей. Железная плотина самообладания, которую Сяо Чжань так тщательно выстраивал годами, с грохотом рухнула под напором этого невыносимого, полыхающего под кожей огня. Таджир резко дернул Ибо за запястье на себя, окончательно лишая его пространства для маневра, и в ту же секунду яростно, голодно впился в эти наглые пухлые губы самым жгучим поцелуем, на какой только был способен. Ван Ибо глухо застонал прямо ему в рот. Свободной рукой он мгновенно мёртвой хваткой вцепился в дорогой шёлковый кафтан мужчины на груди, сминая ткань, и ответил на поцелуй с такой же дикой, необузданной и голодной страстью. Они целовались безумно, до боли, подминая под себя расшитые золотом подушки, пока паланкин мерно покачивался на каменистых гребнях тракта, увозя их всё дальше вглубь пустыни. Золотые браслеты на руках Ибо мелодично и часто звенели при каждом движении, смешиваясь со звуками их рваного, заполошного дыхания. Сяо Чжань ладонью перетек на чужую шею, пальцами зарываясь в высокий шелковистый хвост волос юноши, и глубже сминал его губы, осознавая: этот строптивый мамлюк никогда не будет просто слугой. Когда мужчина наконец с неохотой отстранился, тяжело дыша, губы Ибо были припухлыми и влажно блестели в полумраке паланкина, а его темные глаза смотрели на хозяина с пьянящим азартом. — Это у тебя такие методы подписания договоров, дорогой эфенди? — хрипло ухмыльнулся юноша, лениво слизывая капельку чужой слюны со своей нижней губы. — Надеюсь, с моим отцом ты так же не поступил? Едкие слова юноши в ту же секунду окатили эфенди словно ушатом ледяной воды, мгновенно отрезвляя затуманенный разум. Сяо Чжань резко, почти испуганно отпрянул назад, разжимая пальцы на чужом запястье. — Ты слишком много болтаешь, мальчишка, — холодно фыркнул он, поспешно отсаживаясь на противоположный край дивана и всеми силами пытаясь взять себя в руки. Он судорожно поправил измятый воротник своего шелкового кафтана, избегая смотреть на Ибо. Внутри купца набатом била одна-единственная паническая мысль: нельзя, категорически нельзя, чтобы кто-то в этом подлунном мире узнал, какие дикие, разрушительные чувства вызывает в нем этот юноша. Сяо Чжань был слишком умен и прагматичен. Он прекрасно понимал, что на Востоке любая слабость сильного человека мгновенно становится его уязвимостью. Купец искренне не хотел, чтобы Ван Ибо превратился в его личную погибель, или чтобы сам мальчишка пострадал от коварных действий его многочисленных торговых конкурентов, если те пронюхают о тайной страсти таджира. Ван Ибо, мгновенно нахохлившись от такого резкого отторжения, замолчал. Юноша подобрал под себя ноги и из-под пушистых ресниц хмуро посмотрел на торговца. В его потемневших глазах сейчас отчетливо читалась тяжелая, горькая мысль — а не жалеет ли уже великий эфенди о своем поспешном решении? И не воспользуется ли он в итоге своим положением полноправного, купившего его за золото хозяина? Ван Ибо, конечно, прекрасно знал, на какой рискованный шаг шел, когда сам пришел ночью в чужие покои Караван-сарая. И Сяо Чжань ему по-настоящему нравился еще с их первой встречи... Но стать для него просто красивой, бесправной постельной игрушкой в шелках он всем своим гордым сердцем воина не желал. Стоило действительно остыть, унять бушующий в венах адреналин и по-хорошему, со свежей головой обдумать всё происходящее. Ибо решил затаиться и просто подождать, какой следующий шаг сделает этот непредсказуемый и сладкоречивый купец. Всю остальную часть долгого пути они провели в абсолютном молчании. Дорога до северных загородных складов заняла добрых четыре часа неспешного хода. За плотными парчовыми занавесками паланкина раскаленный полуденный зной постепенно сменился мягкими предзакатными сумерками, и небо над пустыней окрасилось в багровые, тревожные тона. Длинные деревянные шесты мерно поскрипывали при каждом шаге выносливых верблюдов, золото на щиколотках Ибо больше не звенело — юноша замер неподвижным изваянием. Они оба отчаянно старались смотреть друг на друга как можно меньше, боясь, что один случайный взгляд снова взорвет эту хрупкую стену напускного безразличия. Когда паланкин наконец-то тяжело качнулся и замер у высоких глинобитных ворот северного Рабата, Сяо Чжань облегченно выдохнул. Четыре часа ментальной пытки были окончены, но впереди их ждала уединенная ночь. Тяжёлые деревянные ворота загородного Рабата с глухим скрипом распахнулись, впуская роскошный паланкин ат-таджира в просторный внутренний двор, надёжно защищённый высокими крепостными стенами от коварных ветров пустыни и ночных налётов. Стоило паланкину замереть у центрального колодца, как Сяо Чжань-эфенди, не дожидаясь, пока слуги почтительно распахнут перед ним дверцу, первым стремительно вырвался наружу, глотая прохладный вечерний воздух. Купцу жизненно необходимо было прервать это удушающее четырёхчасовое молчание и сбежать из замкнутого пространства, где пахло лавандой и порочной дерзостью Ван Ибо. Вслед за хозяином из паланкина неторопливо, со всей своей небрежной грацией каракала выбрался и сам юноша. Золотые браслеты на его щиколотках мелодично звякнули, заставив Сяо Чжаня судорожно сжать кулаки за спиной, пряча дрожь в пальцах. Вокруг мгновенно закипела привычная, суматошная складская жизнь. Десятки слуг и погонщиков с криками принялись разгружать прибывшие повозки, тюки со специями, ящики с дамасской сталью и рулоны дорогих тканей. Мужчина тут же взял в руки деревянный абак и принялся громко отдавать приказы смотрителю складов: — Шафран и корицу — в сухие подвалы восточного крыла, следить за влажностью воздуха! — чеканил купец, чья голова снова работала без сбоев. — Оружие пересчитать поштучно, сверить клейма с векселями! Каждую бочку с маслом осмотреть лично! Он нарочно полностью погрузился в эту сухую, безопасную бумажную рутину, чтобы заглушить бушующий в венах пожар. Ван Ибо стоял чуть поодаль, лениво опершись плечом о каменную колонну, и с лёгким прищуром наблюдал за тем, как его сладкоречивый ночной гуль превращается в жесткого, непреклонного правителя этого торгового царства. Не оборачиваясь к юноше, Сяо Чжань подозвал к себе начальника личной гвардии и тихо, но отчетливо приказал, указывая рукой на Ибо: — Проводи этого молодого воина на второй этаж, в самую дальнюю гостевую худжру. Пусть сдаст тяжелый меч на хранение в оружейную. Выдайте ему чистые шелка, кувшины с ключевой водой, чтобы он мог смыть дорожную пыль, и не тревожьте его до наступления темноты. Ибо на это распоряжение лишь понимающе, едва заметно ухмыльнулся. Он без малейшего сопротивления отстегнул тяжелую портупею с мечом, передал её хмурому нубийцу и, закинув за плечо свой скромный холщовый мешок с книгами, ушел следом за стражником вверх по каменной лестнице галереи. Проводив взглядом его широкую спину и высокий черный хвост волос, Сяо Чжань наконец-то смог сделать полноценный, глубокий вдох. До темноты оставалось совсем немного времени. Купец планировал закончить весь этот занудный аудит, сытно поужинать вместе со своим строптивым стражем с глазу на глаз прямо в прохладной тишине гостевых покоев, а уже глубокой ночью, когда весь Рабат погрузится в глухой сон, лично пересадить Ибо на коня и увезти его в то самое секретное убежище в оазисе, где их никто не сможет побеспокоить Пока внизу, во внутреннем дворе Рабата, вовсю гремели цепи, скрипели телеги и слуги под чутким купеческим контролем пересчитывали мешки со специями, в дальней гостевой худжре на втором этаже воцарился абсолютный покой. Ван Ибо времени даром не терял. Ему доставили всё необходимое: кувшины с ледяной, чистейшей ключевой водой из горного источника, ароматные мыла и масла. Юноша лениво, со вкусом умылся, смывая с безупречной жемчужной кожи тяжелую дорожную пыль, тщательно расчесал свои длинные шелковистые черные волосы и переоделся в принесенные слугами чистые одежды. Это были свободные, летящие шелка цвета парного молока, которые невероятно выгодно подчеркивали его тренированный торс, плавные линии плеч и крутые бедра. Золотые браслеты на его запястьях тускло поблескивали в полумраке, когда парень, вальяжно развалившись на широкой кушетке, лениво брал с серебряного блюда крупные, сочные виноградины и отправлял их в рот, задумчиво глядя в резное окно. В какой-то момент монотонный, глухой шум разгрузки снизу окончательно усыпили юношу. Виноградная гроздь скользнула обратно на блюдо, Ибо шумно вздохнул, удобнее утыкаясь щекой в мягкий шелковый валик, и крепко, сладко уснул. Именно такую картину и застал Сяо Чжань-эфенди, когда наконец-то закончил с товарами и тихонько приоткрыл тяжелую деревянную дверь худжры. Купец замер на пороге, и его сердце снова сделало уже знакомый, суматошный кульбит. В серебряном сиянии взошедшей луны Ван Ибо в своих молочно-белых шелках казался настолько ослепительным и хрупким, что у мужчины на секунду перехватило дыхание. Вся его наглая дневная дерзость и ехидство полностью растворились во сне, уступая место чистой, беззащитной юности. Тонкие пальцы спящего парня были расслаблены, пухлые губы слегка приоткрыты, а аккуратная крошечная родинка на безупречной переносице казалась Сяо Чжаню самой манящей вещью в этом подлунном мире. Обернувшись назад, эфенди едва слышным шепотом приказал замершим в коридоре слугам немедленно принести в покои ужин — сочного жареного ягненка, пряный рис с шафраном и свежие лепешки, — а затем плотно закрыл дверь и приказал охране никого не впускать под страхом смерти. Оставшись наедине с Ибо, благородный таджир неторопливо подошел к кушетке. Он долго, завороженно любовался красивым юношей, чувствуя, как жадность внутри него капитулирует перед этой чистой нежностью. Не удержавшись, мужчина плавно опустился на край ложа, протянул руку и невероятно ласково, едва ощутимо провел тыльной стороной ладони по теплой, жемчужной щеке Ибо, убирая упавшую прядь черных волос. От этого невесомого, трепетного касания юноша дернулся, шумно вздохнул и медленно разлепил свои темные, гипнотизирующие глаза. Романтический туман между ними продержался ровно пару секунд, пока на губах пришедшего в себя Ибо снова не расцвела его наглая ухмылка. — Ооо, мой сладкоречивый хозяин наконец-то соизволил почтить своим присутствием своего бесправного мамлюка? — хриплым спросонья, бархатным голосом протянул он, даже не думая менять вальяжную позу. — И будит меня своими ласками... Кажется, договор действительно обязывает меня к сверхурочной ночной службе? — Слишком много болтаешь спросонья, гулям, — тихо, но без прежней ледяной строгости хмыкнул Сяо Чжань, отстраняясь, так как слуги уже бесшумно внесли в комнату тяжелый поднос с дымящимися яствами и тут же испарились. — Садись есть. Они ужинали в прохладной тишине худжры, и вопреки ожиданиям, атмосфера между ними постепенно наполнилась удивительным, спокойным домашним теплом. Ибо с аппетитом уплетал нежное мясо, а мужчина, лениво перебирая рис на тарелке, наконец-то озвучил свой план: — Сегодня ночью, когда весь Рабат погрузится в глухой сон, мы покинем эти склады, — негромко произнес купец, в упор глядя на юношу. — Я отвезу тебя в мой загородный кушк в оазисе, о котором не знает ни одна живая душа. Там ты будешь в абсолютной безопасности. И сможешь делать всё, что твоей душе угодно: читать книги, тренироваться с мечом или танцевать. Ибо замер с куском лепешки в руке, и в его глазах промелькнуло искреннее удивление. — Ты поселишься там, — продолжил Сяо Чжань, мягко улыбаясь. — Можешь обустроить дом, так как тебе удобно. Я не против. Завтра, пока я буду в дворце, составь мне список тех вещей, которые тебе будут необходимы. — То есть, я там буду жить один? — хитро прищурился Ибо и лениво подался всем телом вперед, наклоняясь над низким столом и приближая свое красивое лицо к лицу купца. В его глазах заплясали опасные огоньки, а золото на запястьях тихо звякнуло. — Или уважаемый ат-таджир Сяо Чжань-эфенди собирается меня там частенько навещать под покровом темноты? Прямо как свою тайную, любимую женщину, которая по закону суждена совсем другому мужчине? Сяо Чжань от такой несусветной дерзости только тяжело вздохнул в ответ, не в силах отвести взгляда от этих насмешливых губ. Он чувствовал себя несчастным, одурманенным путником, которого заманил в свои сети пустынный демон-гуль. Внутри у купца всё полыхало, ведь он в эту самую секунду отчетливо, с пугающей ясностью понял: он действительно собирается наведываться в этот скрытый оазис к непослушному, дикому юноше так часто, как только сможет выкроить время между своими торговыми сделками. Против собственных чувств и бешеного влечения он был абсолютно бессилен. Глубокая бархатная ночь принесла долгожданную прохладу, полностью укутав Рабат плотным саваном тишины. Загородные склады погрузились в глухой сон: уставшая за день нубийская стража спала в своих казармах, и лишь редкие факелы тускло чадили у глинобитных ворот, борясь с наплывающим из пустыни мраком. Сяо Чжань осторожно толкнул тяжелую деревянную дверь худжры. Ван Ибо не спал. Юноша уже ждал его, собранный, в своих летящих шелках цвета парного молока, со скромным холщовым мешком за плечами. В полумраке комнаты его глаза коротко блеснули, когда купец коротким жестом приказал следовать за собой. Они тайно пробрались к конюшням у задней стены форпоста через потайной проход, предназначенный для челяди. Там, тихо фыркая и перебирая тонкими ногами, их уже ждал лучший арабский скакун Сяо Чжаня — могучий угольно-черный жеребец по кличке Самум, способный без устали лететь по пескам. Мужчина намеренно оседлал лишь одного коня: брать второго из стойла означало поднять лишний шум среди конюхов и оставить за собой слишком очевидный след. — Запрыгивай, — едва слышным шепотом скомандовал Сяо Чжань, крепко удерживая уздечку взволнованного животного. — И постарайся не звенеть своими браслетами на всю пустыню. Юноша лишь дерзко хмыкнул. Одним легким движением он взлетел в седло, устраиваясь спереди. Сяо Чжань тяжело вздохнул, собирая волю в кулак, и устроился следом, садясь вплотную сзади. Купец потянулся вперед, перехватывая кожаные поводья, и его сильные руки замкнулись надежным кольцом, практически прижимая спину Ибо к его собственной груди. Самум сорвался с места, бесшумно вылетая из открытых задних ворот Рабата прямо в бескрайнее, залитое лунным светом море песка. Пустыня ночью казалась живым, мистическим существом. Огромная полная луна висела прямо над головой, отливая холодным серебром и превращая бескрайние песчаные барханы в застывшие волны безмолвного океана. Редкий резкий ветер гнал по гребням дюн легкую пыль, которая искрилась в лунных лучах, словно алмазная крошка. Температура стремительно падала, и прохладный ночной воздух приятно обжигал легкие после дневного удушающего зноя. Эта ночная скачка превратилась для обоих в изощренную пытку. Конь летел размашистым галопом, и при каждом мощном толчке Ибо неизбежно, плотно прижимался крепкой спиной к горячему телу своего хозяина. Сяо Чжань чувствовал каждое его движение, каждое ровное дыхание. Множественные золотые браслеты на руках и щиколотках юноши мелодично, тонко звенели в такт бегу Самума, смешиваясь со свистом ветра. Ибо ехал молча, слегка закинув голову назад и подставляя лицо лунному свету. Он прекрасно ощущал, как тяжело и загнанно дышит ему в затылок этот строгий эфенди, и как сильно сжимаются его пальцы на поводьях при каждом вынужденном тесном контакте в седле. Шелковистый черный хвост волос Ибо от ветра то и дело мазал по лицу купца, принося с собой тонкий аромат миндального масла и заставляя огонь под кожей мужчины вспыхивать с новой, разрушительной силой. Самум уверенно нес их вперед, оставляя далеко позади Рабат и огни Караван-сарая. Серебряные дюны плавно сменялись суровыми, темными силуэтами предгорных скал, которые в ночной темноте выглядели как спящие великаны. Дорога уходила всё дальше на север, вглубь неизведанных земель, увлекая двух всадников вглубь их общего, скрытого от всего мира секрета. Самум наконец замедлил шаг, лениво переходя на шаг и сворачивая с песчаного тракта в узкое, едва заметное ущелье между высокими утесами. Воздух вокруг мгновенно изменился: сухость пустыни уступила место упоительной прохладе и свежести горного источника. Перед взором Ван Ибо открылся скрытый от всего остального мира цветущий оазис. В самом его центре, окруженная тенистым садом из диких гранатовых деревьев и раскидистых пальм, высилась небольшая вилла из белого тесаного камня. Юноша ловко спрыгнул на землю и замер, с искренним любопытством оглядываясь по сторонам и вдыхая незнакомые ароматы цветущих бутонов. Сяо Чжань медленно спустился с седла следом, удерживая Самума за узду, и повел гостя внутрь дома. Купец лично показал ему немногочисленные прохладные комнаты, уединенную опочивальню со стеллажами для книг и просторную главную залу, в центре которой высилась резная каменная жаровня, готовая согреть зимние ночи. Здесь не было роскошного городского лоска, но каждая деталь кушка дышала абсолютным, надежным покоем. Ибо молча следовал за хозяином, касаясь пальцами белых стен — парень явно оценивал безопасность своего нового убежища. — Располагайся, — негромко, хриплым от долгого молчания голосом произнес Сяо Чжань, останавливаясь у самого порога виллы перед выходом наружу. На фоне бледнеющего предрассветного неба его лицо казалось строгим. — В кладовых есть запасы фиников, сушеного мяса и чистой воды. Уже сегодня, как я и говорил, мне придется вернуться во дворец. Так что осмотрись здесь и составь мне список. Ван Ибо медленно повернулся к нему, лениво опершись о косяк двери. Шелка на его теле тускло светились в сумерках уходящей ночи. Он уже открыл было рот, собираясь в своей привычной манере съехидничать, но ничего произнести не успел. Сяо Чжань, потеряв контроль над бушующим внутри пожаром, резко шагнул вперед, сокращая расстояние между ними. Его пальцы мягко, но властно перехватили чужой затылок, и купец отчаянно, голодно прижался своими губами к губам Ибо, буквально сцеловывая его встречный выдох. Этот поцелуй не был похож на их дуэль в паланкине — в нем плыла горькая, ревнивая и пугающая нежность мужчины, который оставляет свое главное сокровище под замком и вынужден уезжать прочь. Ибо на секунду замер от неожиданности, а затем шумно вздохнул прямо ему в губы, позволяя золоту на запястьях тихо звякнуть на чужих плечах. Когда мужчина внезапно отстранился, его глаза в предрассветном полумраке сверкнули опасным блеском. Он не произнес ни слова, а просто резко развернулся, одним точным движением взлетел в седло Самума и пустил верного коня в галоп, растворяясь в утреннем тумане ущелья. Ван Ибо так и остался стоять на каменном пороге виллы. На его припухших губах играла странная, задумчивая улыбка. Он молча, не шевелясь, долго смотрел вглубь пустыни — туда, где между песчаных барханов стремительно исчезала спина уезжающего всадника. Раннее утро застало Сяо Чжаня на просторной каменной галерее второго этажа загородного Рабата. Загнанный и покрытый мыльной пеной после бешеной скачки Самум уже мирно отдыхал в стойле, а его хозяин так и не смог сомкнуть глаз. Солнце лениво поднималось над бескрайними песчаными барханами, окрашивая глинобитные стены форпоста в ровный золотистый цвет и высушивая ночную росу на каменных плитах двора. Эфенди медленно пил остывший гранатовый шербет, глядя на то, как у колодца просыпаются погонщики и слуги, но его мысли упрямо возвращались в уединенный белокаменный кушк, спрятанный между скал оазиса. Набатом в ушах до сих пор звенел едкий смех Ван Ибо, а губы жгло воспоминание о предрассветном прощании. Прагматичный купец прекрасно осознавал, что теперь не сможет подолгу задерживаться в своем городском дворце — его будет тянуть обратно в оазис, к этому знойному воину, который околдовал его, словно пустынный гуль. Но как обосновать эти постоянные, длительные отъезды матушке? Умм Аиша обладала цепким умом и железной хваткой. Если она прознает, что единственный сын потерял покой, то насядет на него с тройной силой, стремясь вызнать имя таинственной избранницы, чтобы поскорее сосватать её в род. Но никакой избранницы не существовало. Был лишь строптивый страж в шелках цвета парного молока, чье имя мужчина обязан был держать в строжайшей тайне от всего подлунного мира. Интуиция, кормившая торговый дом Сяо годами, быстро подкинула верное решение. Матушке он скажет, что на дальних северных складах Рабата возникли серьезные проблемы с логистикой. Заявит, что индийские поставщики задерживают караваны с редкими специями и синим шелком, а на торговых трактах появились пустынные разбойники. Для прагматичной Умм Аиши, которая пеклась о преумножении семейных динаров, личный, дотошный контроль сына над безопасностью грузов станет идеальным, неопровержимым предлогом. Под видом ночных проверок форпоста и аудита векселей Сяо Чжань сможет беспрепятственно сбегать в уединенный оазис так часто, как только пожелает. Внизу, во внутреннем дворе, зашумели метлы слуг, заскрипели колеса первых повозок, отправляющихся в город, и Рабат окончательно ожил, наполняясь запахом обжаренного кофе и дорожной пыли. Сяо Чжань вздохнул, ставя пустую серебряную чашу на столик, и резким движением расправил полы своего дамасского кафтана. План был готов. Торговый дом требовал его присутствия, паланкин был запряжен, и купцу пора было возвращаться в город, чтобы разыграть эту партию до конца, пока его драгоценный каракал обживает свое новое тайное гнездо