Благословенная кровь

Однако план Фарида дал трещину из-за чистой случайности. Пока шпион перегонял лодку по морю, мимо заброшенной скальной расщелины проходил местный нищий мальчишка, собиравший хворост для костра. Детский, любопытный взгляд моментально засек странную картину: в темноте пещеры у коня лежал неподвижный, молодой воин в молочных одеждах, чьи руки были грубо связаны веревками. Мальчик сразу сообразил, что здесь творится какое-то нечистое дело, и в страхе бросился бежать обратно к городским воротам. Время на часах неумолимо близилось к глубокой ночи, когда этот перепуганный мальчишка наткнулся на рыночной площади на Сяо Чжаня. Купец, чье лицо отчаяние уже превратило в бледную маску, в очередной раз хрипло опрашивал ночных разносчиков шербета: — Никто из вас не видел всадника, везущего бесчувственного человека в белых шелках?! — О, великий эфенди! Я видел! Я знаю, где он! — подбежал к коню мужчины мальчишка, дергая Самума за поводья и указывая пальцем в сторону восточных скал. — Там, в заброшенной расщелине у самого дикого берега, спрятана лошадь и связанный красивый воин! Он спит мертвым сном, а черная тень стережет его! Сяо Чжань от этих слов буквально переродился. Купец, взмахнув плетью, пустил Самума во весь опор к восточным скалам, увлекая за собой всю грозную кавалерию, готовый выгрызть своего стража из лап портовой тьмы. Конный отряд гвардейцев Рабата во главе с Сяо Чжанем ворвался в расщелину восточных скал подобно яростному ночному вихрю. Копыта коней с глухим стуком высекали искры из базальтовых валунов, а багровое пламя факелов испуганно металось по тёмным каменным сводам. Однако, едва купец соскочил с Самума, ворвавшись в глубину пещеры с обнажённым кинжалом в руке, его сердце пропустило удар. В заброшенном логове было пусто. Ни коня Фарида, ни связанного Ван Ибо здесь уже не было — лишь примятая сухая трава, обрывки дикого кустарника и свежие, глубокие следы копыт на влажном песке красноречиво свидетельствовали о том, что похититель ушёл совсем недавно. Сяо Чжань прерывисто задышал, чувствуя, как мир вокруг покрывается удушливой парализующей темнотой. Время было безжалостно упущено, а в сгущающихся ночных сумерках искать всадника среди бескрайних дюн было безумием. В этот момент вперёд шагнул умудрённый походным опытом начальник охраны. Он зорко осмотрел пустую расщелину, перевёл взгляд на шумящую в паре сотен ярдов морскую гладь и выдал спасительную догадку: — Слушай меня, эфенди! Этот вор — чертовски умный. Будь я на его месте - ни за что не поехал с бесчувственным пленником через сухопутные заставы, где нас ищет каждый патруль. Единственный надёжный способ тайно вывезти человека из султаната прямо сейчас — это морской путь. Этот сукин сын наверняка заранее нанял или угнал быстроходную рыбацкую лодку-доу, перегнал её из городской гавани и привязал к берегу где-то здесь, в абсолютно безлюдном месте. Нужно прочесать всю береговую линию. Сумасшедшая скачка конного отряда вдоль морского побережья проходила под аккомпанемент шума ночных волн. Кони летели во весь опор по мокрому песку, утопая копытами в белой пене прибоя. И их ярость окупилась сторицей. Спустя полмили безумной гонки, багровый свет факелов выхватил из прибрежной тьмы силуэт покачивающейся на волнах деревянной лодки-доу, привязанной к массивному валуну. Прямо в воде, по колено в бурлящей пене, Фарид уже затаскивал связанное тело Ван Ибо через деревянный борт судна. Юноша по-прежнему спал мёртвым сном под действием сонной травы. Сяо Чжань, завидев эту картину, окончательно потерял человеческий облик от бушующего внутри страха. Он на полном ходу осадил Самума прямо в волны, сорвался с седла и с диким криком бросился вперёд, рассекая воду своим походным кинжалом. — Назад! Всем оставаться на местах! — рявкнул Сяо Чжань подбегающим гвардейцам, выставляя руку и запрещая своей охране вмешиваться. — Эта тварь сдохнет от моей руки. Охрана застыла на влажном песке плотным, молчаливым полукольцом, поднимая факелы вверх и освещая поле боя багровым зловещим сиянием. Фарид, застигнутый врасплох, вынужден был бросить свою ношу. Наемник с тихим проклятием выхватил из-за пояса длинный изогнутый клинок и шагнул навстречу купцу прямо в бурлящую морскую пену. Сталь встретилась со сталью со звонким, режущим скрежетом. Сяо Чжань атаковал один на один посреди бушующего прибоя, ведомый слепой яростью за своего мужчину, и этот смертоносный поединок в свете луны обещал стать для матушкиного шпиона последним мгновением в его жизни. Ночной прибой ревел, словно разъярённый зверь, обрушивая на берег тяжёлые, пенистые валы. Багровое пламя факелов зловеще дрожало, выхватывая из темноты двух мужчин, сошедшихся в смертельной дуэли прямо посреди бурлящей воды. Фарид атаковал с точностью мастера. Его длинный изогнутый клинок свистел в полумраке, описывая идеальные дуги, но Сяо Чжань, ведомый слепой яростью, упрямо шёл напролом. Солёная морская вода доходила мужчинам до колен, сковывая движения и превращая каждое смещение в пытку. Мокрый прибрежный песок под сапогами непрерывно уходил из-под ног, заставляя мужчин то и дело терять равновесие и увязать в зыбкой береговой каше при каждом мощном выпаде. Намокшая ткань кафтана Сяо Чжаня налилась весом, облепляя тело, но ярость давала ему силы, способные сокрушить любые преграды. Фарид сделал резкий, обманный выпад снизу, надеясь распороть живот противника, но мужчина молниеносно увернулся, пропуская лезвие в дюйме от бедра, и нанёс встречный, удар эфесом кинжала прямо в лицо наемника. Фарид покачнулся, захлебнувшись набежавшей прибойной волной, и в эту же секунду его сапоги глубоко увязли в песчаном наносе под водой. Сяо Чжань не упустил этот единственный, удачный шанс. Проявив прыть, он рванулся вперёд, преодолевая сопротивление воды, перехватил вооружённую руку Фарида и со всей силы вогнал походный кинжал шпиону по самую рукоять ровно под ключицу. Фарид судорожно дёрнулся, его глаза остекленели, а изо рта на мокрую одежду толчком хлынула тёмная кровь. Тяжёлый клинок наемника с всплеском исчез в набегающей пене, а тело убийцы безвольно повалилось прямо в наступающие прибойные волны, которые мгновенно проглотили его. Тяжело дыша, купец смахнул с лица ледяные морские брызги и, не обращая внимания на застывшую в безмолвном восхищении охрану, бросился к покачивающейся деревянной лодке. Мужчина перемахнул через борт и бережно подхватил на руки бесчувственное тело Ван Ибо. Юноша по-прежнему спал глубоким сном, а его голова бессильно покоилась на широком плече хозяина. Сяо Чжань совершенно не помнил, как именно они с отрядом охраны вернулись обратно в загородный дворец Маската. Весь этот путь в ночи слился для него в сплошное, смазанное багровое марево. Всё, что по-настоящему заботило и пугало купца — это бледный, недвижимый юноша, который тихо и тяжело посапывал у него на руках, укутанный в мокрый плащ. Дворцовый лекарь султана осмотрел юношу сразу по прибытии в покои риада и незамедлительно вынес вердикт: — Это пагубное действие ядовитого корня аль-ланса, Сяо Чжань-эфенди. Разум твоего стража скован глубокой сонной пеленой, но крепкое сердце постепенно выведет токсин из крови. Ему необходим абсолютный покой на пару суток, обильное питье, легкая, совершенно не жирная и не сладкая пища. Лишь затем можно начинать с небольших физических упражнений. В обратный караванный путь через пустыню вам можно будет отправиться не раньше, чем через три дня, и то — под бдительным присмотром лекаря. Когда Ван Ибо наконец-то начал медленно приходить в себя, на дворе стояла глухая ночь. Первое, что почувствовал юноша — это невыносимая жара от чужих, крепких объятий, сковавших его тело. В его голове до сих пор стоял глухой гул, а во рту пересохло. Скосив глаза в темноте опочивальни, Ибо увидел знакомую смоляную макушку прямо возле своего лица. Сяо Чжань, изнуренный ночной погоней и битвой в прибое, снова распластался всем телом у него на груди, упрямо не желая отпускать своего стража ни на дюйм даже во сне. Ибо с глубоким облегчением вздохнул. Раз его купец находится здесь, в безопасности риада, значит, все былые опасности миновали. Последнее, что он отчетливо помнил — это то, как он, утомленный погрузкой сундуков на складах, принял бурдюк с водой из рук погонщика, а затем мир вокруг поглотила темнота. Почувствовав, как кожу лица неприятно стягивает от засохшей морской соли, Ибо решил, что ему жизненно необходимо тихо выбраться из постели, сходить в туалет и хотя бы умыться прохладной водой. Однако стоило ему сделать лишь одно осторожное движение, пытаясь аккуратно выскользнуть из-под тяжелого тела, как Ван Ибо в ту же секунду был смят в чужих объятиях с еще более яростной силой. Кольцо чужих рук затянулось на его талии железным замком. — Лежи, хабиби... Куда ты опять пошел? — сонно пробормотал Сяо Чжань, утыкаясь носом куда-то в ключицу юноши. Ван Ибо негромко хохотнул от такой неожиданной хватки. От этого короткого звука купец в постели тут же судорожно дернулся, мгновенно сбрасывая остатки сна, и рывком поднял голову вверх. В полумраке комнаты его огромные глаза встретились с пронзительным взглядом стража. — Ибо?.. Сердце мое! Ты наконец-то очнулся! — мужчина смотрел на лицо напротив неверящим взглядом. Его ладонь, мелко дрожа, поднялась вверх, бережно и нежно поглаживая юношу по щеке, словно проверяя, не является ли этот момент очередным обманчивым мороком пустынного джинна. — Я так испугался, любовь моя... — внезапно признался Сяо Чжань, теряя всю свою напускную гордость и утыкаясь лбом прямо в скулу Ибо, пряча влажные глаза. — О Аллах, я так безумно испугался, что потерял тебя навсегда на том проклятом берегу... — Ну что ты, душа моя? — Ван Ибо ласково принялся поглаживать широкую спину Сяо Чжаня, пока тот рвано дышал ему прямо в шею, согревая кожу своим горячим дыханием. — Я здесь. Жив. Твоя тень вернулась в твое ложе, купец. Последующие трое суток в дворцовом риаде Маската превратились для Ван Ибо в изощрённую, хоть и безумно сладкую пытку. Сяо Чжань, переживший смертельный ужас на безлюдном портовом берегу, включил режим настолько удушающей и неутомимой заботы, что буквально не отходил от постели своего воина ни на шаг. Купец, коршуном летая над постелью, заставлял Ибо выпивать литры воды, кормил его с ложечки лёгкими пресными бульонами, которые варили султанские повара, и хмурился на каждый тяжёлый вздох. Стоило юноше попытаться хотя бы потянуться за мечом или размять затекшие мышцы, как мужчина тут же непреклонно прижимал его плечи обратно к шёлковым подушкам, требуя соблюдать рекомендации лекаря. Наглый каракал от этого ласкового плена уморительно ворчал и выл в потолок, ласково обзывая своего любимого деспотичным хозяином, но внутренне плавился от этой концентрированной, чистой любви. Лишь на рассвете четвёртого дня Ван Ибо, собрав в кулак всё своё красноречие, смог наконец-то уговорить Сяо Чжаня выступить в путь. Молодой организм полностью переборол остатки сонного токсина, а метеоритный наруч Симурга на предплечье снова налился ровной, привычной силой звёздного железа. Караван дома Сяо снялся с базальтового привала Маската под покровом утренней прохлады. Повозки были до самого верха нагружены оманским жемчугом, редчайшим ладаном и благовониями, которые купец выторговал с двойной выгодой для семейного бюджета. Обратное трехнедельное путешествие через каменистое плато Джебель и Белые дюны Чёрной пустыни пролетело для мужчин словно один затянувшийся, монотонный день. Охрана Рабата двигалась плотным, грозным строем, бдительно карая любые попытки шпионажа, а старый лекарь из числа погонщиков непрерывно следил за самочувствием Ибо на коротких полуденных привалах. На исходе двадцатого дня изнурительного обратного марша караван дома Сяо под покровом густых вечерних сумерек наконец-то тяжело замер у массивных деревянных ворот Рабата. Огромный загородный форпост мгновенно наполнился привычным, но усталым гомоном: погонщики Рабата споро разгружали изнурённых верблюдов, приказчики бережно проверяли целостность кожаных сундуков с элитным оманским жемчугом и ладаном, а нанятая стража выставляла ночные дозоры по периметру. Сяо Чжань и Ван Ибо, не привлекая внимания уставших слуг и основной массы караванщиков, тайно отделились от колонны. Оставив Самума и Алмаза под надёжным присмотром начальника охраны, они пешком, укутавшись в длинные походные плащи, незаметно пробрались на самую каменистую окраину Караван-сарая. Через подставных лиц из числа верных охранников он за баснословное золото тайно нанял на несколько дней небольшой, изолированный дом с закрытым внутренним двориком, чей хозяин умел держать язык за зубами и никогда не задавал лишних вопросов. Внутри пустого дома царила прохладная, уединённая тишина. Тусклый свет одинокой масляной лампы едва разгонял густые тени по углам скромной комнаты, где на полу был расстелен лишь простой шерстяной ковёр. Ван Ибо медленно сорвал с лица тёмно-синий шёлк надоевшего литама, хмуро оглядывая их временное прибежище, а затем плавно, с кошачьей грацией повернулся к своему эфенди. Юноша бережно перехватил сильные руки купца, заглядывая в самую глубь его уставших глаз, и золото на его запястье негромко звякнуло в тишине. — Ты действительно уверен, свет очей моих, что твоя почтенная матушка не сможет дотянуться досюда своими длинными руками? — негромко, бархатным шёпотом спросил Ибо, и в его пронзительном взгляде скользнула затаённая тревога за их общую судьбу. — Умм Аиша коварна. Если её ищейки прознают, что я выжил в Маскате и нахожусь в черте города, она не пожалеет ещё сотни золотых динаров, чтобы завершить начатое. Сяо Чжань ласково сжал ладони своего стража в ответ, мягко притягивая его ближе к своей груди. — Здесь ты в абсолютной безопасности, Ибо, — глухим тоном ответил мужчина, нежно оглаживая пальцами скулу воина. — У ворот этого дома дежурят трое моих самых верных людей, которые подчиняются только моему слову. Мне необходимо вернуться домой, чтобы лично оценить всю обстановку, творящуюся внутри дворца. Я должен понять, какие ловушки она приготовила, чтобы мы чётко знали, как нам действовать дальше. Купец бережно уткнулся носом в чёрные, пахнущие дорожной пылью волосы Ибо, оставляя на его лбу долгий поцелуй, наполненный сдерживаемой нежностью. — Наше вынужденное расставание — это ненадолго, душа моя, — тихо, но твёрдо пообещал Сяо Чжань, отстраняясь и оправляя полы своего кафтана. — Я оставлю серебряное Око Сулеймана под твоей охраной. Городской дворец дома Сяо встретил своего хозяина почти умиротворяющей тишиной. Рассветные лучи солнца едва коснулись прохладных мраморных галерей и узорчатых резных арок харемлика, когда Сяо Чжань тяжелым шагом переступил порог родных пенат. После трехнедельного изнурительного марша по Белым дюнам и Гиблым Солончакам купец выглядел уставшим и измученным. Его походные одежды пропотели, пропитались едкой соляной пылью, а полы плаща пахли дорожным дымом и верным Самумом. Во дворце царил сонный покой. Слуги беззвучно перемещались по дальним коридорам, боясь нарушить утренний сон госпожи, и никто не бросился встречать вернувшегося господина с криками. Обстановка казалась мирной, но Сяо Чжань прекрасно понимал — это затишье перед бурей. Не привлекая лишнего внимания, он прямиком направился в свои личные покои, расположенные в восточном крыле особняка. Ему жизненно необходимо было сначала смыть с себя эту въевшуюся колючую грязь, сменить запыленные дорожные одежды и привести себя в надлежащий вид, прежде чем предстать перед взором своей деспотичной матушки. Мужчина с наслаждением погрузился в прохладную воду мраморной купели, смывая усталость, а затем облачился в чистый кафтан из светлого дамаста, возвращая себе привычное лицо сурового главы торгового дома. Едва он закончил поправлять пояс у зеркала, как в резную дверь покоев робко постучали. На пороге показался молодой домашний слуга, который почтительно склонил голову перед хозяином, пряча глаза: — С возвращением, Сяо Чжань-эфенди. Почтенная валиде Умм Аиша уже извещена о твоем благополучном прибытии. Она ожидает тебя в малой маджлисе и покорнейше просит своего благословенного сына немедленно разделить с ней утренний завтрак. Сяо Чжань лишь коротко кивнул, и слуга споро испарился в коридоре. Мужчина расправил плечи, сделал глубокий вдох и спокойным шагом направился на зов матушки. Он неторопливо вошёл в малую маджлису, и его взгляд сразу наткнулся на Умм Аишу. Матушка, чтоб ей не кашлялось, буквально светилась от триумфа, словно начищенный медный таз. Вся зала была наполнена умиротворяющим ароматом свежей выпечки и крепкого кофе, а сама госпожа, вальяжно восседая на шёлковых подушках, встретила сына приторно-сладкой, благосклонной улыбкой. Она принялась ласково нахваливать его за успешное возвращение, подробно и чинно рассказывать, какие важные городские события произошли в Караван-сарае за время его отсутствия, и ненавязчиво расспрашивать про далёкое путешествие к границам Маската. Сяо Чжань поддерживал эту светскую беседу, лениво отправляя в рот финики и пряча своё напряжение за маской сыновьего почтения. Лишь когда утренний завтрак подошёл к концу, и купец, поднявшись с ковра, собрался вежливо откланяться, чтобы уйти в свои рабочие кабинеты, Умм Аиша нанесла свой главный удар. — Милый мой, благословенный сын, задержись на пару минут, — вкрадчиво, с ядовитой мягкостью начала она, лениво поправляя холёной рукой узорчатый веер. Сяо Чжань замер как вкопанный посреди залы, застыв к ней спиной, и внутри него мгновенно натянулась опасная струна. — До моего слуха дошли вести, что в нашем городе расцвела одна прекрасная молодая девушка из благородного и баснословно богатого купеческого рода, — приторно продолжила матушка, и её глаза сузились. — О, Аллах, она истинная луна! Невероятно красива, скромна, прекрасно обучена манерам и станет идеальной, рачительной хозяйкой в этих стенах. — Матушка, вы опять за своё, — не поворачиваясь, оборвал её Сяо Чжань. Его пальцы сжались в кулаки под широкими рукавами дамасского кафтана. — Я же уже неоднократно говорил вам, чтобы вы никогда не смели лезть в мою личную жизнь. Я сам управляю своей судьбой. — Хабиби, но мать лишь искренне беспокоится о твоём будущем! — капризно, с притворным вздохом произнесла Умм Аиша, заламывая руки. — Столько лет прошло, ты управляешь миллионным торговым домом, а в твоих покоях до сих пор нет ни законной жены, ни даже покорной наложницы! Род Сяо должен иметь наследников! — Матушка! — громко, предупреждающе рыкнул купец. — Сын, не перебивай меня, — деспотичный и властный тон валиде мгновенно прорезал её приторную маску. Женщина гордо вскинула подбородок. — Так уж случилось, что я не стала ждать твоих капризов. Я уже съездила к их главе рода и полностью сговорилась с ними о свадьбе, которая официально пройдёт через две недели. Свитки подписаны визирями, и я уже начала масштабную подготовку к торжеству. Ты женишься, Сяо Чжань, и это моё последнее слово. Вот после этих слов, в которых его прилюдно лишили права выбора, внутри Сяо Чжаня с треском рухнуло всё самообладание. Бешеный пожар ярости затопил его разум. Мужчина резко, взметнув полами светлого кафтана, развернулся к ней лицом. Одним яростным движением руки он смёл со стола на пол всю дорогую посуду — серебряные кофейники, фарфоровые пиалы со сладостями и блюда с грохотом и звоном полетели на мрамор, разлетаясь на куски. Сяо Чжань со всей дури ударил кулаком по деревянной столешнице, заставив Умм Аишу испуганно отшатнуться, и, тяжело дыша, стремительным шагом ушёл прочь из малой маджлисы. Купец буквально вылетел из ворот дворца и, вскочив на коня безумным галопом помчался в сумерках на самую окраину города. Тяжёлая деревянная дверь тайного наёмного дома на окраине Караван-сарая распахнулась с оглушительным ударом. Сяо Чжань буквально влетел внутрь прохладной полутёмной комнаты, тяжело дыша, срывая на ходу воротник светлого дамасского кафтана. В его воспалённых глазах полыхал такая смесь отчаяния и злости, что верная охрана Рабата у ворот испуганно расступилась. — Ибо! Сердце моё! — хриплым голосом выкрикнул купец, теряя остатки самообладания. Ван Ибо, который до этого момента лениво сидел на шерстяном ковре у дорожного сундука, мгновенно сорвался с места и стрелой выбежал в приветственный зал. Юноша с ходу перехватил растрёпанного мужчину в свои крепкие объятия, прижимая к широкой груди и пытаясь унять его крупную дрожь. — Что случилось, Сяо Чжань? — обеспокоенно спросил Ибо, быстро осматривая его на наличие скрытых ран. — Был бой? Почему на тебе буквально лица нет? — Ибо... эта женщина, мать шакалов! — задыхаясь от клокочущей в горле ярости, выдавил из себя мужчина, утыкаясь носом в сильное плечо своего стража. — Она за моей спиной сговорилась со знатным родом о моей свадьбе! И визири уже подписали все официальные свитки! Свадьба через две недели! Ван Ибо от этой новости на секунду замер, а затем ласково подтолкнул Сяо Чжаня вглубь дома, увлекая прочь от входа, налил в серебряную пиалу холодный, освежающий гранатовый шербет и усадил уставшего купца рядом с собой на мягкие подушки ковра, заставляя сделать несколько крупных глотков. — У нас с тобой есть тот самый древний артефакт, Око Сулеймана, который вытаскивает наружу всю скрытую тьму и показывает истинную сущность людей, — после долгой паузы задумчиво произнес Ибо, хмуро всматриваясь в рубиновую глубь своей пиалы. — Нам не нужно воевать со свиткам, эфенди. Нам лишь необходимо сделать так, чтобы все нужные люди — старейшины рода, визири и глава дома аль-Мансур — собрались в одном месте, чтобы прилюдно доказать всю бесчестность твоей матушки перед лицом всей провинции. Сяо Чжань, слушая этот вкрадчивый голос своего мужчины, обессиленно прислонился головой к его плечу. Он расслабленно вздохнул, закрывая глаза и наконец-то чувствуя себя в абсолютной безопасности от всего дворцового ада. — Можно официально собрать верховный совет в связи с такими грандиозными свадебными новостями, — тихо предложил купец, переплетая свои пальцы с пальцами Ибо. — А ты придешь на него вместе с серебряным диском и своим наручем. — Тогда тебе придётся ещё немного потерпеть материнский контроль, хабиби, — пробормотал Ван Ибо, с нежностью целуя уставшего мужчину прямо в макушку и вдыхая родной запах. — Совет собрать получится далеко не сразу. — Мгм... — Сяо Чжань лениво повернул голову, ласково целуя чужие губы и выпивая встречный выдох. — Пара дней точно уйдет на подготовку свитков и созыв старейшин. Всё это время я планирую безвылазно скрываться с тобой здесь. Ван Ибо мягко рассмеялся в самые губы купца, возвращая поцелуи и крепче сжимая его в своих объятиях. — Идея заманчивая, сердце мое, но твою матушку сейчас ни в коем случае нельзя надолго оставлять без присмотра, — ухмыльнулся воин, убирая смоляную прядь со лба эфенди. — А то она там натворит дел. Сяо Чжань вернулся в родной особняк только к глубокому вечеру, когда городские улицы окончательно утонули в густых чернильных сумерках. Поддавшись уговорам Ван Ибо, мужчина заставил себя нацепить маску спокойствия, готовый разыгрывать покорность перед валиде. Однако обстановка внутри дворца изменилась. Пока мужчина укрывался на окраине города, шпионская сеть матушки сработала оперативно: её соглядатаи выследили беглецов, и Умм Аиша, захлебываясь собственным ядовитым гневом, уже знала, что ненавистный воин выжил в Маскате и тайно залёг на окраине. Не дожидаясь возвращения сына, женщина отдала приказ своим людям: найти дом и прирезать мальчишку. Когда Сяо Чжань спустился к ужину, в малой маджлисе вибрировало удушающее напряжение. Умм Аиша сидела на подушках неподвижно, её взгляд, налитый пугающей темнотой, мёртвой хваткой прилип к воротнику светлого дамасского кафтана сына. Стоило мужчине опуститься напротив и слегка повернуть голову, как из-под шёлка ткани на его шее отчетливо показался тёмный, наливающийся багровым цветом след — обжигающий засос, оставленный стражем в порыве страсти. В эту секунду у матушки рассудок окончательно разбился вдребезги, уступая место прогрессирующему безумию. — Нечестивец! Негодный, гнилой сын! Мерзавец, осквернивший имя своего отца! — истошно, срывая голос до хрипа, кричала Умм Аиша, вскакивая на ноги. Её лицо перекосилось от ярости, а холёные пальцы скрючились, подобно когтям гиены. Лавина дикой ругани, проклятий и криков оглушила застывших у дверей слуг. Женщина в слепом припадке принялась крушить всё, до чего могла дотянуться: тяжелые бронзовые блюда с грохотом полетели на мрамор, чаши со сладостями разбивались вдребезги. Внезапно, издав утробный, животный рык, взъерошенная женщина схватила со стола кусок массивной глиняной чаши и со всей силы запустила его прямо в лицо Сяо Чжаню. Тяжёлый предмет рассёк купцу левую щеку, и тонкая струйка алой крови мгновенно потекла по его бледному подбородку, пачкая воротник кафтана. Сяо Чжань даже не шелохнулся, лишь его глаза сузились. А Умм Аиша, заметив кровь, вдруг замерла. Её взъерошенные седые волосы растрепались, в диких глазах заплясал зловещий огонь, а губы растянулись в жуткой, ехидной ухмылке шизофреника. — Ты думаешь, что спас его?! Думаешь, спрятал в щели, как крысу?! — безумно, заходясь в хриплом хохоте, захлебывалась она, качаясь из стороны в сторону. — Твой грязный мальчишка мертв! МЕРТВ! МЕРТВ! Я убила его! Своими руками стерла в порошок! АХАХАХА! МЕРТВ! Я послала туда целую сотню своих преданных псов, они прямо сейчас вырезают его сердце! Он мертв, Сяо Чжань! Мужчина побледнел до синевы, чувствуя, как внутри всё покрывается удушливой парализующей коркой льда. Видеть этот страшный припадок шизофрении было невыносимо. Терпеть этот бенефис дальше было смертельно опасно для всех. — Охрана! Лекаря сюда, немедленно! — громко приказал Сяо Чжань, поднимаясь во весь рост. В залу с топотом ворвались гвардейцы во главе со старым лекарем. Мужчина тут же приказал скрутить валиде, влить ей успокоительное и запереть в её собственных покоях под охрану, чтобы она не смогла сделать ни шагу наружу. В ту же секунду под сводами маджлисы начался яростный, тяжелый бой между безумной матушкой и стражниками. Умм Аиша отбивалась со сверхъестественной, нечеловеческой силой, которая часто просыпается у шизофреников в моменты припадков: она кусалась, рвала наемников ногтями, с легкостью раскидывая взрослых крепких мужчин в стороны. Старый лекарь никак не мог подобраться к её лицу, чтобы влить успокоительную жидкость в рот среди этого суматошного хаоса. С огромным трудом, навалившись всем скопом и заломив ей руки, гвардейцы зафиксировали её голову, и лекарь наконец-то силой залил настойку ей в горло. Спустя минуту Умм Аиша бессильно обмякла, её веки закрылись, и она тяжело заснула. — Контролировать её дыхание, — скомандовал Сяо Чжань, утирая кровь со щеки. — Впредь добавлять это успокоительное в её еду и питье ежедневно, чтобы не было малейших повторов этого безумия. Купец, хоть и был внутренне уверен в несокрушимой силе Ибо и своих людей, не мог оставаться во дворце ни секунды. Сердце выло от тревоги. Сорвавшись с места, Сяо Чжань вылетел из ворот дворца, оседлал черного Самума и галопом помчался сквозь ночную темноту обратно к заброшенной окраине города, моля всех богов пустыни, чтобы его каракал успел принять этот удар лицом к лицу. Когда Сяо Чжань наконец-то ворвался на каменистый двор тайного дома, всё кровавое действие было уже полностью окончено. В воздухе ещё витал удушливый запах свежей крови, но ночная тишина оставалась нерушимой. Три верных охранника, рассредоточившись у глинобитной стены, вытирали кусками ветоши окровавленные лезвия своих тяжёлых сабель. Попытка матушкиного набега захлебнулась в собственной крови за считанные минуты. Ван Ибо неподвижно стоял прямо в тёмном проёме входных дверей. Его одежды были безупречно чисты, а на губах играла привычная, кривая насмешливая ухмылка. — Я ведь был абсолютно прав, мой господин? — негромко произнёс юноша, едва Сяо Чжань спрыгнул с коня. — Ваша почтенная матушка привыкла действовать на опережение? Её преданные псы не заставили себя долго ждать. — Эта женщина на некоторое время полностью обезврежена, — глухо выдохнул Сяо Чжань. Мужчина быстрыми глазами пробежался по крепкому телу Ибо, проверяя его на наличие малейших ран или порезов. Убедившись, что страж невредим, купец устало прижал ладонь к своей рассечённой щеке, откуда всё ещё сочилась кровь. — Она окончательно сошла с ума в своём припадке. Нам пришлось силой усыпить её лечебной настойкой и запереть в покоях под тройной замок. Они медленно прошли внутрь прохладного уединённого дома, отсекая ночные шорохи Караван-сарая тяжёлым деревянным затвором. Сяо Чжань, растеряв последние силы после этого сумасшедшего дня, устало опустился на мягкие подушки ковра. — Я больше не хочу возвращаться в те стены, Ибо... — в полном отчаянии простонал купец, судорожно потирая руками бледное лицо и утыкаясь лбом в колени воина. — Ощущаю себя в родном дворце как в казематах самого страшного зиндана. Там всё пропитано ложью и паранойей. Моё сердце находится только здесь, рядом с тобой. Ван Ибо ничего не ответил на это излияние души. Он лишь плавно, с кошачьей грацией уселся на ковёр рядом, нежно укутывая уставшего, израненного мужчину в свои надёжные объятия. Юноша прижал Сяо Чжаня к своей груди и принялся тихо покачивать его из стороны в сторону, умиротворяя бушующий внутри купца пожар. — Надо ещё совсем немного потерпеть, хабиби, — едва слышно, ласково пробормотал Ибо, с нежностью целуя мужчину прямо в макушку. Тёплый южный вечер за окнами медленно перетекал в уютную и хрустально чистую ночь. В полумраке пустой комнаты, согреваемой лишь ленивым дыханием двух мужчин, весь дворцовый кошмар казался далёким и нереальным. Сяо Чжань влетел во внутренний двор родного особняка на рассвете, когда первые бледные лучи солнца едва окрасили верхушки пальм в оранжевые тона. Дворец его встретил его небывалым переполохом. Слуги испуганными тенями метались по мраморным галереям, шурша одеждами, а у самых ступеней парадного входа на коленях, утыкаясь лбами прямо в холодный камень, стояли двое стражников Рабата и старый дворцовый лекарь. Их руки мелко дрожали от страха перед неминуемой жестокой карой. — Пощади, Сяо Чжань-эфенди! Не вели казнить! Аллах свидетель, мы не смыкали глаз! — перебивая друг друга, запричитали гвардейцы, едва купец тяжело спрыгнул с седла. Старый лекарь, бледный как погребальный саван, трясущимися пальцами ухватился за полы светлого дамасского кафтана хозяина, едва выдавливая из пересохшего горла страшную правду: — Это чистое безумие, эфенди... Почтенная валиде Умм Аиша глубокой ночью, находясь под действием успокоительной настойки, внезапно встала с постели в лунатическом припадке. Рассудок окончательно покинул её. Она беззвучно миновала стражу, вышла на балкон второго этажа своего харемлика, в слепом помрачении перевалилась через перила и рухнула вниз, прямо на мраморные плиты внутреннего дворика. Шея сломана мгновенно, Сяо Чжань-эфенди... Мы ничего не смогли сделать! Сяо Чжань от этих слов замер на месте каменным изваянием. Внутри мужчины в одну секунду смешался такой дикий коктейль чувств, что он не знал, плакать ему сейчас из-за сыновьего долга или безумно радоваться. Преодолев оцепенение, мужчина вернул лицу маску непреклонного хозяина. Исламские законы погребения джаназа были суровы: тело покойной требовалось предать земле как можно быстрее, строго до захода солнца. — Встаньте с колен, — произнес купец, заставляя лекаря и стражу испуганно затаить дыхание. — Казни не будет, вашей вины в безумии лунатика нет. Но во дворце объявляется строжайший траур. Служанкам немедленно начать ритуальное омывание гусль с камфорой. Несите простой белый кафран из ситца и деревянный тобут, никакого шёлка и золота перед Аллахом. Вызвать муллу к полудню. Мы обязаны похоронить её на родовом кладбище до заката. Шевелитесь! Дворец мгновенно наполнился быстрым шуршанием. Пока слуги готовили поминальный обед и читали молитвы, Сяо Чжань тайно отозвал в сторону начальника охраны и передал ему короткую записку для Ибо: «Ван Ибо, матушка мертва. Ночью она упала с балкона в припадке и сломала шею. Жди меня в риаде, я вернусь к тебе сразу, как только предам её тело земле» Начальник охраны стрелой улетел в восходящий день, унося весть о свободе, а Сяо Чжань остался стоять посреди двора, провожая взглядом уходящую в прошлое эпоху матриархального рабства и готовясь навсегда закрыть эту кровавую страницу своей жизни. Похороны Умм Аиши завершились точно к полудню. Едва над свежей могильной насыпью затихли последние поминальные молитвы муллы, Сяо Чжань, не теряя ни минуты, вернулся во дворец и заперся в своём рабочем кабинете. Настало время отсечь все тянущиеся из прошлого ядовитые нити. Опираясь на детальное письменное свидетельство старого дворцового лекаря, официально подтверждающее прогрессирующее безумие и шизофрению покойной валиде, Сяо Чжань составил официальный ответ главе знатного рода аль-Мансур. В этом письме мужчина объявил о полном и безвозвратном разрыве навязанной помолвки. Ссылаясь на то, что подписи визирей были вытребованы безумной женщиной в момент помутнения рассудка, купец жестко отрезал любые притязания на миллионное приданое, сухо добавив в самом конце, что его собственное сердце отныне навеки занято и закрыто для любых брачных союзов. Отправив гонцов со свитками, Сяо Чжань без капли сожаления оставил пустой дворец на попечение старших приказчиков торгового дома, и перебрался на окраину города — в тот самый уединенный наемный дом к Ван Ибо. Вечером, сидя на ковре в объятиях своего стража, мужчина устало прислонился спиной к груди юноши и тихо, расслабленно выдохнул. — Мне до смерти осточертел этот серый, душный город, Ибо, — негромко, устремив задумчивый взгляд в окно, признался мужчина, пока пальцы воина бережно перебирали его смоляные волосы. — Здесь каждый камень пахнет интригами матушки. Я хочу уехать к морю. Хочу просыпаться под шум прибойных волн и чувствовать соленый ветер на коже. Давай перенесем наше дело и нашу жизнь в султанат Маскат? Правитель города примет нас с королевскими почестями. Ван Ибо в ответ лишь широко улыбнулся, крепче сжимая объятия и целуя любимого в шею. — Твоя тень следует за тобой, Сяо Чжань, — бархатным шепотом ответил он. — Куда бы ты ни направил Самума, мой Алмаз будет скакать рядом. К черту этот город. Едем к морю. Последующие недели превратились для мухайяма дома Сяо в сплошную, масштабную суету, которая полностью захватила все склады и дворы Рабата. Организация великого переезда требовала колоссальных усилий, и Сяо Чжань лично контролировал каждую деталь. Приказчики без устали сновали по коридорам, бережно упаковывая редчайшие семейные ценности, золотые слитки, древние пергаменты и драгоценные товары в массивные деревянные ящики, обшитые плотной кожей от дорожной влаги и песка. Ван Ибо во главе огромного конного отряда преданной гвардии строго следил за безопасностью, проверяя натяжение каждого конопляного каната на походных арбах и лично распределяя тяжелые вьючные седла верблюдов. Они совершили несколько изнурительных, но абсолютно безопасных караванных переходов через каменистые пустоши плато Джебель, постепенно перевозя все свои баснословные миллионные активы и имущество прочь из душного города. Торговые маршруты дома Сяо были ювелирно перестроены под новые портовые склады Омана, а сами мужчины наконец-то обрели свое истинное, благословенное прибежище. На самом побережье океана, в элитном и уединенном квартале Маската, Сяо Чжань выкупил циклопический, белоснежный риад, который больше напоминал величественную морскую крепость. Это роскошное здание было выстроено из гладкого тесаного известняка, ослепительно сияющего под южным солнцем, и было полностью обнесено высокой каменной стеной, надежно скрывающей личную жизнь хозяев от любых назойливых глаз. Главной жемчужиной их нового дома был умопомрачительный, бескрайний вид, открывающийся из огромных узорчатых окон и просторных открытых галерей второго этажа. Дворец стоял у самого края скалистого уступа, и прямо под его массивными стенами с тихим, баюкающим грохотом разбивались тяжелые прибойные валы бескрайнего моря. Сяо Чжань часами мог стоять на широкой террасе, подставив лицо соленому ветру и завороженно наблюдая, как лазурная гладь воды меняет свои оттенки от нежного аквамарина на рассвете до глубокого, чернильного индиго в ночные часы. Внутри риада царила вечная, благословенная прохлада. Прямо посреди просторного центрального дворика, укутанного в густую тень раскидистых финиковых пальм и цветущих олеандров, мерно журчал мраморный фонтан с чистейшей ключевой водой. Полы всех покоев были выложены изысканной мозаикой, по которой было безумно приятно ходить босиком после дневного зноя, а на стенах висели легкие шёлковые гобелены, колышущиеся от непрерывного морского бриза. В самом изолированном и роскошном крыле здания мужчины обустроили свою общую просторную опочивальню. Её широкое ложе, заваленное горой парчовых подушек, располагалось прямо напротив открытого резного балкона, так что каждую ночь они засыпали под ласковый, мерный плеск морских волн и прохладное дыхание прилива. Прошлое было стерто без остатка, ядовитые интриги матушки и душные стены прежнего дворца остались далеко позади. Караван их судьбы обрел свою финальную, тихую гавань, и Сяо Чжань, разделяя с Ван Ибо этот триумфальный въезд в их новое шёлковое гнездо, впервые за долгие годы улыбался по-настоящему свободно, легко и счастливо Спустя полгода независимый султанат Маскат окончательно стал для мужчин их истинным, нерушимым и благословенным раем. Жизнь у океана текла размеренно, мерно и сладко, полностью стерев из памяти удушающий кошмар прежних дворцовых интриг. Поздний вечер лениво опустил на побережье Омана бархатные, багровые сумерки. Огромное солнце почти полностью скрылось за линией горизонта, окрашивая бескрайнюю лазурную гладь воды в глубокие огненные и пурпурные тона, а лёгкий морской бриз приятно остужал нагретую за день мозаику просторного внутреннего двора их белоснежного риада. Вся наёмная охрана бдительно несла дозоры за пределами высоких внешних стен, оставляя мужчин в абсолютном уединении под раскидистыми финиковыми пальмами и цветущими олеандрами. Сяо Чжань расслабленно восседал на мягком шёлковом подиуме у мерно журчащего мраморного фонтана. В его сильных руках находился массивный, выполненный из тёмного благородного дерева, уд — древняя восточная лютня. Мужчина лениво, с нежностью в глазах перебирал струны инструмента, извлекая из глубины деки тягучую, гипнотизирующую мелодию, которая мерно переплеталась со звуками накатывающего на скалы морского прибоя. Всё его существо вибрировало от предвкушения, ведь этот музыкальный аккомпанемент предназначался лишь для одного человека во вселенной. Ван Ибо шагнул в самый центр двора, и багровые лучи заката мгновенно заставили мужчину позабыть о том, как дышать. Юноша полностью отказался от привычных одежд. На его сильных бёдрах покоились лишь открытые, струящиеся шаровары из тончайшего тёмно-синего шёлка харира, чьи глубокие разрезы по бокам при каждом плавном движении обнажали рельефные мышцы ног. Его обнажённый, крепкий золотистый торс и широкие плечи были опутаны тончайшими нитями чистейшего золота, густо усыпанными драгоценными каменьями. Сверкающая шпинель и сапфиры горели первобытным огнём в затухающем свете дня, отражаясь на его мокрой от зноя коже. Под низкий, вибрирующий рокот струн уда Ван Ибо начал свой приватный танец. Он двигался с невероятной, гибкой кошачьей пластикой, плавно перетекая из одного движения в другое. Шёлк шаровар взлетал синей волной при каждом его шаге, обнажая сильные бёдра, а тонкие нити драгоценных камней на груди ритмично звенели, рассыпая снопы искр в лучах заходящего солнца. Юноша медленно прогнулся в пояснице, уводя руки назад, и этот хищный, чувственный изгиб рельефного тела заставил Сяо Чжаня судорожно сглотнуть, едва не сбившись с музыкального ритма. Ибо танцевал со звериной грацией: его движения были то тягучими, словно оманский ладан, то резкими и бритвенно-острыми, как взмах дамасской стали. Он закидывал голову назад, подставляя влажную шею прохладному бризу, и золото на его запястьях вспыхивало багровым пламенем. Это было первобытное торжество соблазна. Каждое смещение бёдер, каждый гибкий поворот торса и шорох шёлка по мозаике буквально выжигали разум Сяо Чжаня до самого основания. Ван Ибо сужал круги с тактической точностью, неумолимо приближаясь к подиуму. Вот он сделал плавный шаг вперёд, и тёмно-синяя ткань его шаровар ласково мазнула по ногам Сяо Чжаня. Юноша опустился на колени прямо перед ним, продолжая мерно покачивать бёдрами в такт затихающей музыке. Его пронзительный тёмный взгляд приковал к себе ослеплённого купца, а грудь, тяжело вздымавшаяся от прерывистого дыхания, переливалась золотыми украшениями. Ибо лениво протянул руку, касаясь пальцами струн уда и обрывая мелодию на самой высокой ноте. — Ну что, эфенди, — вкрадчиво прошептал Ибо прямо в губы застывшего мужчины, и на его лице расцвела ухмылка. — Достаточно ли красив мой танец, чтобы ты наконец-то отбросил эту лютню в сторону и забрал своего стража себе? Внутри просторной, залитой лунным светом опочивальни риада царило уединение. Открытый резной балкон впускал в комнату прохладное дыхание ночного океана, чьи тяжёлые прибойные валы с глухим, мерным рокотом разбивались о базальтовые стены внизу. Ван Ибо увлёк Сяо Чжаня на широкое ложе, заваленное горой шёлковых парчовых подушек, и его тёмные глаза полыхнули огнём. — Мой сладкоголосый соловей, — нежно выдохнул Ибо прямо в губы мужчины, медленно стаскивая с него остатки одежды и покрывая частыми поцелуями обнажавшуюся золотистую кожу. — Мой хабиби. Мой владыка. Мой муж. Сяо Чжань, растеряв последние крупицы своего самообладания, лишь послушно выгибался в сильных руках юноши, полностью позволяя ему вести в этом интимном, чувственном танце тел. Уронив обнаженного мужчину на белоснежные шёлковые простыни, Ибо одним движением скинул с себя тёмно-синие шаровары и навис над мужем. Юноша ласково поднял левую ногу мужчины и начал медленно ласкать его ступню, облизывая чувствительные пальцы и дразняще, бережно покусывая косточку лодыжки, заставляя Сяо Чжаня шумно вздыхать под лунным светом. Тихими, обжигающими поцелуями Ибо поднимался всё выше вдоль голени, добираясь сначала до колена, а затем — до чувствительной внутренней стороны бедра. Аккуратно, едва ощутимо прикусывая зубами кожу, он одновременно сильной ладонью ласкал уже полностью воспрянувшее достоинство мужа. Раскрасневшийся, тяжело дышащий Сяо Чжань судорожно сжимал простыни руками, метался по подушкам и лишь хрипло постанывал, умоляя Ибо поторопиться, иначе он рисковал прямо сейчас сгореть в этой безумной страсти один, так и не дождавшись полного, долгожданного открытия своих врат. Ван Ибо, ухмыльнувшись под покровом темноты, лениво протянул руку к прикроватной тумбочке и взял оттуда изящный глиняный горшочек с ароматным маслом оманского белого ладана и ночной розы. Подхватив пальцами достаточное количество тёплой скользящей массы, он бережно поднёс ладонь к узкому, ещё не разработанному лону мужчины, плавно проникая внутрь сразу двумя пальцами. Сяо Чжаню нравилась эта лёгкая, острая боль, граничащая с наслаждением, но Ибо из-за своей любви к мужу физически не мог переступить через себя и причинить ему хоть каплю лишнего страдания. Поэтому юноша действовал размеренно, не торопясь, методично укрощая и растягивая плотные складки. Зацелованный, разгорячённый Сяо Чжань уже стонал во весь голос на всю опочивальню, в полном беспамятстве умоляя своего стража пошевелиться. Наконец, бережно разведя бёдра мужчины и войдя в него до самого упора, Ван Ибо начал ритмично и мощно двигаться, закинув ноги мужа себе на одно плечо. Юноша безумно любил доводить Сяо Чжаня до самого пика, до грани сокрушительного оргазма, а затем резко прекращать любые движения, замирая в его теле. И так повторялось несколько раз, пока Сяо Чжань, полностью обессилев от этой сладкой пытки, в слезах и рыданиях не принимался умолять пощадить его. И в эту ночь всё случилось ровно так же. Когда мужчина, содрогаясь от рыданий наслаждения, судорожно потянул Ибо за плечи к себе и хрипло зашептал в самые губы: — Хватит... Хватит меня мучить, хабиби! Я сейчас умру от этой сладости... сжалься надо мной... Только тогда Ван Ибо потерял остатки контроля и стал вбиваться в него со всей сокрушительной силой. Громкие, хлёсткие шлепки тел в такт движениям стали отчётливо слышны через открытый балкон даже на безлюдной ночной улице у стен риада. Спустя мгновение Сяо Чжань кончил так ярко и мощно, что его сознание буквально погасло на секунду от невероятной интенсивности ощущений, а глаза закатились. Ван Ибо хватило всего пары глубоких движений, чтобы следом получить долгожданное освобождение внутри своего мужа. Ведь своё самое главное удовольствие юноша получал именно тогда, когда его муж содрогался в оргазме, выкрикивая в темноту его имя.