Благословенная кровь

Поднявшись из удушливых, пахнущих гарью подземелий обратно на просторный внутренний двор форпоста, Сяо Чжань и Ван Ибо мгновенно окунулись в прохладу пустынной ночи. Купец, полностью вернув себе облик строгого и расчетливого хозяина похода, не стал терять ни минуты. Его громкий, властный голос разнесся над рядами уставших погонщиков, прерывая ночную, беспокойную дрему: — Охрана, выставить двойные посты на стенах! Приказчики, поднимайте людей! Под землей найдена чистая вода. Организуйте цепочку слуг, начинайте поднимать ведра наверх и поить животных. Мы задержимся в этих руинах до тех пор, пока каждый верблюд не напьется впрок, а люди не отдохнут как следует после бегства. Объявляю длительную стоянку на остаток ночи, весь завтрашний день и следующую ночь. В мухайяме тут же закипела привычная, мерная и тяжелая работа, лишенная былой паники. Скрипели старые лебедки, слуги без устали таскали кожаные ведра с прохладной ключевой влагой, наполняя походные корыта, а изнуренные верблюды благодарно и глухо ревели, жадно припадая к воде. Караван медленно, но верно возвращался к жизни, залечивая дорожные раны. Погонщики дотошно проверяли целостность увязанных тюков с сирийским шелком, чистили жесткую верблюжью шерсть от соляной пыли и споро перековывали породистых коней охраны. Полноценный красный шатер из дамасского шелка в этой спешке ставить никто не стал — цитадель и так надежно защищала лагерь от остатков свирепого самума. Мужчины расположились на ночлег прямо под открытым небом, устроившись на толстых шерстяных коврах у дотлевающего походного костра в самом центре двора. В условиях, когда вокруг непрерывно циркулировали дозоры охраны и суетились приказчики, целоваться им было совершенно не с руки. Но эта вынужденная дистанция лишь натягивала невидимую струну их страсти до максимума. Ван Ибо, укрыв своего коня, вальяжно опустился на ковер рядом с Сяо Чжанем. Юноша, убедившись, что начальник охраны отвернулся к повозкам, бесшумно и плавно подался вперед. Его сильная, мозолистая ладонь скрылась под полами походного плаща, бережно укладываясь на бедро сидящего мужчины. Ибо медленно, с затаенной нежностью провел пальцами по чужому колену, заставляя сердце Сяо Чжаня пропустить удар, а затем тихо, вкрадчивым шепотом произнес: — Ляг и поспи, мой господин. Ты едва держишься на ногах. Твоя тень будет караулить этот лагерь до рассвета. Юноша отстегнул от своей упряжи тяжелое, обтянутое мягкой кожей дорожное седло и аккуратно подложил его под голову Сяо Чжаня вместо подушки. Купец лишь признательно улыбнулся одними глазами, закрывая веки под бдительным прицелом темных зрачков своего стража. Заботливые поглаживания Ибо и мелодичный, едва слышный звон золотых браслетов на его щиколотках баюкали лучше любых колыбельных. За эти тридцать шесть часов базальтового привала они успели натаскать огромные запасы воды в кожаные бурдюки, полностью восстановить силы людей и дать животным необходимый отдых. На рассвете следующего дня, караван дома Сяо монолитной колонной покинул гостеприимные руины заброшенного форпоста. Животные, отдохнувшие и напоенные прохладной водой, двигались уверенно, а погонщики Рабата весело перекликались хриплыми голосами. Все кожаные походные бурдюки были наполнены. Сяо Чжань на угольно-черном Самуме и Ван Ибо на перламутровом Алмазе возглавили этот марш-бросок, уводя мухайям прочь от базальтовых скал строго на восток. Впереди их ждал долгий, изнурительный путь до Золотых ворот независимого султаната Маскат. — Проводник говорит, что до Маската нам предстоит идти еще добрых шесть дней, — негромко произнес Сяо Чжань, лениво придерживая поводья коня и косясь на своего стража. — Самая опасная часть Гиблых Солончаков осталась позади. Но расслабляться рано. Впереди лежат Белые дюны — бескрайние пустоши с редким, ослепительно-белым песком, который отражает солнце сильнее любого зеркала, а затем — каменистое плато Джебель. Воды у нас впрок, но жара на плато способна высушить даже самого крепкого воина. Ван Ибо, чье лицо снова надёжно скрывал тёмно-синий шёлк литама, лишь хмыкнул. Его рука привычно, лениво покоилась на эфесе тяжелого меча. — Пусть расстилаются хоть Белые дюны, хоть соляная бездна, эфенди, — бархатным шепотом ответил юноша, и золотые браслеты на его запястье мелодично звякнули. — Наш караван выжил под багровым туманом джинна и прорубил путь сквозь логово фаланг. Пять дней верблюжьего хода по белому песку покажутся легкой прогулкой. Меня больше занимает иная загадка. Что за вещицу мы выцарапали из-под брюха мертвой паучьей матки? Сяо Чжань невольно прижал ладонь к груди, сквозь плотный шелк кафтана ощущая тяжелые, холодные контуры артефакта. Находка по-прежнему таила в себе скрытую угрозу. Первые три дня пути по Белым дюнам протекли в монотонном, удушающем ритме. Песок под копытами коней казался жемчужной пудрой, солнце безжалостно слепило глаза, а полуденные привалы-кайлулы слуги проводили, натягивая тенты между тяжело нагруженными повозками. Лишь к вечеру третьего дня, когда караван наконец-то разбил полноценный ночной лагерь на кромке каменистого плато Джебель, приказчики снова установили для хозяина огромный походный шатер из красного шёлка. Оказавшись в уединении у раскаленных углей жаровни, мужчины наконец-то смогли закрыть войлочный полог от посторонних глаз охраны. Сяо Чжань неторопливо извлек из внутреннего кармана массивный серебряный диск, инкрустированный потемневшими от времени рунами. Предмет весил прилично, а в его самом центре тускло, блекло мерцал крупный зеленоватый камень, напоминающий болотную воду. Они долго крутили и вертели артефакт в руках под багровыми отблесками жаровни, но так и не смогли понять, каково его истинное предназначение и какую силу он в себе таит. Ван Ибо задумчиво провёл пальцем по серебряной вязи, а затем перевёл свой пронзительный взгляд на хмурого купца: — Мы так только головы себе сломаем, эфенди. Сами мы эту загадку сейчас не решим, — хмыкнул юноша, лениво откидываясь на подушки. — Но у нас в караване, среди погонщиков, есть один старый лекарь. Чудной старик, который всю свою жизнь кочевал по самым заброшенным трактам пустыни и знает сотни древних легенд, мифов и запретных артефактов. Я наведаюсь к нему завтра и расспрошу, чем именно может являться эта зеленоватая медь. А пока — спрячь её подальше от чужих глаз и иди ко мне. Ночь слишком хороша, чтобы тратить её на пустые думы. Ван Ибо, хмыкнув, лениво откинулся на мягкие парчовые подушки, но уже в следующую секунду его темные глаза опасно блеснули в багровом полумраке походного шатра. Он, словно дикий кот, одним гибким, слитным движением перетек прямо на колени своему эфенди, заставляя Сяо Чжаня судорожно сглотнуть. Юноша ласково, но непреклонно повел сильными мозолистыми ладонями по широким плечам мужчины, заглядывая в самую глубь его потемневших зрачков. — Мой дорогой эфенди, готов ли ты наконец-то полностью слиться со мной этой ночью? — обжигающим шепотом произнес Ибо у самых губ Сяо Чжаня, дразняще обводя их кончиком своего горячего языка. — Я безумно соскучился по тебе за эти долгие дни монотонного перехода. — Ты же и так каждую секунду находишься рядом со мной, маленький дьявол, — хрипло, стараясь сохранить остатки самообладания, ответил Сяо Чжань. Он охотно ответил на неторопливые ласки своими собственными — его ладони нежно погладили крепкие бедра Ибо, медленно забираясь под тонкую ткань одежды. — Как ты вообще умудрился соскучиться, если мы едем плечом к плечу под одним солнцем? — Я соскучился по твоим тихим стонам и хриплому бормотанию, сердце мое, — Ибо не спеша начал раздевать мужчину, сантиметр за сантиметром стаскивая с него легкий дамасский кафтан. — По тому, как ты требовательно и яростно выгибаешься мне навстречу, забывая о своей гордости. Как крепко хватаешь меня за плечи в темноте. Моё желание огнем полыхает внутри, стоит мне лишь на миг взглянуть на тебя среди дюн. Утоли мою жажду, душа моя. Слова Ибо окончательно сожгли все барьеры человеческого разума в голове Сяо Чжаня. Глава торгового дома Сяо безвольно капитулировал перед этой хищной настойчивостью своего стража. Медный диск с зеленоватым камнем был позабыт, уступая место дикой и сдерживаемой неделями страсти. Их близость под шёлковым пологом шатра была лишена хрупкости — это была тягучая, глубокая битва тел и душ, где Ван Ибо безраздельно вёл до самого рассвета, полностью подчиняя себе каждый вздох своего господина. Горячая кожа Ибо сияла в багровых отсветах жаровни, его сильные пальцы переплетались с пальцами мужчины, вжимая их в ковер, а хриплые, сорванные стоны Сяо Чжаня эхом отражались от плотного войлока палатки. Тот выгибался навстречу каждому движению своего воина, судорожно сжимая простыни и плавясь от наслаждения, отдавая Ибо всю власть над собой. Пока в глубине Белых дюн Сяо Чжань и Ван Ибо укрывались от ночной прохлады в своём шёлковом шатре, в далёком Караван-сарае разыгрывалась совершенно иная драма. В богато украшенных покоях валиде-харемлика городского дворца Сяо атмосфера была накалена до предела. Почтенная Умм Аиша уже третьи сутки не находила себе места, непрерывно меряя шагами комнату от угла к углу. Дорогой павлиний веер в её пальцах дрожал от едва сдерживаемого гнева, а шёлковый подол парадного платья тяжело шуршал по коврам. Отсутствие каких-либо вестей от Башира, который должен был прислать весточку с почтовым голубем сразу после первой ночёвки каравана, пугало и приводило женщину в ярость. Она не привыкла терять контроль над ситуацией. — Бестолковые рабы... Слепые гиены! — в очередной раз истошно прошипела матушка, не выдержав тишины покоев. Одним резким, яростным движением руки она смахнула со столика из резного кедра драгоценный фарфоровый кувшин с розовой водой. Хрупкий сосуд с оглушительным звоном разлетелся на кучу осколков, заливая персидский ворс ароматной влагой. Тяжело дыша, женщина поняла, что сидеть и ждать больше нельзя. Этот нечестивец слишком прочно засел подле её единственного сына, и медлительность могла стоить Сяо Чжаню жизни и репутации. Вызвав к себе своего самого преданного и опасного наёмника-убийцу — Фарида, Умм Аиша выдала ему тяжелый кошель с золотыми динарами. — Ты отправишься вслед за караваном немедленно, Фарид, — яростным шёпотом приказала госпожа, в упор глядя на недвижимого, закутанного в чёрный плащ мужчину. — Твой конь должен лететь быстрее ветра. Найди Башира, вызнай, почему он молчит, и если этот мальчишка в молочных шелках всё ещё жив — заверши дело сам. Очисти путь моего сына от этой скверны! Фарид лишь безмолвно склонил голову, скрывая шрамированное лицо под капюшоном, и той же ночью тайно покинул Караван-сарай, пустив скакуна во весь опор по северному тракту. Он скакал налегке, обгоняя время. Спустя несколько дней изнурительного, бешеного галопа Фарид наконец-то въехал через Золотые ворота в султанат Басра. Но вместо привычного порядка на загородном форпосте и рыночной площади лазутчик застал небывалый переполох. Весь султанский дворец гудел, словно растревоженный улей. Гвардия эмира в сверкающих доспехах прочесывала постоялые дворы, а сам правитель Басры, по слухам, рвал и метал от ярости, требуя насадить на копье голову беглого купца. Проявляя свои навыки, Фарид незаметно затерялся в толпе местных погонщиков у Караван-сарая и принялся вызнавать историю недавних событий у словоохотливых рыночных торговцев. Картина, которую он восстановил по крупицам, заставила лазутчика расширить глаза от удивления. Оказалось, его молодой господин Сяо Чжань наотрез отказался продавать своего стража султану, из-за чего правитель и попытался тайно прирезать мужчину в риаде, но наткнулся на отпор дамасской стали верного гуляма Сяо Чжаня. Караван Сяо сбежал посреди ночи, прихватив с собой товары. Затаившись на постоялом дворе у самой стены конюшен, Фарид навострил уши, внимательно подслушивая тихие, испуганные разговоры местных проводников-бедуинов, которые обсуждали ночной побег дома Сяо. — Они не пошли по южному тракту, эфенди Сяо слишком умен для этого, — глухо шептал один из стариков в чалме, сверяя что-то по памяти. — Их караван взял опасный курс на восток. Они ушли по заброшенной тропе прямо вглубь Гиблых Солончаков, пробираясь к независимым границам султаната Маскат. Только безумцы сунутся в соляную бездну в это время года. Затаившись в глубокой тени заброшенных купеческих конюшен Басры, Фарид быстро извлек из наплечной сумки узкий клочок плотного пергамента и тонкое камышовое перо. Он быстро нацарапал на бумаге детальный зашифрованный отчет для своей госпожи, подробно изложив всю историю неудавшегося ночного покушения султана Басры и спешного бегства Сяо Чжаня в сторону Гиблых Солончаков. Свернув записку в тугую трубочку, лазутчик привязал её к лапке серого почтового голубя, выросшего на голубятнях Караван-сарая, и плавным взмахом руки выпустил птицу в безоблачное небо пустыни. Почтовому голубю потребовалось добрых двенадцать часов непрерывного полета, чтобы под покровом глубокой ночи опуститься на крышу загородного дворца Сяо. Едва заспанный смотритель передал доставленный шифр в покои валиде-харемлика, тишину ночного особняка разорвал такой утробный крик Умм Аиши, что у всей дежурной стражи по коридорам мурашки побежали по коже. Скверный, деспотичный характер женщины в эту ночь развернулся во всем своем пугающем, разрушительном масштабе. Умм Аиша полностью потеряла контроль над разумом. Вместо того чтобы запереться в спальне, растрепанная, бледная женщина вихрем вылетела в парадную дворцовую галерею, устраивая погром на глазах у замершей от ужаса прислуги. Служанки в панике разбегались по углам, пряча лица, пока госпожа с яростными проклятиями срывала со стен тяжелые парчовые гобелены и бесценные шелковые занавеси, раздирая дорогую ткань холеными руками в клочья. Одним мощным ударом ноги она перевернула резную софру, отправляя в полет золотые курильницы с благовониями, и весь харемлик заполнился удушливым дымом сандала. Стражники на постах вытягивались в струнку, боясь даже вздохнуть, пока женщина металась по залам, словно безумный пустынный демон. В её отравленном материнским ядом мозгу выстроилась своя искаженная логика: — Из-за этой ничтожной твари мой сын пошел против воли султана! — истошно, срывая голос до хрипа, кричала Умм Аиша, швыряя тяжелый бронзовый канделябр прямо в мозаичное панно стены. — Этот нечестивый воин в шелках ослепил моего хабиби, лишил наш род миллионного договора с султаном и обрек семью на великий позор перед всей провинцией! Я не успокоюсь, пока его кровь не смоет это оскорбление! Её яростный террор продолжался до самого рассвета, держа весь дворец в состоянии парализующего страха. Лишь когда первые лучи солнца озарили разгромленную галерею, Умм Аиша прерывисто выдохнула, возвращая себе рассудок. Дрожащими пальцами она начертала Фариду ответ. Из потайной клетки она извлекла ответного голубя — родом из Басры — и, закрепив записку на его лапке, отправила птицу обратно на север. Для Фарида, вынужденного безвыездно просидеть в укрытии конюшен ровно двое суток, ожидание ответа превратилось в пытку. Лишь к исходу второго дня голубь госпожи устало опустился на деревянные шесты. Лазутчик поспешно сорвал свинец печати и углубился в чтение жестких строк: «Позор дома Сяо должен быть смыт кровью, — гласил непреклонный приказ Умм Аиши. — Приказываю тебе немедленно выдвигаться вслед за караваном. Выжди идеальный момент и любой ценой уничтожь этого нечестивого гуляма. В доказательство его смерти ты обязан привезти мне его отрезанную голову». Фарид зловеще ухмыльнулся под маской и, проверив натяжение подпруги, во весь опор пустил своего быстроногого скакуна вскачь по каменистому плато Джебель, устремляясь по следам ничего не подозревающих мужчин. Раннее утро окрасило плотный шёлк походного шатра в мягкие, пастельные тона розоватого золота. Снаружи лагерь только начинал едва заметно просыпаться, а внутри палатки воцарилась тишина, наполненная ленивым теплом дотлевающей жаровни. Сяо Чжань медленно открыл глаза, чувствуя всем телом приятную, глубокую истому после прошедшей бурной ночи. Купец, отлюбленный со всей дикой и сдерживаемой неделями страстью своего воина, лениво повернул голову на подушках. Мужчина затаил дыхание, с замиранием сердца созерцая спящего рядом Ван Ибо. Наглый юноша сейчас казался удивительно беззащитным: его агатовые густые волосы разметались по простыням, пухлые губы были расслаблены, а широкая грудь мерно поднималась в такт глубокому дыханию. Сяо Чжань плавно, едва дыша, протянул ладонь и бережно огладил точеный подбородок юноши, чувствуя, как внутри разливается нежность. Ван Ибо проснулся мгновенно, словно хищник, уловив малейшее движение рядом. Его темные глаза насмешливо сощурились, а на губах тут же расцвела привычная ухмылка. — Что, эфенди, твоя ревность наконец-то прошла? — вкрадчивым шепотом произнес Ибо, по-хозяйски притягивая мужчину за талию обратно к себе и утыкаясь носом в его шею. — Теперь ты видишь, что ни один султан Басры не сможет забрать меня из твоего ложа? — Какой же ты наглец, маленький дьявол, — фыркнул Сяо Чжань, хотя его уши привычно порозовели, а пальцы сами собой запутались в черных прядях воина. Однако долг звал их вперед. По приказу Сяо Чжаня лагерь на кромке плато Джебель был споро свернут. Приказчики торгового дома и нанятая охрана выстроили тяжелые повозки с сирийским шелком и шафраном в плотную колонну. Впереди их ждал изнурительный, монотонный переход вдоль каменистых пустошей плато Джебель прямо к границам независимого султаната Маскат. Пустынный тракт здесь был суров: раскаленный ветер гнал пыль в лицо, солнце нещадно палило спины, а под копытами коней шуршал сухой щебень. Но изнуренные люди и скот, впрок напоенные водой из форпоста, продвигались вперед на хорошей скорости, миля за милей преодолевая раскаленное пространство. Сяо Чжань уверенно держал поводья Самума, зорко всматриваясь в горизонт, когда Ван Ибо плавно пристроил своего скакуна по левую руку от него. Юноша наклонился в седле ближе к купцу, и золото на его щиколотках негромко звякнуло под полами походных одежд. — Я выполнил своё обещание, эфенди, — негромко, хриплым шёпотом заговорил Ибо, косясь на мужчину из-за тёмно-синей ткани литама. — На рассвете, пока лагерь только седлал верблюдов, я тайно переговорил с нашим старым караванным лекарем. Чудной старик долго бледнел и призывал на милость Аллаха, стоило мне лишь в общих чертах описать ему серебряный диск с потемневшими рунами и зеленоватым камнем. Сяо Чжань мгновенно внутренне подобрался, слегка притормаживая коня и внимательно впиваясь взглядом в глаза своего стража. — И что же поведал тебе этот умудрённый опытом старец? — сухо поинтересовался мужчина. — Что за вещь мы вырвали из логова подземных фаланг? — Он назвал этот артефакт «Оком Сулеймана», — Ван Ибо улыбнулся одними глазами, поправляя поводья. — Старинные предания гласят, что этот серебряный диск был отлит мастерами по приказу самого мудрого царя, чтобы обнажать истинную суть вещей. Этот артефакт обладает страшной, пугающей силой — он способен вытаскивать наружу самые тёмные, потаённые стороны человеческой души и показывать истинные желания человека, какими бы скрытыми они ни были. Камень кажется мутным и мёртвым, пока его не коснётся чистая звёздная сталь. Мой наруч Симурга пробудил мантику диска, потому что вещая птица истины является естественным ключом к этой древней магии. Артефакт способен проецировать скрытую тьму человека прямо в воздух, являя миру призрачные, но абсолютно неопровержимые живые картины его истинного нутра. Сяо Чжань на секунду замер в седле, поражённый открывшейся глубиной мистической силы. Его ладонь невольно прижалась к груди, где под плотным шёлком кафтана покоился тяжёлый серебряный круг. На губах купца расцвела ухмылка. Похищенная магия королевы-матки превратилась в их оружие. Шестидневный изнурительный марш вдоль каменистых пустошей плато Джебель остался позади, когда караван дома Сяо наконец-то спустился в цветущую, прохладную долину независимого султаната Маскат. Город предстал перед путниками во всем своем ослепительном южном великолепии: его белоснежные высокие стены, выложенные из гладкого тесаного известняка, гордо высились на фоне лазурного моря, а золотые купола минаретов ярко пылали в лучах заходящего солнца. Изнуренные долгой дорогой по Белым дюнам люди и животные заметно приободрились, предчувствуя скорый отдых. Огромная караванная колонна тяжело замерла у массивных Золотых ворот Маската, где располагался укрепленный таможенный пост султаната. Вокруг мгновенно поднялась суета. Десятки стражников в чеканных доспехах преградили путь повозкам, а к Самуму неторопливым шагом подошел главный смотритель ворот — высокий араб в расшитой золотом чалме и с тяжелыми свитками в руках. — Приветствую тебя на благословенной земле Маската, почтенный таджир, — звучным, церемониальным тоном произнес чиновник, внимательно осматривая растянувшуюся по тракту колонну верблюдов. — Назови свое имя и объяви, с какими намерениями и какими товарами твой караван прибыл к нашим воротам. Сяо Чжань, сохраняя достоинство и маску абсолютного покоя, плавно натянул поводья Самума. Мужчина извлек из седельной сумки тяжелый купеческий патент своего торгового дома, скрепленный сургучными печатями, и передал его смотрителю вместе с небольшим бархатным мешочком, внутри которого лежал редчайший индийский шафран. — Я — Сяо Чжань, глава торгового дома Сяо из Караван-сарая, — ровным, властным голосом объявил купец, и его темный взгляд приковал к себе внимание стражников. — Мы прибыли с миром и привезли для рынков Маската элитный сирийский шелк высшей пробы, редкие специи и драгоценные благовония. Мой договор с султаном Басры расторгнут из-за вероломного нарушения с его стороны, и теперь я ищу встречи с твоим справедливым правителем, чтобы предложить ему право первой покупки этого уникального груза. Передай мое рекомендательное письмо верховному визирю дворца. Смотритель ворот, заглянув в мешочек и прочитав имя на свитках, мгновенно изменился в лице. Упустить караван такого масштаба, который изначально предназначался их вечному торговому конкуренту — Басре, было бы непростительной глупостью. Чиновник почтительно склонил голову и немедленно отправил быстроногого конного гонца во дворец правителя, приказав страже временно разместить повозки на охраняемой площади у стен. Ответ из резиденции прилетел быстрее, чем солнце успело окончательно скрыться за горизонтом. Правитель Маската, извещенный о прибытии богатейшего купца с сокровищами Басры, не стал терять ни минуты. К воротам стремительно вылетела личная султанская гвардия в парадных багровых плащах. Под их торжественным конвоем Сяо Чжань и Ван Ибо проследовали прямиком через весь город в роскошные дворцовые палаты, пока уставший караван отправлялся на разгрузку под надёжной охраной. Пока караван дома Сяо торжественно въезжал под защиту белоснежных стен Маската, на бескрайних просторах Гиблых Солончаков разворачивалась другая история. Фарид, наемник-убийца, продвигался по следу беглецов на пределе сил. Белая соляная корка, растревоженная и вздыбленная недавним утихшим самумом, лопалась под копытами его скакуна с сухим треском. Едкая соляная пыль летела в лицо, забивалась под чёрные полы походного плаща. Охотник был изнурён, его запасы воды в бурдюке подходили к концу, но приказ и кошель с золотом гнали его вперёд без единой остановки. Фарид читал следы каравана как раскрытую книгу, упрямо сокращая расстояние миля за милей. Ему потребовалось долгих три дня непрерывной, безумной скачки, чтобы наконец-то увидеть на горизонте ослепительные очертания Золотых ворот. На исходе третьих суток Фарид, покрытый соляной коркой, пылью и потом, на взмыленном коне тяжело подъехал к массивным крепостным стенам Маската. Его верный скакун едва дышал, хрипя от усталости, но сам лазутчик лишь хищно прищурил глаза. Дружественный и хитрый султан Маската, спавший и видевший, как бы нанести сокрушительный удар экономике своего вечного конкурента Басры, принял Сяо Чжаня с поистине королевскими почестями. За эти три дня приказчики дома Сяо полностью разгрузили всех верблюдов, перетаскав тюки на склады центрального Караван-сарая. Мужчина провёл блестящие торги, выгодно распродав весь товар по двойной цене, заработав гору золотых динаров. Более того, на вырученные средства купец успел приобрести редчайшие ответные товары Маската — элитный глубоководный жемчуг и чистейший оманский ладан для триумфального возвращения на родину. Ван Ибо все эти три дня неотлучно находился рядом со своим эфенди, наслаждаясь заслуженным отдыхом в их новых роскошных дворцовых покоях. Безраздельно властвуя в его ложе по ночам и обмениваясь с Сяо Чжанем тайными, нежными прикосновениями пальцев днём во время приёмов, юноша окончательно расслабился. Тяжёлый метеоритный наруч Симурга на его предплечье мирно затих, не чуя близкой опасности. Позднее утро в дворцовых палатах Маската встретило мужчин ласковыми лучами солнца, пробивающимися сквозь узорчатые резные ставни. Внутри прохладной опочивальни царило умиротворяющее затишье. Сяо Чжань лежал абсолютно расслабленно среди горы шёлковых подушек, чувствуя во всём теле приятную, тягучую истому, и тихо, недовольно ворчал, переводя взгляд на своего стража. — Из-за тебя, несносный демон ночи, я теперь даже пальцем пошевелить не могу, — хрипло, с напускной суровостью пробормотал купец, пока его уши привычно розовели от воспоминаний о прошедшей бурной близости. — У меня ноет буквально каждая мышца, а ведь я сегодня собирался лично отправиться на склады Караван-сарая, чтобы проконтролировать погрузку закупленного жемчуга и ладана в походные сундуки. Приказчики без меня обязательно что-нибудь перепутают. Ван Ибо, который уже успел накинуть свои привычные, лёгкие походные одежды, лишь хмыкнул. Он с кошачьей грацией опустился на край постели, наклонился и нежно поцеловал Сяо Чжаня прямо в губы, обрывая его ворчание. — Отдыхай, сердце моё, — вкрадчиво произнёс юноша, и золотые браслеты на его запястье мелодично звякнули. — Ты заслужил этот покой после жёстких торгов с султаном. Я сам схожу на склады и за всем прослежу. Сяо Чжань лишь благодарно выдохнул, закрывая глаза и укутываясь в мягкое покрывало. На складах вовсю кипела изнуряющая, суматошная работа. Погонщики и разнорабочие шумно перекликались, таская массивные деревянные ящики, пахнущие оманским ладаном, и крепили их канатами к повозкам. Ван Ибо битый час ходил между арбами, лично проверяя надёжность каждого узла. Ближе к полудню, когда удушающий зной достиг своего пика, юноша заметно утомлённо присел на плоский валун у края конюшен, шумно переводя дыхание. Именно этот момент и подкараулил Фарид. Опытный наемник, переодевшись в грязный серый кафтан простого караванного погонщика и замотав лицо запылённым литамом до самых глаз, бесшумной змеёй приблизился к уставшему воину. — Уважаемый страж, прими прохладной воды из бурдюка, — смиренно произнёс Фарид, протягивая Ибо небольшую глиняную чашу. — День сегодня знойный, солнце не имеет к нам жалости. Ван Ибо, не почуяв подвоха от обычного слуги торгового дома, молча принял чашу, сделав несколько крупных, жадных глотков. Прохладная влага приятно обожгла пересохшее горло, но уже спустя пару минут мир вокруг воина начал стремительно плыть и качаться. Сонная трава пустыни, щедро подмешанная Фаридом в воду, подействовала мгновенно. Разум Ибо окутала липкая, неестественная темнота, веки налились свинцом, и юноша с глухим выдохом бессильно повалился ниц прямо на сено у стены, мгновенно погружаясь в мёртвое оцепенение. Фарид, не теряя драгоценных секунд, молниеносно скинул с себя мешающий серый кафтан погонщика, оставаясь в боевом кожаном доспехе. Одним мощным, рывком лазутчик закинул обмякшее тело юноши себе на широкое плечо и стремительной чёрной тенью помчался в наступающих предзакатных сумерках к дальним воротам Караван-сарая, где в глубокой нише стены его ждал быстроногий дворцовый скакун. Однако один из бдительных нанятых гвардейцев Рабата, обходивший периметр складов, внезапно заметил странную фигуру, тащащую на себе бесчувственного личного стража хозяина. — Стоять! Тревога! — истошно заорал гвардеец, мгновенно выхватывая из ножен острую саблю и бросаясь в погоню. Фарид даже не обернулся. Он вылетел на площадь, ловко взлетел в седло своего коня вместе с тяжелой ношей на плече, с силой вонзил шпоры в бока скакуна и безумным галопом рванул прочь, увозя Ван Ибо в неизвестном направлении. Несчастный гвардеец панически метался среди узких поворотов и глухих лабиринтов рыночных улочек, но быстро потерял след в сгущающейся темноте. Тяжело дыша от бессильной злости, стражник развернулся и со всех ног помчался прямиком во дворец к начальнику охраны, чтобы тот немедленно доложил Сяо Чжаню о страшной беде. Новость о коварном похищении Ван Ибо ворвалась в уединенные, залитые солнцем покои Сяо Чжаня подобно сокрушительному шторму. Едва начальник охраны, бледный и тяжело дышащий от осознания масштаба катастрофы, с шумом распахнул резные деревянные двери и вывалил страшную правду, как в комнате мгновенно воцарилась мертвая тишина. Вся былая ленивая расслабленность Сяо Чжаня после бурной ночи испарилась в одну долю секунды. Купец сорвался с места, даже не поправив воротник кафтана, и его утробный рык заставил содрогнуться стены риада. — Поднять охрану! — Сяо Чжань выхватил из ножен свой острый походный кинжал. — Перекрыть все выходы со складов! Прочесать каждую рыночную лавку, каждую подворотню! На коней! Спустя десять минут улицы богатого прибрежного города наводнила грозная, вооруженная до зубов конная стража. Сам Сяо Чжань, яростно сжимая поводья, безумным галопом летел впереди своих людей, лично опрашивая испуганных торговцев, погонщиков верблюдов и случайных прохожих. Мужчины метались по шумным лабиринтам Маската, но сгущающиеся вечерние сумерки и пёстрый хаос базара надежно скрывали следы похитителя, заставляя мужчину буквально сходить с ума от бессильной ярости и удушающей тревоги. В это самое время Фарид действовал с холодной расчетливостью. Наемник-убийца прекрасно понимал, что пытаться прорваться с бесчувственным воином на руках через сухопутные загородные заставы Маската — это верное самоубийство. Поэтому он выбрал самый непредсказуемый и надежный маршрут — морской. Добравшись в сумерках до глухих окраин города, Фарид затаился в глубокой, заброшенной расщелине скал у самой кромки прибрежной пустыни. Шпион надежно спрятал там своего быстроногого коня и скованного, тяжело дышащего под действием сонной травы Ван Ибо, укрыв юношу сухими ветками дикого кустарника. Замотав свое шрамированное лицо запыленной серой тканью литама до самых глаз, лазутчик поспешил на пирс. Узнать в этом обычном, сутулящемся погонщике элитного убийцу было невозможно. На портовом рынке Фарид быстро нашел нужного человека, щедро оплатил золотыми динарами аренду рыбацкой лодки-доу и лично отогнал судно к безлюдному, скалистому берегу далеко за пределами городской гавани, планируя ночью тайно погрузить туда Ибо и уплыть прочь.