Тень в углу стадиона

Этот день разбил их обоих, только каждый носил свою трещину по-разному. Сильва вышел из дома вслед за Кикио через десять минут — но её уже не было. Он стоял посреди пустой улицы, сжимая в кармане телефон, и чувствовал, как внутри него закипает что-то тёмное, тягучее, чего он раньше не знал. Гнев. Бессильный, липкий гнев на родителей, на их холодную логику, на их расчёты, в которых не было места для человека, который просто был — не как инвестиция, а как чудо. Но когда он вернулся в дом, мать встретила его уже с улыбкой. — Садись, Сильва. Нам нужно поговорить о твоём будущем. У нас есть несколько хороших вариантов для знакомства. И он понял: они не оставят это просто так. Они объявят войну. И будут бить туда, где больнее всего. --- Следующие недели превратились для Сильвы в ад, обёрнутый в бархат и вежливые улыбки. Родители действовали системно, как опытные стратеги: они не запрещали ему видеться с Кикио — они просто делали это невозможным. Сначала мать начала приглашать в дом гостей — семьи своих подруг, у которых были дочери «подходящего возраста». Потом отец стал брать Сильву на деловые ужины, где всегда оказывались какие-то юные особы в дорогих платьях, которые смотрели на него с оценивающим любопытством. — Познакомься, это Амелия. Её отец — наш многолетний партнёр. Она учится на экономическом, очень перспективная девушка. Сильва смотрел на Амелию, которая улыбалась безупречными белыми зубами и рассказывала о курсах валют, и думал о Кикио. О том, как её глаза загорались, когда она говорила о старых картах, как она смотрела на свою ладонь перед тем, как сказать что-то важное, и как она смеялась — свободно, звонко, как колокольчик, — когда он говорил что-то смешное (хотя он никогда не считал себя хорошим в шутках). Он часто думал: что Кикио чувствует к нему? Любит ли она его так же, как… Всё же, наверное, он влюбился, или она ему нравится как интересный собеседник. На других свиданиях он пытался представить рядом с собой кого-то другого, но всегда возвращался мыслями к Кикио. Как и сейчас: Амелия не смеялась так, как смеялась Кикио. Она смеялась правильно, как учат в хороших школах, — тихо, прикрывая рот ладонью, и в её смехе не было жизни. --- Вечером, перед сном он решил зайти к родителям. Отец опять задерживался на работе, и в комнате была только мать с книгой в руках. — Я не пойду на следующее свидание, — сказал он матери, понимая, что сойдёт с ума от этих бесконечных знакомств. К тому же одноклассницы Кикио начали подходить к нему и предлагать познакомиться, а другие пытались заговорить, говоря, какой он молодец, что быстро понял, какая Кикио странная. От этих идиотов у него болела голова, и хотелось ударить (и даже избить) каждого, кто негативно высказывался о ней. — Пойдёшь, — ответила спокойно женщина, не поднимая головы от книги, — ты должен. Это наш долг перед семьёй Фостеров. Мы им обязаны. — Я ничего им не должен, — запротестовал парень, хмурясь. Ему не нравилось, что его буквально заставляют это делать (хотя раньше он не задумывался об этом). — Ты ещё слишком молод, чтобы понимать, что такое ответственность, Сильва. Делай, что говорят. Ты должен думать о семье, а не о себе, — ответила Моника, всё же отрывая взгляд от книги и понимающе смотря на сына. Сильва только нахмурился, тяжело дыша. Семья — важнее. Это то, чему его учили с детства. И он ходил. Ходил с каменным лицом, холодным взглядом, без интереса к собеседницам. Сидел в ресторанах, в кафе с девушками, которые пахли дорогими духами и говорили о вещах, не имеющих к нему никакого отношения. Он был вежлив, холодно вежлив, как учили с детства, но внутри него всё кричало. Каждое такое свидание он представлял как пытку — и выходил из неё с одним только желанием: найти Кикио. Но она исчезла. Библиотека, их место, стала пустой. Он приходил туда каждый день, садился за их стол и ждал. Ждал, когда она войдёт в двери, когда её волосы рассыплются от ветра, когда она улыбнётся и скажет: «Ну что, скучал по мне?» — но её не было. Он искал её в городе, на набережной, на мосту, где они стояли, глядя на огни. Он ходил по мокрым улицам, вспоминая её руку в своей, и чувствовал, как тишина становится всё громче. Он писал ей сообщения. Одно, два, десять. Но они оставались без ответа. Он звонил — её телефон был отключён. Он даже пришёл к её дому, к старой квартире в квартале «Метеор», но дверь никто не открыл. Соседка сказала, что видела девушку пару дней назад, но та выглядела уставшей и быстро прошла внутрь, не поднимая глаз. Ему оставалось только ждать. --- Кикио тем временем жила в своей пустой квартире, как в склепе. Каждый день начинался и заканчивался одним и тем же: она просыпалась, смотрела на потолок, собиралась в школу, вспоминала его лицо — и чувствовала, как в груди разрастается пустота. Она не ходила в библиотеку, потому что знала: он будет там. А она не могла смотреть на него, зная, что он ходит на свидания с другими. Её одноклассники — те, кто всё ещё считал её «не от мира сего», — с наслаждением передавали новости. «Видели твоего Золдика в кафе с какой-то блондинкой», «Он сидел в ресторане с девушкой в мехах, она просто сияла», «Он что, теперь с другими встречается?», «Как думаешь, он согласится со мной встречаться?» — каждое слово впивалось в неё, как мелкие осколки, от которых нельзя избавиться. Она злилась на всё и вся, храня в себе ненависть и раздражение, но ничего не могла поделать — слишком сильно его любила. Му-Дао не плакала при них. Она держала спину прямой, голову высокой и только сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы. Она улыбалась и говорила: «Да, я знаю, он свободен, пусть встречается». А потом, когда дверь за ней закрывалась и она оставалась одна в своей маленькой квартире, она садилась на пол, прямо на холодный паркет, обхватывала колени руками и смотрела на свою ладонь. Часами, как ей казалось. Иногда у неё был порыв написать ему, объясниться, высказать всё. Когда брала телефон в руки, не могла даже его разблокировать. Застывала, потому что на телефоне была их фотка. Которая удерживало от таких порывов. Она вглядывалась в линии, которые когда-то казались ей картой судьбы. Искала там ответы. Почему её недостаточно? Почему она родилась не в той семье? Почему её бабушка оставила ей только старые книги, а не деньги, не связи, не власть? Почему она вообще родилась в самом бедном квартале, среди таких же потерянных, как она? Но линии молчали. Ладонь была просто ладонью — тёплой, живой, но пустой. И впервые в жизни Кикио поняла, что ответы не живут на коже. Они живут где-то в другом месте, может быть, в сердцах, может быть, в словах, которые люди не говорят вслух. Она злилась. Не на Сильву — на себя. На то, что не может быть «достаточно хорошей» для его семьи. На то, что её прошлое не даёт ей права на будущее. На то, что она не умеет быть той, кого принимают без вопросов. — Я просто… не такая, — шептала она в пустоту, и голос её звенел в тишине, как одинокий колокол. — Я не могу дать ему того, что дают другие. У меня нет статуса, нет денег, нет поддержки. Только я. И мои книги. И моя правда, которая никому не нужна. Она поднимала голову и смотрела на свои руки, сжатые в кулаки. В них больше не было ответов. В них была только боль. Но даже сквозь боль, сквозь отчаяние, сквозь бессильную злость где-то глубоко внутри неё теплился крошечный огонёк. Огонёк, который говорил: «Он вернётся. Он всегда возвращается». И она не знала, верить ли ему, но она держалась за него, как за последнюю нить, связывающую её с миром.