Тень в углу стадиона

Он искал её три дня. Три дня Сильва бродил по городу, как призрак, не в силах усидеть на месте. Он обошёл все их места — библиотеку, набережную, мост, маленькое кафе, где они пили горячий шоколад в дождливые дни. Он снова приходил к её дому, стучал в дверь, звонил в домофон, но тишина была единственным ответом. Соседка, та самая пожилая женщина с добрыми глазами, сказала ему, что Кикио дома, но не открывает никому. — Она заперлась, — вздохнула соседка, — Девочка плачет по ночам, я слышу. Ты что-то сделал, мальчик? Он не знал, что ответить. Да, он сделал. Он не защитил её. Он позволил своим родителям разбить её, и теперь она сидела одна в своей пустой квартире, и даже свет в окне не горел, будто жизни внутри не осталось. И тогда он перестал ждать. Он пришёл к ней вечером, когда небо уже начало темнеть, а дождь бил его по лицу, напоминая о невыполненном обещании, он просто сел на ступеньках у входа в её дом. Он не звонил, не стучал — просто сидел, положив руки на колени, и смотрел на дверь. Если она не выйдет, он будет ждать здесь до утра. И если не выйдет завтра — он будет ждать послезавтра. Он будет ждать столько, сколько потребуется, потому что она была его светом, и без неё он не знал, куда идти. Прошёл час. Два. Начал моросить мелкий дождь, Сильва даже не шевельнулся. Капли оседали на его волосах, стекали по лицу, но он не замечал их. Он смотрел на дверь, и в его груди пульсировала одна мысль: «Только бы она вышла. Только бы дала мне шанс объяснить». И она вышла. Дверь открылась, и на пороге появилась Кикио — бледная, с тёмными кругами под глазами, в старой одежде и жёлтом дождевике. Её волосы были нечёсаными, взгляд — потухшим, но когда она увидела его, мокрого, замёрзшего, сидящего на её ступеньках, в её глазах мелькнуло что-то — боль, удивление, отчаяние, надежда — всё сразу, как вспышка. — Зачем ты пришёл? — спросила она хрипло, и голос её сорвался. — Ты же должен быть с ними. С теми, кто подходит тебе по статусу. — Я никуда не пойду, — сказал он, поднимаясь. Влага стекала с его лица, перебравшись к подбородку, но он даже не моргнул. — Я буду здесь. Пока ты не скажешь мне уйти. Но я не уйду, даже если ты скажешь. Она смотрела на него долгую, тягучую секунду. Тёмные глаза осмотрели его, Сильва даже не шелохнулся, спокойно смотрел, ожидая, когда она примет его. А потом её плечи дрогнули, глаза обрели уже яркий оттенок, она сделала шаг вперёд, он шагнул навстречу, и они встретились. Она уткнулась лицом в его мокрую куртку и разрыдалась. Некрасиво, но тихо — а так, как плачут, когда внутри разрывается что-то, что держало всё это время. Её тело сотрясалось от рыданий, руки судорожно вцепились в его плечи, и она что-то бормотала сквозь слёзы — бессвязное, прерывистое: «Я так боялась», «Я думала, ты не вернёшься», «Я не могла дышать без тебя», «Ты мне нравишься, пожалуйста, не уходи, это ужасно, не ненавидь меня...» Он обнял её так крепко, как только мог, прижимая к себе, чувствуя, как её дрожь передаётся ему. Кикио сказала то, о чём он думал: она тоже его любит. Он гладил её по голове, по сухим спутанным волосам, шептал что-то — ничего не значащие, но важные слова — «тише», «я здесь», «Ты тоже, тоже нравишься мне», «я не оставлю тебя больше». Она плакала долго, пока слёзы не иссякли, пока её дыхание не выровнялось, пока напряжение не ушло из её тела, оставив только усталость и тихое облегчение. Наконец она отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони, шмыгая носом, и посмотрела на него. Её глаза были красными, опухшими, но в них уже теплился знакомый свет — робкий, но живой, как первый луч солнца после долгой ночи. — Прости, — сказала она хрипло. — Я не должна была запираться. Я не должна была исчезать. Просто… мне было слишком больно. Каждый раз, когда я думала о тебе с ними, я чувствовала, что меня разрывают на части, — девушка ещё утирала слёзы, но Сильва остановил её руку и сам стирал горячую влагу с её щёк. Ещё никто так не заботился о ней. — Я рядом, извини, что не додумался сразу, — ответил Сильва, и его голос был мягче, чем она когда-либо слышала. — Я никуда не уйду. Никогда. Слышишь? Пока ты сама этого не захочешь. — Парень снова мягко погладил девушку по волосам, а после, смущаясь, поцеловал её в висок. Кикио на это слабо улыбнулась — той улыбкой, которая рождается из слёз, из боли, из надежды — и вдруг, будто вспомнив о чём-то важном, резко отстранилась и потянула его за собой в дом. Они поднялись по скрипучим половицам в её маленькую квартиру, где пахло старыми книгами и чаем, и где было тесно, но тепло. Кикио подошла к старому шкафу в углу, открыла его и порылась в стопке вещей, пока не достала потёртый альбом в тёмно-синей обложке. — Хочешь увидеть кое-что? — спросила она, и в голосе её послышался странный смех — одновременно грустный и ироничный, словно она вспоминала что-то, что давно скрывала. — Бабушка всегда говорила, что я должна показать тебе это, если придёт время. Она была уверена, что этот день настанет. Я думала, она просто хотела, чтобы я верила в сказки. Но теперь я понимаю: она знала. Удивительно, что мы так случайно встретились. Она села рядом с ним на старый диван, и он почувствовал тепло её плеча, прижимающегося к нему. Она открыла альбом на первой странице, и Сильва увидел крупные, красивые буквы, написанные старомодным почерком: «Жизнь Му-Каори и Дао-Сенши» Под надписью — фотография. Молодой мужчина с пронзительными, холодными серыми глазами и невозмутимым лицом стоял рядом с женщиной, которая улыбалась так широко и ярко, что казалось, будто она вот-вот рассмеётся. На руках у женщины сидела маленькая девочка с тёмными волосами — лет трёх, с огромными карими глазами и беззубой улыбкой, которая смотрела в камеру с абсолютным, беспечным счастьем и снизу, за отцовской ногой был маленькый темный силуэт, маленький мальчик, похожий на Кикио, который неуверенно смотрел в камеру, будто боялся. Сильва по началу его не заметил. — Это мои родители, и брат,— тихо сказала Кикио, не отрывая взгляда от фотографии. — Му-Каори и Дао-Сенши, Киоко. Он был адвокатом. Холодным, расчётливым, идеальным. Он выигрывал самые сложные дела, потому что умел видеть то, что скрыто. Мама была его противоположностью — безумной для всех нормальных людей, всегда рисковала, всегда шла ва-банк. Они были как Инь и Ян. И вместе они выигрывали самые сложные дела. Она перевернула страницу. Там были газетные вырезки, судебные документы, фотографии с наградами. Мужчина с серьёзным лицом пожимал руку каким-то важным людям, женщина с улыбкой позировала у здания суда, маленький мальчик сидел на плечах отца и счастливо улыбался. Без Кикио. Сильва не понимая посмотрел на девушку. Только сейчас видя её темные, холодные глаза, пропитанные холодностью. Хотя на лице осталась улыбка. — Они помогали людям, — продолжала Кикио, и в её голосе появилась сталь. — Защищали слабых. Тех, у кого не было денег, чтобы нанять хорошего адвоката. Они разбирали дела, которые никто не хотел трогать. И однажды им поручили дело против одной очень влиятельной семьи. Она подняла глаза на Сильву, и в них мелькнула боль — старая, но всё ещё острая, будто она только что её заново пережила. — Знаешь, меня никогда не брали на такие мероприятия. Да и вообще часто оставляли с бабушкой. После смерти родителей и брата, я не хотела вообще ничего брать, пока я не заметила письма, мне не были интересны эти люди. Мне было слишком больно вспоминать. Мне было около восьми лет, когда они умерли, и я не хотела знать подробности. Но бабушка оставила мне этот альбом. Она сказала: «Когда ты будешь готова, ты поймёшь, что делать». И я спрятала его. Не хотела видеть. Не хотела знать. А теперь… теперь я готова. Я ведь буквально архивариус, как Антон Космич, – она тихо усмехнулась смотря на фотографии. Где не было её. Кикио была на последних страницах. И то, потому что бабушка приклеила. Её тоже любили, но меньше, из-за того что была девушкой. Сильва смотрел на фотографии, на лицо Кикио, она часто читала детективные истории и даже лезла к другим писателям не из их страны (хотя Агату Кристи не переносила и никогда не говорила почему). Он посмотрел на её родителей, и вдруг его взгляд остановился на одной статье. Там была упомянута фамилия — та самая, которую он знал с детства. Фамилия его родителей. Его кровь. Его наследие. — Погоди… — прошептал он, чувствуя, как внутри всё холодеет. Его пальцы дрогнули, когда он взял альбом и поднёс ближе к свету. — Это же… это фамилия моих родителей. Кикио кивнула, и в её глазах появилась та самая сталь, которую он видел у неё на стадионе, когда она смотрела на асфальт, перебирая в уме невидимые факты. — Они копали под твою семью, Сильва. Пришёл запрос по почте, рассказал об условиях работы, просил о помощи. Многие не хотели ввязываться, но они решились. Твои родители заставляли людей работать по восемнадцать и больше часов, платили копейки, угрожали, если кто-то пытался уйти. Мои родители собрали достаточно доказательств, чтобы уничтожить их «империю», как назвал тот мужчина. Они были близки к победе. А потом… произошла авария. Официально — несчастный случай, такие случаются на дорогах в лес. Но в альбоме есть письма, где моя мама писала бабушке, что кто-то угрожал им, если они не остановятся. Она говорила, что они боятся, но не могут отступить. Кикио сжала альбом, и её голос дрогнул, но она продолжала, потому что теперь у неё была сила — не только на слёзы, но и на правду: — Они убили их. И представили это как аварию. Твои родители, Сильва. Твоя семья уничтожила мою. Она говорила не с обвинением, не с гневом — она констатировала факт, как делала всегда, когда перебирала забытые страницы истории. Но в её глазах плескалась такая бездна боли, что Сильва почувствовал, как его сердце сжимается в груди. Сильва сидел, не в силах вымолвить ни слова. Он смотрел на её родителей — на мужчину с холодными глазами, который держал свою маленькую дочь за руку, и на женщину, которая улыбалась так, будто знала что-то, чего не знали другие. Парень смотрел на маленькую Кикио, которая ещё не знала, что её мир рухнет. И внутри него всё переворачивалось — стыд, ужас, отчаяние, любовь — всё смешалось в один комок, который застрял в горле. — Я не знал, — выдохнул он наконец, и голос его был хриплым. — Я ничего не знал. Они никогда не говорили мне. Они… они просто строили свой бизнес, а я думал, что они просто жёсткие, но честные. Я не знал, что они способны на такое. — Конечно, не знал, — горько усмехнулась Кикио. — Ты не виноват. Ты не выбирал свою семью. Но теперь я рассказала тебе, по какой ещё причине заперла́сь. И я знаю, что делать, — девушка хитро улыбнулась, как на картине её мать, закрыла альбом, поднялась на ноги, и в ней вдруг проявилась та самая решимость, которую он так любил. Му-Дао расправила плечи, и её глаза зажглись — не гневом, не болью, а чем-то новым. В них была решимость, но сталь, которая закалённая любовью. Девушка протянула ему руку — ту самую, на которую всегда смотрела в поисках ответов. Но теперь она не искала их на ладони. Она протягивала её ему, как приглашение, как обещание. — Мы идём к твоим родителям, — сказала она, и в голосе её звенела сила, которая не оставляла места сомнениям. — И покажем им это. Всё. Сильва взял её руку, чувствуя, как её пальцы переплетаются с его пальцами — крепко, уверенно, как якорь. — Ты уверена? — спросил он, и голос его сорвался на шёпот. — Они могут… — Пусть, — прервала она, и в её глазах не было страха, — Ты мой свидетель, тебя они не убьют, ты не тот человек который будет отмалчиваться, да и доказательства не только в альбоме, – девушка показала на раскладной телефон, – Они уже отняли у меня семью. Я не позволю им отнять тебя. Раз я влюбилась в тебя, мы уже в отношениях. Если мы будем молчать — мы проиграем. А я не хочу проигрывать. Не с тобой. Кикио подмигнула ему, сжав его руку, и в этом пожатии было столько веры, что Сильва почувствовал, как его собственное сердце забилось ровнее, сильнее. Она слишком быстро предложила ему эту альтернативу, рассказав о её плане. — Хорошо, — сказал он. — Идём. — Золдик мягко улыбнулся, думая, что хочет быть и дальше с этой невероятной девушкой. Они стояли в её маленькой квартире, среди старых книг и пыльных альбомов, и держались за руки. За окном моросил дождь, но внутри них был свет — тот самый, который горел в глазах Кикио, которая была готова говорить о правде, и в сердце Сильвы. В эти секунды он осознал, что готов к любым её безумствам.