Тень в углу стадиона

Кикио узнала об этом за два месяца до конца учебного года. Два месяца, которые должны были стать временем радости — последние школьные дни, выпускной, прощание с детством, — но вместо этого превратились в тяжёлый груз, который она тащила на своих плечах, не зная, как сбросить. Кикио сидела на кухне своей маленькой квартиры, сжимая в руках письмо из колледжа. Бумага дрожала в её пальцах, а буквы плыли перед глазами, сливаясь в одно сплошное пятно. «Учитель начальных классов» — значилось в строке специальности. Не воспитатель. Не те маленькие дети, с которыми она так хотела работать. Не те тихие утренние занятия, где она могла бы рассказывать им истории, как бабушка когда-то рассказывала ей. А всё из-за того что такие то идиоты не правильно расписали прием документов! Она перечитала письмо снова и снова, надеясь, что ошиблась. Но нет — чёрным по белому было напечатано решение приёмной комиссии, и внизу стояла подпись, которая не оставляла места для апелляций: « Мы увидели вашу заявку на специальность «Дошкольнье образование. Уже мест на эту специальность нет. Но есть на «учитель начальных классов», рассмотрите этот вариант». — Но я хотела работать с маленькими детьми! Почему вы не посмотрели трижды прежде чем опубликовать информацию?!— почти крикнула она, когда звонила в приёмную комиссию. Голос её дрожал, но она пыталась говорить твёрдо. — Я подавала заявление на воспитателя. А из-за вашего руководства вы буквально срываете все планы. Зачем вообще набирать учащихся той или иной группы в разные дни? — Мы знаем об этой ошибке, — ответил сухой голос на том конце провода, — но мы заметили быстро, на второй день после опубликации, и снова рассылали новый пост. Вам стоило просматривать раньше. Скажу честно, это в первый раз когда человек с высшим былом требует чтобы его перевели на дошкольное. Пожалуйста подумайте трижды, для вас это высший статус, с вашими же баллами. Высший статус. Она сжала руку так сильно, что ногти впились в кожу, а костяшки побелели. Статус. Это слово преследовало её всю жизнь — сначала в словах родителей Сильвы, теперь в голосе приёмной комиссии. Все вокруг говорили ей, что она должна быть «лучше», «выше», «статуснее», чем она сама хотела. А потом она узнала, что единственный колледж, который принял её на эту ненавистную программу (потому что людей без родителей не брали в ближайшие колледжи, да и чего таить — Мен-дзи был самым ближайшим и адекватным), находился Мен-дзи. Четыре часа езды от Падокии. Четыре часа, которые разделят её с Сильвой. Она сидела на кухне, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту. В голове крутились цифры: четыре часа, сто двадцать минут, семь тысяч двести секунд. Каждая секунда — маленькая смерть. Каждая минута — шаг к разлуке. Она не знала, сможет ли их любовь выдержать такое расстояние. Она не знала, захочет ли он ждать её. Она боялась даже думать об этом. --- Пару недель она молчала. Месяц она встречалась с Сильвой, улыбалась, смеялась, говорила о книгах и заговорах, о планах на лето. Но внутри неё росла тревога, как тёмное облако, затягивающее небо перед грозой. Она боялась, что он увидит это в её глазах, что он спросит, что случилось, и ей придётся сказать правду. Боялась его реакции — не того, что он будет кричать или злиться, а того, что он скажет: «Я не хочу отношений на расстоянии» или, хуже того: «Может, нам стоит отпустить друг друга». Каждый вечер она смотрела на свою ладонь. Поднимала её к свету, разглядывала линии, которые когда-то казались ей картой судьбы. Искала там ответы — знак, направление, решение. Но ладонь молчала. Линии оставались такими же, как и месяц назад, как и год назад. Они не давали ей ответов. Они просто были — как тихие свидетели её страха. Она пробовала представить разговор. Строила в голове фразы, подбирала слова, которые не звучали бы как обвинение или прощание. «Мне нужно уехать», «Я не хочу расставаться», «Может быть, мы можем попробовать быть вместе на расстоянии». Но каждый раз, когда она смотрела на Сильву, видела его спокойное лицо, его тёплые глаза, его руки, которые всегда находили её ладонь, — она не могла сказать ни слова. Её голос застревал в горле, и она просто улыбалась, отводя взгляд. Она знала, что это неправильно. Знала, что молчание делает только хуже. Но страх был сильнее рассудка. Страх, что она потеряет его. Что он уйдёт, как её родители, как бабушка, как все, кого она любила. Что она останется одна, снова, как в детстве. --- Всё же это были каникулы. Они гуляли вместе почти каждый день — по парку, по набережной, по тем же тихим улочкам, где когда-то начинали свои долгие разговоры. Кикио старалась быть весёлой, но Сильва чувствовал, что в ней что-то изменилось. Она стала задумчивой, иногда отводила взгляд, когда он смотрел на неё, а её улыбка больше не достигала глаз. Сильва не спрашивал. Он ждал. Давал ей время, потому что знал: она скажет, когда будет готова. Но внутри него росла тихая тревога — не от недоверия, а от чувства, что Кикио носит в себе что-то тяжёлое, что грозит раздавить её. И однажды, когда они сидели на их скамейке в парке, той самой, под каштаном, где когда-то играли в шахматы и строили планы, Кикио опустила глаза на свою ладонь, лежащую на коленях. Пальцы её дрожали. Она смотрела на линии так долго, словно надеялась, что они заговорят, что они подскажут ей правильные слова, которые не разобьют им сердца. Но линии молчали — только свет пробивался сквозь листву, падая на её руку, согревая её. Кикио глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожит её голос, и подняла глаза на Сильву. В её взгляде была такая смесь страха и отчаяния, что у него перехватило дыхание. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — тихо начала она, и голос её сорвался на шёпот. — Я подала заявление в колледж на воспитателя. Но подала слишком поздно и я буду учителем... Я не хочу этого. Я пыталась спорить, но они не слушали. А ещё… единственный колледж, который принял меня, находится в Мен-дзи. Это в четырёх часах отсюда. Она замолчала, закрывая глаза, ожидая его реакции. Её сердце билось так сильно, что она слышала его удары в ушах. Му-Дао даже не могла посмотреть на его лицо. Девушка думала о том, что он чувствует, что он скажет. Но его лицо оставалось спокойным — слишком спокойным, и это пугало её больше всего. — Ты знала об этом пактически месяц? — спросил он наконец, и в голосе его не было ни злости, ни разочарования — только ровный, тихий вопрос. — Да, — прошептала она, и слёзы подступили к её глазам. — Я боялась сказать. Я боялась, что ты уйдёшь. Сильва посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно поднялся, и она видела, как его руки сжались в кулаки. Она ждала слов, ждала крика, ждала чего угодно, но он просто стоял, глядя на неё сверху вниз, с выражением, которое она не могла прочитать. Блондин встал, развернулся и пошёл прочь. Быстро, решительно, не оглядываясь. Он взял телефон в руку начав звонить. Обычно Сильва предупреждал и показывал какой-то жест что он ненадолго. Но Золдик просто пошел быстрым шагом не смотря на Кикио. Девушка осталась сидеть на скамейке, одна, под каштаном, и слёзы, которые она так долго сдерживала, наконец прорвались наружу — горячие, солёные, бесконечные. Она плакала, чувствуя, как мир рушится вокруг неё, как её сердце разбивается на мелкие кусочки, которые никогда не соберутся воедино. Кикио не знала, вернётся ли он. Она не знала, сможет ли она когда-нибудь простить себе это молчание. Смотрела на свою ладонь, и впервые в жизни девушка ненавидела её — за то, что она не дала ей ответов. За то, что она была просто кожей, просто линиями, просто пустотой.