L I M B O

Поздняя весна пронизывает лесные горы влажной прохладой, собирающейся в тени между камнями, прячущейся под торчащими корнями, цепляющейся за низкие папоротники и касающейся кожи через тонкую ткань одежды липким сырым холодком. Ветер тянется по склону неровными порывами, проходит сквозь молодую листву, трёт ветви друг о друга и приносит запах мха, мокрой коры, рыхлой земли, старой древесной трухи и камней, напитавшихся ночной сыростью. Птицы поют высоко в кронах, скрытые плотными сплетёнными ветками, их голоса рассыпаются над тропой раскатистыми трелями. Куски молочного неба виднеются через ветви неровными просветами, создавая иллюзию того, что гора накрыта выцветшей тканью, зацепившейся за верхушки деревьев.    Протоптанная тропа поднимается вверх, постоянно меняя рельеф. Она то складывается из грубых каменных ступеней, стёртых подошвами до тёмного влажного блеска, то снова превращается в плотную земляную полосу с мелким гравием, хвоей, вдавленными следами и прошлогодними листьями, набившимися в ямки. В некоторых местах из земли выпирают толстые истоптанные корни, перепачканные глиной, которые приходится осторожно перешагивать, потому как влага делает каждую такую ступеньку обманчиво гладкой. На крутых участках по бокам тропы в склон вбиты металлические прутья, потемневшие от дождей и прикосновений, к которым привязаны шершавые канаты с тугими узлами и грязными пятнами, за которые люди хватаются, когда подъём начинает тянуть мышцы и сбивает дыхание. Лес массивно дышит через кору, сочные листья и мокрую землю, где-то скрипит сухая ветка, с хвойной иглы срывается капля, в кустах шуршит мелкая живность, к щекам липнет прозрачная паутина.     Минхо утирает мелкий пот из-под носа тыльной стороной ладони, морщится от солёного следа на коже и останавливается на широкой плоской плите, вросшей в тропу под небольшим наклоном. Пот ощущается особенно мерзко из-за относительно низкой температуры. Воздух прохладный, ветер залезает под воротник, пасмурный свет едва пробивается сквозь ветки, а тело всё равно нагревается под ветровкой, влажнеет у висков, под лопатками, на груди, пульсирует дробью. Он дёргает молнию вниз, расстёгивая ветровку почти до середины, и чувствует, как холод сразу касается футболки, прилипшей к спине. Дыхание идёт тяжеловато, с сухой горечью в горле, и Минхо делает глубокие вдохи через нос, пытаясь хотя бы немного прийти в себя. Глаза кошачьей формы поднимаются.     Впереди, между рифлёными стволами и мутно-зелёной листвой, спокойно двигаются его родители. Отец в болотной куртке ступает широко, иногда касается каната рукой, больше по инерции, чем из настоящей необходимости, и время от времени комментирует попадающиеся по дороге деревья. Мать шагает рядом с маленьким ярко-апельсиновым рюкзаком на спине, легко поднимает ноги перед корнями, почти не сбивается с ритма и буднично перекидывается словами с супругом, ни капли не запыхавшись. До переезда в Сеул они оба выросли в деревнях, где горы стояли за домом, за школой, за полем, за автобусной остановкой, где подъём по склону входил в жизнь с детства вместе со сборами дикой малины на рассвете, сырой землёй, тяжёлыми сумками и дорогами, которые приходилось проходить собственными ногами от первого до последнего километра. Для них эта тропа кажется обычной прогулкой по парку, для Минхо же каждый новый участок превращается в очередной круг изнуряющего ада.     Мать стряхивает с плеча отца светлую древесную труху, прилипшую к ткани после низкой ветки, что-то ворчит ему под нос и оборачивается на Минхо, придерживая лямку рюкзака пальцами. Её лицо слегка раскраснелось от подъёма, волосы выбились у висков из-за ветра, но взгляд остаётся бодрым, цепким и удивительно ясным для человека, который тащится вверх по склону уже почти час. Минхо замечает упрёк в её глазах даже раньше, чем она открывает рот, и внутри сразу собирается неприятное кислое напряжение, потому что он прекрасно знает, что его ждёт очередной недовольный комментарий. - Молодёжь сейчас совсем никакая, я смотрю. Мы в твоём возрасте по горам только так бегали, а ты уже весь взмок, хотя ещё даже половину не прошли. Торчишь вечно дома за компьютером, совсем выдержки нет. - А я ему сколько говорил, чтобы заниматься начал? Велик купили и стоит. Сами на нём ездить будем, а то пыль собирает. Давай шуруй, Хо, мы так до ночи плестись будем,     Отец фыркает, подзывая его рукой, отпивает воду из бутылки и продолжает подъём. Их слова звучат, как обычное родительское ворчание, сказанное между делом, просто чтобы пожурить ребёнка для профилактики. Однако Минхо всё равно чувствует, как челюсти плотно сжимаются до тяжести в скулах. Он мог бы ответить резко, сказать, что его никто не спрашивал о том, хочет ли он вообще тащиться на эту грёбаную гору, что чужое деревенское детство не становится меркой для его тела, что ему надоело слушать про возраст, выносливость и то, какими раньше были люди. Он мог бы сказать ещё много чего язвительного из всего, что крутится на языке, уж он-то за словом в карман не полезет и всегда найдёт, что вставить. Правда после этого мать бы обиделась, отец всыпал бы ему нагоняй, а весь оставшийся день сразу покрылся бы противной осуждающей коркой. Так что Минхо только сглатывает рвущиеся наружу недовольства, снова берётся за канат и поднимается следом. Верёвка царапает ладонь грязными волокнами, камень под ногой чуть скользит, в груди остаётся маленький жёсткий комок, который состоит из множества таких же мелких, случайных, почти безобидных ударов.     Они прилетели на Чеджу два дня назад, чтобы отметить юбилей отца, и со стороны вся поездка выглядит чуть ли не идеальной картинкой: красивый остров, чистое море, хороший отель, вкусная еда, семейные фотографии, живописные маршруты. Мать заранее разослала в общий чат ссылки на кафе, смотровые площадки, рынки и рестораны у воды. Отец давно хотел снова увидеть Чеджу своими глазами, пройти по тропам, съесть свежую рыбу, вечером выпить соджу у моря и хотя бы несколько дней провести без работы, соседских разговоров, счетов, ремонта и домашних мелочей, которые годами набиваются в жизнь до краёв. Старшая сестра Минхо, Минхи, осталась сегодня в отеле из-за долгого рабочего созвона, и причина звучала настолько взрослой и уважаемой, что родители приняли её почти сразу, только посокрушались для порядка, что начальство совсем потеряло совесть и дёргает людей даже в семейной поездке. Её отсутствие поддерживается ответственностью, занятостью, деловой необходимостью, частью взрослой жизни, которую родители уважают и хвалят. Она может сидеть в номере с ноутбуком, кофе, чистыми волосами, видом на море и при этом получать одобрение без каких-либо упрёков.     Минхо тоже хотел остаться в отеле. Хотел распластаться на кровати, задвинуть шторы, включить на телефоне что-нибудь тупое, закидывать в рот чипсы и просто ни о чём не думать. Хотел хотя бы несколько часов пролежать без оценивающих взглядов и нудных нотаций. Отдохнуть по-настоящему, без необходимости следовать прописанному расписанию. Но отказ от похода тут же превратился бы в ещё один пункт в длинном невидимом списке его неправильности. Родители потратили деньги на билеты, гостиницу, еду, аренду машины, прилетели всей семьёй на остров ради юбилея отца, а он валялся бы в номере, уткнувшись в телефон, как обнаглевший избалованный ребёнок, который только и умеет, что сидеть на чужой шее. Такое недопустимо, хорошие дети так не делают, нужно ценить всё, что тебе дают. Даже если это насильно впихивают в руки.     Поэтому Минхо идёт вверх. Затаскивает себя на очередной склон, шумно дыша и ощущая нытьё в каждой мышце. Подошвы кроссовок скользят по влажным камням, мелкий гравий хрустит под пятками, канат оставляет на ладони тёмные пыльные полосы, и Минхо стирает их о бедро с усталым раздражением. Он почти не смотрит по сторонам. Глаза цепляются за ближайшие камни, за корни, за кроссовки родителей впереди, за мокрые листья у края тропы, потому что так проще удерживать голову от лишнего движения. Стоит поднять взгляд шире, и мысли снова возвращаются к утру с результатами, слепящему экрану, сухому шуму в ушах, матери, которая вдохнула слишком резко и тут же попыталась сделать лицо мягче, отцу, который сказал всего пару слов, а потом ушёл на балкон и долго стоял там с сигаретой, хотя бросил почти год назад. Минхи тогда быстро заговорила про пересдачу, возможность подготовиться лучше, про то, что многие поступают со второго раза, про нормальность такого пути. Она говорила разумно, даже тепло, и именно от этого Минхо хотелось выйти из кухни, закрыться в ванной и разбить лоб о плитку, лишь бы перестать слышать её спокойный голос успешного человека, объясняющего неудачнику, как пережить проигрыш достойно.     После этого дома всё стало осторожным. Никто, конечно, прямо не называл его неудачником. Прямота дала бы хоть какой-то край, место для злости, предмет, в который можно ударить. Вместо неё пришли разговоры за кухонным столом, ссылки на подготовительные курсы, советы по расписанию, фразы про время, которое пролетит быстро, про шанс всё исправить, про возраст, про дисциплину, про Минхи, которая занималась много, спала мало, старалась, держалась, зато теперь сама себя обеспечивает и помогает родителям. Сравнение с сестрой всегда подают как поддержку, пример, надежду, заботу, но Минхо слышит в нём один и тот же подтекст: в этой семье уже есть доказательство, что всё возможно, если постараться, значит, проблема лично в тебе.     Родители впереди снова начинают говорить о своём. Мать спрашивает, сколько ещё осталось до следующей площадки, отец отвечает, что после поворота будет открытая точка, а потом тропа немного выровняется. Они обсуждают, стоит ли после спуска заехать в ресторан с морскими ежами, будет ли вечером холодно у воды, надо ли купить мандарины у дороги, и их фразы доходят до Минхо обрывками, смешиваются с ветром, птичьими криками, шорохом листьев и стуком его собственного пульса. В этих бытовых разговорах есть нормальная жизнь, которая продолжается вокруг его провала так уверенно, что от неё тошно. Завтра отец задует свечи, мать заставит всех сфотографироваться, Минхи наденет красивое платье и будет улыбаться с нежностью прилежной заботливой дочери, которой все всегда гордятся. Минхо тоже посадят за стол, положат ему рыбу, спросят, хочет ли он ещё, потом разговор всё равно мягко свернёт к следующему набору, подготовке, плану, решению, будущему. Все слова будут звучать спокойно. Никто не повысит голос. Именно поэтому он опять не сможет нормально защищаться. Как можно защищаться от заботы? Как злиться на людей, которые оплатили поездку, купили ему кроссовки для горы, положили в рюкзак бутылку воды, спросили утром не забыл ли он ветровку? Как объяснить, что внутри у него не неблагодарность, а тупое желание исчезнуть с этой тропы, из этой поездки, из их семейных фотографий, из всех разговоров, где ему намекают на то, что пора браться за голову и думать мозгами, а не амбициями? - Какая красота! Я же говорила, что этот маршрут лучше, чем те из буклета.     Тропа резко изгибается вправо, деревья чуть расступаются, воздух становится холоднее, и земля под ногами переходит в широкую каменную площадку, где можно остановиться и перевести дыхание. Родители уже стоят у низкого ограждения из толстого каната, натянутого между деревянными столбами. Мать поправляет волосы, выбившиеся из-под кепки, отец смотрит вдаль, глубоко вдыхая и кивая каждому слову супруги. Минхо делает последние шаги до площадки, чувствуя, как ватная тяжесть в ногах проваливается ниже, в стопы, и выходит на небольшой утёс. Ветер сразу бьёт в лицо сильнее, чем на закрытой тропе, забирается под расстёгнутую ветровку, холодит влажную футболку на груди и приносит с собой просторный запах листвы, камня, вспоротой почвы и далёкой воды. С утёса открывается вид на изумрудный лес, покрывающий гору густыми складками. Видно тёмные хвойные пятна, свежую светлую зелень молодых ветвей, глубокие провалы ложбин, влажные гребни, каменные выступы, торчащие из расщелин. Гора отсюда кажется огромной и собранной из зелёных волн, каждая из которых наслаивается на следующую, темнеет, светлеет и растворяется в молочной дымке. Далеко за лесом тянется едва заметная полоса блёклого моря, сливающаяся с подсвеченным изнутри пасмурным небом. - Дорогой, голову поверни-ка ко мне.     Мать достаёт телефон, быстро протирает камеру краем рукава и просит отца встать чуть левее, чтобы за плечом было больше зелени. Тот послушно двигается, расправляет плечи, неловко улыбается в объектив и убирает руками в карманы, не зная, что с ними делать. Минхо смотрит на это и чувствует резкий укол стыда. День всё-таки устроен ради отца. Ради его юбилея, это редкая возможность выбраться из привычной жизни и отвлечься от работы. Для них это светлый момент. Минхо понимает это головой. Понимает и всё равно не может вытащить из себя нормального сына, который подойдёт, улыбнётся, скажет что-нибудь весёлое, сам предложит сфотографировать родителей вместе, вытянет телефон в руке и сфотографируется вместе с ними, а затем скинет всё в семейный чат. Вместо этого он стоит чуть в стороне, схватившись за лямку рюкзака, чувствует липкий пот под носом, холодный ветер на мокрой футболке и ту самую унылую злость, которая становится ещё противнее от ощущения собственной неправильности. - Чего ты там застыл? Иди к нам.    Попросив мужа сфотографировать её, мать просматривает снимок, увеличивает его пальцами, хмурится из-за волос, которые ветер сбросил ей на лицо, и подзывает Минхо рукой. Он послушно шагает ближе, встаёт рядом, но чуть позади, оставляя между своим плечом и матерью маленький зазор. Отец поднимает руку и грузно кладёт её Минхо на плечо, обдавая его пахнущим древесным одеколоном теплом. - Давайте улыбайтесь, чего вы как на похоронах?     В бок прилетает локоть, приходится заставить себя растянуть губы чуть шире. На экране они выглядят обычной счастливой семьёй на Чеджу, приехавшей отдохнуть. Отец с чуть покрасневшим лицом, мать с широкой улыбкой, сын в расстёгнутой ветровке, пасмурное небо, изумрудный склон, море вдали. Такую фотографию не стыдно отправить родственникам с подписью про семейную поездку, и никто по ней не увидит, что сын стоит рядом с родителями и думает только о том, как было бы хорошо, если бы вместо него тут стояла Минхи, а он валялся дома в тишине и покое. Он просто хочет, чтобы от него все отстали. - Отдышись давай и пойдём дальше. Чего куртку расстегнул? Ветер такой, - женщина цыкает, дёргая его ветровку, чтобы запахнуть её на груди. - Жарко, - Минхо отходит к торчащему из кустов валуну и садится на него, со вздохом вытягивая гудящие ноги. - Простынешь опять, в прошлый раз мало было? - Не простыну. - Шнурки завяжи нормально, - отец указывает пальцем вниз. - Ещё споткнуться не хватало и так еле плетёшься. Прошли-то всего ничего, а ты уже выдохся. - Потому что это гора, - цедит Минхо, наклоняясь и перевязывая узел. - Мы вон тоже по горе идём и ничего, хотя уже не молодые. - Молодцы.     Короткий ответ заставляет родителей переглянуться и неодобрительно покачать головами. Они дёргают ограждение, проверяя крепость, и, схватившись за канаты, наклоняются вперёд, всматриваясь в лесной пейзаж, раскинувшийся внизу. Разобравшись со шнурками, Минхо со вздохом выпрямляется и отряхивает пыльные руки. Грудь продолжает бурно вздыматься, щёки горят от вызванного подъёмом давления, мышцы в икрах ноют. Достав из рюкзака бутылку воды, он отпивает и прикрывает глаза, вслушиваясь в шелест бурлящей в висках крови. Ветер откидывает волосы со лба, принося маломальское облегчение. Двигаться не хочется совершенно. - Как домой приедем, ещё раз посмотри сроки подачи документов.     Голос матери сам по себе негромкий, но смысл слов ударяет по барабанным перепонкам взрывом петард. Минхо открывает глаза. Ему хочется закопать себя куда-нибудь поглубже каждый раз, как поднимается эта тема. Почему нельзя просто про неё забыть хотя бы на время? - Хорошо. - Поставь себе напоминание, чтобы не пропустить. А то опять придётся полгода ждать. - Да знаю я. - Точно нельзя пересдать эти твои экзамены? - Точно. - А если опять баллов не хватит? - Значит их не хватит. - Я тут с тобой шучу, что ли? - мать оборачивается, сводя брови. - Это вообще-то важно. - Я в курсе. - И? - Что «и»? - Что ты будешь делать, если опять не поступишь? - Буду поступать потом. - Когда потом? - подключается отец. - Все твои уже учатся, один ты дома сидишь. - Я работаю. - Твоя писанина - это не работа. Тебе надо получить нормальное образование и устроиться в хорошее место с приличной зарплатой, чтобы самому себя полностью обеспечивать, а не перебиваться хрен пойми чем.     Бурлящий котёл грязи внутри начинает кипеть сильнее. Он трясётся на месте, пуская по костям горячие вибрации. На языке оседает горькая слизь, мешающая делать полноценные вдохи. Минхо физически чувствует, как его начинает потряхивать изнутри. Пальцы сжимаются в плотные кулаки, продавливая кожу ногтями. Как будто он без них этого не знает. Как будто он не думает об этом каждый свой сраный день. Как будто он не чувствует себя бестолковым куском дерьма, смотря на то, как всё его окружение ходит на пары в университет, пока он пытается заработать каких-нибудь денег, чтобы от него был хоть какой-то толк, раз уж мозгов на поступление у него не хватило. Четыре балла решили всю его судьбу. Какие-то жалкие четыре балла сломали его жизнь. - Я стараюсь, пап. Я работаю над портфолио, чтобы вытянуть всё за счёт него, я возьму какие-нибудь проекты для рекламы магазинов. - Опять ты на эти свои сценарии собрался? - мужчина округляет глаза, гулко вздыхает и цыкает языком. - Как ты не понимаешь, что эта твоя писанина тебя не прокормит? Кому ты нужен в этих своих кино? Они всех по блату берут, куда ты пойдёшь со своим дипломом? - Куда возьмут, туда и пойду, - глухо отвечает Минхо, сверля взглядом угол торчащего из земли камня. - Так же не делается, что это вообще за отношение? - мать вскидывает руки. - «Куда возьмут». Как можно так безответственно относиться к своему будущему? Мы тебе со взрослой точки зрения говорим, как лучше сделать, чтобы тебе же было хорошо жить, а ты как обычно упрямишься. Как баран упёрся и хоть бы хны. Ладно, поступишь ты в этот раз, выпустишься, а потом что? Надо иметь план, а не тыкаться куда-то наобум. Смысл нам тратить деньги на твой диплом, если ты с ним потом нигде работать не сможешь? В кафе пойдешь столы протирать? Это и без образования можно сделать. - Мам, у меня будет четыре года, чтобы набрать себе проекты и построить связи, нас будут учить, как это сделать. - Ты проверял вообще сколько потом таких писарей как ты работают по специальности? А? Ты смотрел какие у тебя шансы?     Вместо ответа Минхо плотнее сжимает побелевшие губы. Земля перед глазами начинает расплываться от вперенного взгляда, напряжённые мышцы подрагивают. - Чего молчишь? - Какая разница что я скажу? - Мы с тобой нормально разговариваем, не надо нам тут характером щеголять. Нормально тебя спрашиваем. - Так вы всё равно будете своё гнуть, вам плевать, что я скажу. - Так, ты давай тут голос не повышай, - отец щурится. - Мы с тобой по делу говорим и хотим тебя послушать. - Какая разница сколько людей по специальности работают? Это не от этого зависит. - А от чего? - От человека и его способностей. Я буду пытаться больше где-то участвовать, писать сценарии для рекламы, не знаю, для каких-то роликов. Мне надо набить себе портфолио и набраться опыта, тогда за счёт своих навыков я смогу куда-нибудь пробиться. Необязательно же работать на какой-нибудь сраный Нетфликс, я могу и для обычных каких-то компаний контент делать. - Так и сколько ты получать за это будешь? - отец загибает палец. - Где ты будешь это всё искать? Где какие-то гарантии? - И навыки твои тоже откуда брать? Чему тебя в этом университете-то научат? - добавляет мать. - С чего ты взял, что тебя прямо будут где-то ждать с распростёртыми объятиями? - Я не говорил, что меня где-то будут ждать, - Минхо ногтем ковыряет пятно на колене. - Так и я о чём. Куда ты пойдёшь со своим дипломом? - Туда, куда меня с ним возьмут. - Что в лоб, что по лбу, - женщина вздыхает, закатывая глаза. - Твои сказки, которые ты в школе писал, и сценарии для работы - это разные вещи. Это другой навык совершенно. - Я в курсе. - Минхо, тебе уже двадцать лет, хватит вести себя как упрямый капризный ребёнок. Тебе надо думать о своём будущем, тебе надо получить хорошее образование, чтобы потом работать в хорошей компании. Свои рассказы ты можешь и в свободное время писать, тебе же никто не запрещает. Вон посмотри на Минхи. Нормально отучилась, нашла приличную работу и сама себя обеспечивает. Пусть она тебе поможет поступить туда же на бизнес-администрирование, с ним ты спокойно нормальную работу найдёшь. - Я не хочу торчать в офисе с утра до вечера, мне это неинтересно. - Да? А деньги зарабатывать тебе интересно? - хмыкает отец. - На работу ходят не для того, чтобы там развлекаться. Думаешь мне нравится вставать рано утром и до вечера смену пахать? Я делаю это, чтобы семью обеспечивать. Если бы я тоже ножки на диван закинул и сидел в игрушки играл, то ты бы сейчас не отдыхал на Чеджу и жил бы тоже в какой-нибудь халупе с тараканами.     Челюсти Минхо сжимаются плотнее. Бурлящий котёл внутри дребезжит как наполненный раскалённой лавой вулкан. Если он не сдержится, то вулкан взорвётся и он наговорит такого, что разгребать последствия будет очень тяжело и проблематично. Его распирает от злости и обиды, от того, что его интересы ни во что не ставят, в него совершенно не верят, он сам по себе. Его ценность измеряется цифрами. - Вон Минхи как старается и всё у неё хорошо. А если бы она тоже рогами упёрлась и пошла на какую-нибудь бесполезную специальность? Она сразу проверила все варианты, хорошо подготовилась и поступила в приличное место, получила приличное образование и теперь может спокойно работать там, где нормально платят. Минхи всегда… - Я, блин, не Минхи! - Минхо подскакивает с камня, впиваясь в родителей полыхающими от болезненного гнева глазами. - Уж извините меня, что я такой тупорылый и бесполезный, а не как она. Не получилось у вас второй раз нормального ребёнка сделать. Я ни хрена не умею, в универ поступить не смог, специальность тупую выбрал, такой вот я бестолковый. Только место зря занимаю и деньги ваши трачу. - Сын, а ну успокойся и… - А то что? Вы и так уже во мне разочаровались. Что я не такой хороший как Минхи. Не такой умный как Минхи. Не такой послушный как Минхи. Вот Минхи молодец, а я просто херня из-под коня, ничего не могу. Позор, а не сын. - Хватит кричать, - мать строго сужает глаза и шагает к нему, вытягивая руку, чтобы схватить его за локоть. - Тебе никто не говорил, что… - Ну да, - Минхо кисло фыркает и отходит в сторону, уворачиваясь. - Вы только про это мне мозги и имеете постоянно. Мне жаль. Простите, что я у вас такой херовый. - Куда ты собрался? - отец добавляет в голос стали. - Минхо! Я с кем разговариваю? - Сами дальше поднимайтесь, я внизу буду. - Вернись сейчас же, это что за выступление? - Пусть идёт, пусть, - женщина хватает мужа за плечо и одёргивает. - Продышится. В машине потом поговорим. - Совсем уже обнаглел.     Продолжения Минхо не слышит. Он яростно сминает ногами траву, чуть ли не прыжками спускаясь обратно по склону и слыша мир через бурлящую алую пелену. Он летит вниз по тропе почти вслепую, грубо вбивая подошвы в землю и камни, срывая с края дорожки влажные комья глины, цепляя плечом ветки, не глядя под ноги, не слыша ничего, кроме собственного дыхания и крови, которая грохочет в ушах плотным горячим шумом. Мир вокруг размазывается грязно-зелёными пятнами, стволами, серыми камнями, мокрыми корнями, обрывками каната по краям тропы, но внутри всё горит так ярко и мерзко, что сознание ничего из этого не обрабатывает.     Минхо сжимает пальцы до ломоты, в голове продолжает звучать голос отца, талдычащий про нормальное образование, приличную зарплату, хорошую компанию, халупу с тараканами, и рядом тут же всплывает голос матери, более высокий, упрямый, с её вечным «мы тебе во благо это говорим», «посмотри на Минхи», «а вот Минхи», «а вот все остальные», «пора взрослеть». Они твёрдо уверены, что знают, как должна выглядеть правильная жизнь. Как будто других её вариаций не существует, есть только та, которую придумали они вдвоём. Каждая фраза цепляется за следующую, множится, накладывается на предыдущие разговоры, на кухню после результатов, на ссылки в семейном чате, на советы, на вздохи, на то осторожные, то осуждающие взгляды, на эту сраную гору, где его снова ткнули носом в собственную слабость и никчёмность, которые он и без них чувствует каждый грёбаный день.     Даже хочется повернуться, примчаться обратно на утёс и проорать им всё до конца, чтобы они услышали, как сильно делают ему больно. Правда стоит представить их лица, отцовскую злую складку между бровями, материнские сжатые губы, последующий вечер в машине, в отеле с идеальной сестрой, за ужином, в тишине, где каждый стук палочек по тарелке будет пропитан осуждением, как грудь начинает сводить ещё туже. Никакого веса у его мнения всё равно не будет. Никогда не было. Какими словами вообще можно доказать свою ценность, если у тебя на руках только проваленные баллы, непонятная писанина, мутные планы на портфолио и жалкое желание, чтобы тебя просто оставили в покое?     Минхо спускается всё быстрее, хотя ноги уже невыносимо гудят после подъёма и дрожат на каждом неровном камне. В какой-то момент кроссовка съезжает по влажной земле, голень дёргается, колено простреливает болью, но Минхо только рычит сквозь зубы и продолжает идти, сминая траву у края тропы, потому что остановиться сейчас кажется невозможным. Оно его догонит. Всё это кипящее внутри дерьмо. Нужно убраться подальше. Горло жжёт. Воздух не проходит нормально, застревает где-то у ключиц, режет сухостью, и он рвано дышит ртом, как загнанное кнутами животное, хотя сам себя за это ненавидит. В голове снова и снова мелькает лицо Минхи, её аккуратная улыбка, ровный голос, идеальные волосы, деловая занятость, уважение, которое к ней приклеено с детства так прочно, что даже её отсутствие на этой сраной горе превращается в очередное доказательство её правильности. Минхи работает, Минхи занята, Минхи не может пойти из-за серьёзных дел, Минхи важная, Минхи уважают, Минхи можно устать, можно закрыться в номере, можно отвечать на звонки, можно быть недоступной, потому что её время чего-то стоит. Его время стоит только родительских денег, чужого терпения и очередного разговора о том, как ему пора взяться за голову. От него нет нормальной пользы. У него нет образования, нет уверенного будущего, нет хорошей специальности, нет умения радовать родителей, нет даже достаточно крепких ног, чтобы подняться на гору без нытья. Он занимает место в номере, место за столом, место на фотографии, место в семейных расходах, место в чужих планах, и всё это место, если посчитать честно, можно было бы освободить для кого-то более удобного, благодарного, талантливого, толкового. Для Минхи, например. Для любого другого сына, который молча пошёл бы на бизнес-администрирование, поступил бы, отучился, устроился в офис, купил бы родителям хороший подарок и не ныл бы из-за того, что у него, видите ли, есть какие-то свои интересы.     Эта мысль противно цепляется за рёбра, облепляя их и начиная растекаться по всей грудной клетке. Может, им правда стало бы легче. Без его кислого лица, его провалов, тупорылых амбиций, идиотского упрямства, его вечных попыток объяснить то, что для родителей всё равно звучит детским капризом. Без необходимости платить за курсы, думать о пересдаче, волноваться из-за его будущего, сравнивать, уговаривать, ругаться, подбирать слова. Без него отец спокойно отметил бы юбилей, мать фотографировалась бы на утёсе, Минхи после созвона приехала бы к ужину, они говорили бы о работе, море, ресторанах, ценах на мандарины, нормальных вещах, в которых никто не сидит между ними унылым неудачником. Минхо вдруг чувствует почти физическое отвращение к самому факту своего присутствия в их жизни. К своим рукам, сжимающим лямки. К поту на лице. К дыханию. К обуви, купленной родителями специально для поездки. К телефону в кармане, за который тоже платили они. К собственному имени, которое отец выкрикнул ему вслед с этой стальной интонацией. Если от человека нет ни пользы, ни достижений, ни нормального плана, ни сил стать тем, кем его просят стать, то с какой стати ему вообще полагается занимать пространство? С какой стати ему полагается обижаться? С какой стати ему полагается хотеть чего-то для себя, когда он даже простую задачу поступить в университет умудрился завалить на четыре жалких балла?     Минхо идёт вперёд, не разбирая направления. Тропа под ногами какое-то время остаётся знакомой: каменные ступени, земля, корни, мокрые листья у края, прутья с канатами на крутом участке. Потом канаты заканчиваются. Дорожка становится уже, рыхлее, сбегает между кустами, уводит в сторону от основного спуска, но он замечает это не сразу. Голова забита таким плотным шумом, что глаза работают отдельно от понимания. Они видят перед собой элементы пейзажа, но ничего из этого не складывается в маршрут. Минхо перешагивает через поваленную ветку, смазывает рукавом холодные капли с листвы, цепляется за тонкий ствол рукой, чтобы пройти по косому участку, и всё время грызёт внутри одну и ту же тупую, липкую, унизительную мысль. Как же хочется исчезнуть. Просто исчезнуть. Раствориться где-нибудь между этими деревьями так, чтобы все потом устали искать, поплакали сколько положено, разозлились, смирились и наконец зажили спокойнее. Его отсутствие хотя бы имело бы форму. Провал на экзаменах формы не имеет, он просто висит на шее, как перекрученная верёвка, и каждый день натирает одно и то же место. Исчезновение было бы яснее. Был человек, потом его нет. Боль, конечно, была бы, но, может, за ней пришло бы облегчение. Никому больше не пришлось бы объяснять ему очевидные вещи. Никому больше не пришлось бы вкладывать деньги в сына, который всё равно не становится нормальным.     Минхо останавливается только тогда, когда под ногами пропадает уклон. Тело само сбавляет шаг, потому что земля становится ровнее, покрывается влажной травой, редкими листьями и мелкими сучьями, которые почти не хрустят под подошвами. Он тяжело втягивает сырой воздух, вытирает лицо рукавом и наконец поднимает голову. Перед ним тянется плоская лесистая часть, непривычно спокойная после каменной тропы. Вокруг низкие кусты, тонкие стволы, мох на выступающих корнях, папоротники с развёрнутыми резными листьями, серые валуны, наполовину ушедшие в землю. Никаких канатов. Никаких указателей. Никаких деревянных и металлических столбиков по краям. Тропа, по которой он шёл, рассыпается в траве и кустарниках. Откуда он вообще пришёл? Минхо несколько секунд смотрит вперёд, потом назад, потом снова вперёд. Сердце ещё колотится от злости, но теперь к нему прибавляется другое холодное, неприятное, гораздо более трезвое ощущение. Он не знает, куда идти. Не понимает, в какой стороне основной маршрут, где подъём, где спуск, где родители, где утёс, где дорога. Лес вокруг неподвижный и неожиданно плотный. Та самая тишина, которую он так хотел получить, вдруг оказывается слишком поглощающей. Птицы здесь почти не поют. Где-то далеко скрипит ветка, в траве шевелится что-то мелкое, с листа падает капля. Всё остальное молчит. - Блять.     Минхо достаёт телефон, но вместо полосок связи в углу висит пустая иконка, а карта, которую он открывает дрожащим большим пальцем, долго грузится белым полем и не показывает ничего полезного. Он шипит сквозь зубы, поднимает телефон выше, поворачивается, делает несколько шагов в сторону, потом обратно, но связь не появляется. Снова вспыхивает злость. Он не смог даже уйти нормально. Хочется со всей силы запустить телефон в валун, тем не менее здравый смысл сдерживает этот порыв относительно крепкой хваткой. Это не поможет.     Минхо засовывает телефон обратно в карман, проводит рукой по волосам, сжимает затылок пальцами и заставляет себя вдохнуть. Ветер проходит между деревьями со спины, толкает его в лопатки холодной влажной ладонью, поднимает тонкие волоски на шее, шевелит листья папоротников впереди. Минхо оборачивается, но видит перед собой только одинаковые стволы, мох, корни и расплывшуюся в листве дорожку, от которой уже нет никакого толку. Ветер снова упирается ему в спину, заставляя сдвинуться с места. Шнурок цепляется за торчащие шипы чертополоха, нога дёргается вперёд, высвобождаясь.     Первые несколько метров Минхо идёт просто потому, что стоять на месте становится невыносимо. Кроссовки мягко продавливают влажную землю, трава липнет к щиколоткам, тонкие ветки цепляют штанины, под ногами попадаются скрытые мхом камни. Ровная часть леса тянется удивительно долго, деревья стоят слишком широко для обычной заросшей обочины, между ними остаются мутные проходы, мох на валунах лежит ровными мягкими шапками, воздух заметно холодеет с каждым шагом. Впереди искрится просвет. Сначала Минхо принимает его за уступ с видом на гору, но потом видит камни, уложенные вниз неровной узкой полосой. Он останавливается у края небольшой каменной лестницы.     Ступени потёртые, просевшие посередине, с тёмными влажными пятнами, в щелях между ними растёт мелкий зелёный мох, кое-где торчат тонкие стебли кислицы с тройчатыми листьями и мокрые нитки сорняковой травы. Лестница уходит вниз под склон, к арочному проходу, почти скрытому покачивающимися растениями. Над аркой свисают длинные плети плюща, цепкие тёмно-зелёные листья вьются по бокам, между камнями торчит папоротник, ниже сбиваются в плотные пучки дикий злак, мокрица с мелкими белыми цветками и салатовый щитовник, расправивший широкие перистые листья прямо над входом. Часть прохода закрывают тонкие стебли вейника, шевелящиеся от ветра и скребущие по камню сухими кончиками. Лицо обдаёт влагой.     Минхо стоит перед лестницей и несколько секунд тупо смотрит вниз, забывая про свою отчаянную злость. Нормальный человек в такой ситуации развернулся бы, пошёл искать основную тропу, дождался бы связи, позвонил родителям, проглотил бы стыд и сказал, что заблудился. Нормальный человек. От этой мысли губы сами кривятся. Нормальные люди у них в семье уже есть, и список их качеств ему сегодня зачитали достаточно подробно. Из темнеющего прохода тянет прохладным каменным воздухом, в котором есть запах воды, глины, мокрого мха и чего-то старого, терпкого. Мысли продолжают скрестись в голове, но рядом с такой необычной находкой они теряют часть силы, расползаются, и становятся глуше. Внутри искрится любопытство, требующее отвлечься на что-то более интересное, чем его родное самобичевание. Можно спуститься на пару минут, посмотреть, что там, занять глаза и ноги чем-то конкретным, перестать пережёвывать одни и те же родительские слова. Может это короткий проход к другой части маршрута? Или просто какая-то забытая туристическая пещера без таблички, которую давно не обслуживают. Впрочем, какая разница? Стоять в лесу со своей никчёмностью один на один уже невозможно.     Минхо застёгивает ветровку, чувствуя зябкий холод на щеках, кладёт ладонь на холодный камень сбоку от лестницы и начинает спускаться. С первой же ступени сырость становится гуще. Камень под подошвой гладкий, местами склизкий от мха, поэтому приходится спускаться медленно, придерживаясь боковой стенки и цепляя пальцами неровности между камнями. Плющ касается плеча влажными листьями, тонкие стебли вейника шуршат по рукаву, с арки на волосы падает капля. Он пригибает голову и проходит внутрь, щурясь от исчезновения света.     Темнота сначала кажется плотной, но через пару шагов глаза подхватывают тёплые дрожащие пятна света где-то впереди. Внутри оказывается намного холоднее, чем снаружи. Холод идёт от стен, от пола, от самого воздуха, забирается под одежду и сразу остужает влажную спину, покрытую испариной. Где-то в глубине без перерыва капает вода. Один и тот же звук дробит тишину с одинаковыми паузами, доносясь из разных частей пещеры и отдаваясь звонким эхом прямо под черепом. Минхо делает ещё несколько осторожных шагов, боясь поскользнуться, и проход перед ним раскрывается шире, заставляя распахнуть глаза.     Пещера оказывается уставленной фонарями. Их так много, что Минхо сначала вообще не понимает, куда смотреть. Янтарные огни стоят на каменных выступах, висят на вбитых в стены крючьях, выстроены вдоль пола неровными рядами, прячутся в нишах, поднимаются по узким полкам почти до самого неровного потолка с солёными разводами. Фонари сделаны из тёмного резного металла и мутноватого стекла, некоторые круглые, некоторые вытянутые, с крышками в форме низких домиков, с тонкими ручками, с узорами из листьев, волн, птиц, рыбьей чешуи, глаз, цветов, странных ломаных линий. Свет внутри горит мягким подрагивающим янтарём, правда в некоторых фонарях он уже погас.     По криво извивающемуся помещению с высокими потолками дёргаются неровные тени, ползущие по влажным стенам, растягивающиеся между выступами, дробящиеся на трещинах, качающиеся по полу. Камни вокруг блестят мокрыми прожилками. В углах темнеют лужи. Со сводов свисают тонкие корни, белёсые, как старые нитки, и с их кончиков тоже падает вода. Минхо замирает посреди прохода с приоткрытым ртом, чувствуя, как вся злость немеет. В голове остаётся только тупое голое непонимание. Это не похоже на туристическое место. Здесь нет перил, табличек, датчиков движения, подсветки, предупреждений, огороженных дорожек, мусора, следов нормального человеческого обслуживания. Фонари горят фактически сами по себе. Сотни маленьких огней стоят в сырой пещере посреди леса и продолжают гореть, хотя здесь никого нет. Но кто-то же должен их поджигать и заправлять. Зачем?     Минхо медленно поворачивает голову, рассматривая ближайшую полку. Металл у фонарей старый, тёмный, местами гладкий, местами потрескавшийся. На стёклах нет толстого слоя пыли, огонь внутри не чадит, фитили горят ровно. Он делает шаг к одному из них и только тогда замечает надпись на нижней деревянной планке. Тонкие вырезанные знаки складываются в имя «Кан Ёнсок». Рядом, на другом фонаре, «Пак Мисон». Чуть выше, на вытянутом фонаре с узором из рыбьих костей, «Ким Хаджин». Ниже, почти у пола, «Сон Юрим». Имена идут одно за другим, присутствуя на каждом фонаре без исключения. Минхо наклоняется ближе, холодный воздух касается лица, и его собственное отражение на мутном стекле распадается между дрожащим светом и чернильными резными линиями. Он никогда не видел ничего подобного. Даже в старых храмах, даже на туристических маршрутах, даже в деревенских музеях с пыльными витринами и легендами для приезжих. Фонари не похожи на декор. Вряд ли кто-то от нечего делать придумывал рандомные имена. Может это какие-то местные поминальные традиции? Но зачем прятать их в какой-то пещере на горе, на которую ещё нужно умудриться подняться? Непонятно.     В груди что-то дрожит. Сначала совсем мелко, потом уже более ощутимо, с каким-то провалом под рёбрами и уханьем в животе. Смесь недоумённого волнения и благоговения перед чем-то, отдающим стариной и верой. Минхо выпрямляется и оглядывается через плечо на вход. Брови чуть хмурятся. Арка как будто кажется дальше, чем он помнит, закрытая влажной темнотой и янтарными бликами. Он говорит себе, что это просто странное место, старый культовый проход, мемориал, арт-объект, что угодно. На Чеджу хватает легенд, туристических троп, заброшенных сооружений, пещер, лавовых туннелей, местных историй, которые городским кажутся мистикой только из-за собственной тупости. Объяснение можно найти для всего. Всё это откуда-то взялось, кто-то этим занимается.     Вода продолжает мерно капать. Где-то справа тихо потрескивает фитиль. Тень от ближайшего фонаря качается по камню, напоминая вытянутую руку. Минхо моргает, делает шаг назад, потом злится на себя за дурацкие мысли и снова осматривает пещеру. Любопытство приятно перевешивает чавкающие помои в груди, так что за него хочется вцепиться покрепче, лишь бы не думать о проблемах в своей бестолковой жизни. В конце концов, он всё равно заблудился. В конце концов, ему всё равно нужно куда-то идти. В конце концов, если здесь есть фонари, значит, кто-то сюда приходит, а люди могут подсказать выход к дороге.     Эхо шагов рассыпается по пространству. Он идёт вперёд по единому виляющему коридору, пол то опускается, то снова выравнивается, каменные стены сужаются до прохода на двух человек максимум, а потом расходятся, открывая вытянутые залы с высокими потолками и новыми рядами фонарей. В тёмных лужах дрожит перевёрнутый янтарный свет. Некоторые фонари выглядят совсем старыми, с потемневшей резьбой и почти чёрным деревом, другие кажутся новее, светлее, с острыми краями вырезанных завитков на углах. Минхо начинает казаться, что пещера никогда не закончится, и эта глупая мысль заставляет ускорить шаг, отчего эхо множит звук по сырому коридору.     Влажная футболка на спине неприятно липнет к коже, но пот под воротником уже высыхает тонкой мерзкой плёнкой. Свет впереди, кажется, наконец меняется. Сначала он думает, что это просто более яркий ряд фонарей, но потом замечает молочный оттенок между янтарными пятнами, запах листьев вместо мокрого камня и тонкое движение лесного воздуха. Коридор делает последний кривой изгиб, стены расходятся, фонари редеют, и впереди появляется арочный проход, почти такой же, как тот, через который он вошёл. Над ним свисают травы и корни, только с этой стороны они кажутся гуще из-за подсвечивающего их дневного света. Минхо останавливается на последней ровной площадке внутри пещеры и оглядывается назад. Янтарные фонари продолжают гореть в глубине, имена уходят рядами за поворот, вода капает с той же ровной настойчивостью. Какое же странное место. Он сглатывает, чувствуя на языке непонятную металлическую горечь, затем поворачивается к выходу и поднимается по такой же потёртой каменной лестнице наружу.     Тёплый весенний воздух ерошит волосы. Поджатые от озноба плечи постепенно расслабляются. После холода пещеры лес скорее напоминает летний парк. Правда какой-либо ясности новая местность не даёт. Минхо поворачивается, осматривая вход и ища таблички, указатели, что-нибудь, что помогло бы определить, чем вообще является это место. Однако никаких надписей так и не находится. Это бы не казалось настолько странным, если бы в пещере ничего не было и она выглядела заброшенной. Он бы подумал, что про неё все просто забыли и потому никак не обозначили. Но зажжённые фонари говорят о том, что сюда всё-таки кто-то ходит, причём скорее всего не один человек, ведь фонарей там огромное множество. Как они вообще поджигают их на высоких полках под потолком?     Озадаченная складка на переносице становится чётче и продолжает держаться на коже, пока Минхо шагает вперёд по более-менее проглядывающейся тропе. Что-то как будто не сходится. Либо его мозг настолько вскипел от бесконечных размышлений и личных проблем, что уже не соображает, надумывая лишнее и не видя очевидного. Взгляд скользит по покачивающимся деревьям и цепляется за бирюзовую ленту, висящую на одном клёнов. Хвосты подкидываются ветром и ударяют по коре, сползая и цепляясь за многолетнюю труху. Наверное, повесили для ориентирования. Пальцы подхватывают плотную ткань, потирают её и откидывают обратно.     Слева раздаётся треск. Голова тут же поворачивается, глаза вглядываются в сливающиеся друг с другом листья и ветки. Тонкий орешник чуть шелестит на ветру, качаясь из стороны в сторону. Над лопухами пролетает маленькая белая бабочка. Никого так и не увидев, Минхо шагает дальше. Наверное, белка или ёж. Он всматривается в бесконечные ряды деревьев вокруг, пытаясь понять, куда ему вообще идти. И есть ли смысл двигаться дальше или будет лучше вернуться обратно. Достав телефон из кармана, чтобы проверить связь, Минхо хмурится и недовольно цыкает, вздыхая. - Давай, сука.     Палец стучит по экрану, вот только никакой реакции за этим не следует. Кнопка питания зажимается, внутри скручивается неприятный раздражённый узел. Только траты на сервисный центр ему ещё не хватало для полного счастья. - Блять, а.     Телефон с досадой ударяется о ладонь. Экран остаётся мертвым, совершенно не реагируя на какие-либо действия. Почему именно сейчас? Из всех моментов, когда можно было сломаться, он решил накрыться именно сейчас. Он точно был заряжен, половина батареи как минимум ещё должна была оставаться, он специально заряжал его в машине. Минхо надувает щёки, прикрывая глаза и зарываясь пальцами в волосы, глаза плотно сжимаются до искрящего жжения. Почему всякое дерьмо всегда наваливается разом? Ему и так хреново, так ещё и телефон сломался, он не знает, куда идти, вокруг ни указателей, ни людей. Вселенная как будто специально над ним издевается, пытаясь добить. Пытаясь лишний раз доказать ему, что он полный неудачник. А то он не знает.     Протяжный выдох заставляет плечи опасть. Минхо медленно открывает глаза и поднимает голову. Надо успокоиться. Может это и хорошо, что он куда-то забрёл. Прогуляется, продышится, остынет, чтобы опять не сорваться на родителей вечером и не получить новую порцию осуждения в свой адрес после устроенной сцены. С этим ему ещё тоже придётся разбираться, сам себе создал проблему, молодец, это он умеет отлично. Минхо без особой надежды нажимает на кнопку питания ещё раз, после чего убирает телефон обратно в карман и продолжает двигаться дальше. Пальцы ловят лезвия высоких трав, сминая их и затем выкидывая на землю. Слух напрягается, когда через пару метров ему начинает казаться, что он слышит какие-то звуки впереди. Пройдя по тропе дальше, Минхо уже почти уверен, что точно слышит какое-то цоканье и обрывки голосов. Шаг ускоряется, тело инстинктивно тянется туда, где могут быть люди, потому как тишина окружающего леса уже начинает немного давить на сознание и вызывать нервное покалывание на кончиках ледяных пальцев.     Деревья впереди начинают расходиться. Сначала между стволами просто появляется больше молочного света, потом чаща резко редеет, и тропа выводит Минхо на утоптанную полосу земли, где трава плотно примята чужими подошвами. Голоса становятся яснее. Негромкие фразы, короткий смешок, глухой хлопок, деревянный стук, тонкое цоканье инструмента по чему-то твёрдому. Минхо выходит из леса и застывает, всё ещё сжимая в пальцах сорванные лезвия травы. Перед ним раскинулось поселение, хотя само слово звучит слишком прилично для увиденного. До деревни этому месту далеко. Никаких полноценных домов, черепичных крыш, дверей, окон, заборов, вывесок. Между деревьями стоят кривые постройки из необработанных стволов, веток, сучьев, связанного пучками лапника, пластов мха и грязного брезента, кое-где придавленного камнями. Некоторые навесы больше похожи на шалаши, другие на палатки, пережившие плохую зиму и несколько попыток починки. Над одним входом висит кусок серой ткани с пришитой заплаткой из клетчатой рубашки, рядом зеленеет туристическая палатка с просевшим боком, дальше тянется синий тент, привязанный к четырём палкам верёвками разной толщины. Всё выглядит временным и собранным из чужих остатков, но при этом внутри этого хаоса как будто держится странный порядок.     Минхо медленно делает несколько шагов вперёд. Под ногами уже не лесная тропа, а дорожка, расчищенная от крупных веток и камней. Постройки стоят так, что между ними остаются проходы, почти улицы. Одна дорожка уходит прямо и теряется глубоко среди деревьев, другая сворачивает влево возле толстого ствола с вырезанными на коре метками, третья тянется к низкому навесу, под которым сложены деревянные ящики и связки сухих веток. В сырых местах землю застелили короткими досками, поверх грязи набросали щепу и плоские камни, а по краям некоторых проходов воткнули тонкие палки, чтобы тканевые стены не сползали под ноги. Это место явно стоит здесь не пару дней. Какой-то лагерь? Он не помнит, чтобы в горах в принципе существовали какие-либо населённые пункты, а для перевала это место слишком массивное и обставленное, потому как постройки исчезают далеко впереди между деревьев.     У одного навеса на грубых деревянных полках стоят пластиковые тазики, алюминиевые миски, кружки с отбитыми краями, стеклянные банки, бутылки с водой и связки высушенных корней. Между стволами натянуты бечёвки, на которых висит влажная одежда: растянутые футболки, штаны с заплатами на коленях, покрытые катышками носки, полотенце с выцветшим рисунком, длинная тёмная юбка, куски ткани, похожие на разорванные простыни. Ветер треплет края, капли падают в траву, правда запаха порошка или мыла не чувствуется. Под одной верёвкой стоит старый кроссовок, набитый камнями. Чуть дальше виднеется кострище, обложенное чёрными валунами. Над ним на кривой железной перекладине висит закопчённый котелок, рядом аккуратно сложены ветки, рассортированные по толщине, а на пеньке лежит нож с обмотанной тряпкой ручкой. Минхо переводит взгляд с одного предмета на другой, пытаясь собрать хоть какую-то нормальную картину. Палатки, тазики, мокрая одежда, костёр, люди, тропинки. По отдельности всё вроде можно объяснить. Вместе выходит полная хрень.     Люди между постройками занимаются своими делами. Двое мужчин у навеса сидят на корточках и плетут что-то из длинных гибких прутьев, передавая друг другу тонкие полоски коры. Женщина в растянутой кофте с зашитыми локтями развешивает бельё, выжимает очередную футболку и встряхивает её над травой. У ствола неподалёку сидит парень с книгой на коленях, листает страницы большим пальцем и держит рядом миску с чем-то белёсым. Пожилой мужчина строгает палку, зажав её между коленями. Девушка с худой косой собирает щепки в пластиковое ведро. Одежда у всех разная, потрёпанная, кто-то носит туристические куртки, кто-то старые худи, штаны с нашитыми поверх дыр прямоугольниками ткани, замызганные кепки, растянутые свитера, разноцветные носки в рваных сандалиях, верёвки вместо ремней. Никакой общей формы, никакого вида экскурсии, лагеря, волонтёрской программы или съёмочной площадки. Их всех как будто собрали из разных кусков страны и жизни как таковой.     Минхо стоит на краю утоптанной дорожки и чувствует, как растерянность начинает подогреваться новой волной раздражения. От того факта, что он совершенно не понимает, где находится и куда ему двигаться. Что это за чудики? Хиппи? Бездомные? Какая-то секта вообще? Вокруг сплошной лес, за спиной пещера с сотнями непонятных фонарей, телефон мёртвый, а он просто пытается понять, где оказался и как ему выйти на парковку. Челюсти сжимаются. Надо найти хоть кого-то похожего на смотрителя, лесника, администратора, проводника, взрослого с рацией, бейджиком, формой или хотя бы с лицом человека, который может дать ему простые чёткие инструкции.     Где-то дальше хлопает ткань. Из бокового прохода выходит мужчина лет сорока в короткой куртке с заплатой на плече и верёвкой вокруг пояса. К ней привязаны нож, маленький мешочек и связка каких-то кожаных обрезков. Он двигается куда-то в левую часть лагеря, скребя густую щетину, поворачивает голову, почувствовав на себе взгляд, и задумчиво щурится, сталкиваясь с Минхо глазами. Он останавливается, оглядывает его с головы до ног и выставляет указательный палец в его сторону. - Я тебя знаю? - Э… нет? - Так. Ты тут недавно, что ли? - В смысле? Я… - Минхо промаргивается от такого странного диалога и собирается с мыслями. - Извините, я случайно сюда забрёл, у меня не работает телефон и мне надо спуститься к парковке. Я не… не знаю, что это за место, на самом деле, не видел его на карте, так что можете подсказать, как мне выйти?     Голос выходит хриплым. Злость в нём ещё держится, хотя злиться тут толком не на кого, он ведь сам забрёл на чью-то территорию, злиться надо только на себя. Мужчина не отвечает сразу, только как-то тяжело вздыхая и качая головой. Женщина у бельевой верёвки достаёт из таза новую футболку и встряхивает её, с любопытством оборачиваясь на услышанный разговор. Парень с книгой зажимает разворот пальцами, поднимая голову. По коже Минхо ползёт новое неприятное напряжение, заставляющее что-то в животе противно свернуться и неопределённо повиснуть. Он чувствует себя максимально не к месту и реакции местных только ухудшают это противное ощущение. Они как будто смотрят на него с каким-то сочувствием. Мужчина коротко усмехается без веселья, проводит ладонью по подбородку и оборачивается к людям позади себя. - У нас новенький.     Фраза разлетается между постройками с неприятным перезвоном. Люди вокруг не удивляются. Никто не спрашивает, о чём он. Никто не подходит к Минхо с нормальными вопросами. Женщина у белья закрывает глаза на пару секунд, девушка с ведром прижимает его к животу и вздыхает, пожилой мужчина откладывает нож на колени и щурится, изучая его мутными глазами. Минхо чувствует, как внутри всё медленно проваливается вниз, и очень сильно жалеет о том, что вообще сюда сунулся. - Вы не так поняли. Я не пришёл в ваш… лагерь, я потерялся. Мне просто нужно выйти обратно к дороге. Вы можете сказать мне, куда идти? - Все мы потерялись, парнишка, - мужчина гулко хмыкает. - Присядь-ка сюда, я кое-кого позову. - Знаете, я наверное пойду обратно и там сориентируюсь. Извините, что отвлёк.     Минхо пытается выжать из себя подобие вежливой улыбки и разворачивается на пятках, испытывая дикое желание поскорее убраться отсюда подальше. Ему не нравится то, как все на него пялятся, скорее, его это даже пугает, он понятия не имеет, что это за люди и что они делают в лесу. Какие-то поехавшие отшельники, судя по всему, ему с ними проблем не надо, лучше уж будет пытаться выйти обратно к тропе по ту сторону пещеры. Может быть он наткнётся там на обычных туристов, услышит голоса или заметит в просвете что-то, что даст ему ориентир. - Сколько ему дашь по времени? - позади слышно голос какого-то парня. - Часик, наверное. - Часик? По нему видно, что с характером, часа три точно бродить будет, если не больше. - Да не, пара заходов и прибежит. - Спорим?     Ответ перекрывается шелестом сужающихся за спиной кустов. Минхо коротко оборачивается и только ускоряет шаг. Они про него? Или про что вообще? Странные разговоры, странные реакции, странные люди, странное место. Лишь бы не потащились за ним, явно какая-то секта, ему и своих проблем хватает. Зачем он вообще попёрся в эту сторону? Надо было сразу вернуться, скоро вообще, наверное, начнёт темнеть. Какой же ублюдский день, он так и знал, что надо было остаться в отеле. Да, ему бы покапали на мозги, но зато потом бы он мог спокойно лежать в кровати и никуда не рыпаться. Вечно он соображает уже после того, как ничего изменить нельзя. Придётся снова как-то выкручиваться из ситуации, которую он сам же и создал.     Через пару минут между деревьями снова появляется арочный проход, заросший плющом, вейником, кислицей и широкими листьями щитовника. Минхо спускается по каменным ступеням, придерживаясь за влажную стену, и плечи тут же поджимаются от холода. После лесного тепла сырость пещеры кажется такой резкой, что кожу под ветровкой стягивает мелкими мурашками. Снова пахнет мокрым камнем и горящими фитилями, вода всё так же капает где-то в глубине, отбивая мерный чёткий ритм. Янтарные фонари дрожат по обе стороны прохода, правда Минхо почти не смотрит по сторонам. Насмотрелся уже за сегодня. Он просто идёт назад по единому коридору, повторяя себе, что нужно пройти обратно, не поскользнувшись, выйти с той стороны, найти нормальную тропу, спуститься к людям и дойти до машины. Всё остальное потом. С телефоном он разберётся потом, обдумает всё потом, поищет информацию в интернете потом. Сейчас ему нужно выбраться.     Когда впереди появляется дневной свет, Минхо почти с облегчением выдыхает и поднимается по потёртой лестнице наружу. Тёплый воздух сразу касается лица, пахнет листвой, землёй и травой, живой лесной сыростью без подземной сырости. Он выбирается наверх, утирает вспотевшие ладони о ветровку и быстро шагает вперёд, стараясь смотреть только туда, где между стволами должна появиться тропа. Нужно просто следовать дороге. Он держит перед глазами одну линию, выбирает дерево впереди, доходит до него, выбирает следующее, переступает через корни, обходит валун, продирается через редкие кусты и всё время всматривается в землю, выискивая примятую траву, следы подошв, мусор, любой намёк на основную дорогу. Лес выглядит абсолютно таким же, куда ни посмотри, всё одинаковое. Ничего не помогает понять, откуда он пришёл и куда вышел.     Минхо замирает, когда взгляд цепляется за бирюзовую ленту на клёне. Хвосты ткани болтаются на ветру, ударяют по коре, перекручиваются и снова расправляются. Точно такая же лента висела с другой стороны. Та же ширина, тот же грязноватый край, тот же узел вокруг ствола. Минхо несколько секунд смотрит на неё, чувствуя, как раздражение собирается под кожей, потом резко выдыхает и подходит ближе. Ну и что? На туристических маршрутах часто вешают одинаковые метки. Он просто не заметил её, когда шёл от лагеря к пещере. Прошёл мимо, потому что пялился в телефон с неработающей картой и думал о том, как поскорее убраться. В этом нет ничего странного.     Минхо продвигается дальше уже быстрее, упрямо глядя перед собой. Через несколько десятков шагов впереди слышатся голоса. Минхо вскидывает голову, и в груди мгновенно вспыхивает облегчение, такое сильное, что раздражение отходит обратно на второй план. Люди. Значит, он всё-таки вышел куда-то к маршруту. Может, к другой площадке или к туристам. У кого-то из них должна быть связь или карта. Он ускоряется, почти срываясь на бег, проталкивается между кустами, цепляет рукавом ветку, выходит к более редким деревьям и застывает так резко, что подошвы скользят по влажной траве.     Впереди стоят кривые постройки. Те же навесы из стволов, веток, мха и брезента. Та же палатка с просевшим боком. Те же бечёвки с влажной одеждой, деревянные полки с тазиками, кострище с закопчённым котелком. Женщина поправляет развешенное бельё. Парень с книгой покусывает ноготь большого пальца, всматриваясь в строки. Где-то сбоку кто-то тихо смеётся, и от этого звука Минхо кажется, что в голове вздрагивает вакуум. Он стоит на краю утоптанной дорожки и несколько секунд вообще не может нормально вдохнуть от парализующего шока. Как? Как он вышел сюда же, если прошёл пещеру обратно и шёл прямо? Он же точно вышел с другой стороны. Точно. Он не сворачивал. Так как он вышел к лагерю на другом конце тоннеля?     Минхо резко зажмуривается и трёт лоб пальцами, давя на кожу до тупой боли. Нет. Так не бывает. Значит, он сам где-то свернул. Отвлёкся на ленту, обошёл пещеру сбоку, повернул голову, вышел к лагерю по дуге, а теперь мозг пытается склеить всё в прямую линию, потому что сегодня он и так работает через одно место. В его несчастную копилку набиты скандал, потерянная дорога, усталость, мёртвый телефон, пещера с фонарями, непонятные люди в лесу. Рациональность вполне могла поплыть. Ему не нужно придумывать мистику там, где хватает собственной невнимательности.     Минхо с силой проводит ладонями по лицу, открывает глаза, разворачивается и быстрым шагом идёт обратно. Челюсти стискиваются до нытья в висках. Пальцы подрагивают, но он сжимает их в кулаки и заставляет себя считать шаги хотя бы первые минуты. Раз. Два. Три. Десять. Двадцать. Сто. Счёт сбивается, когда впереди становится видно пещеру. Плющ шевелится, вейник скребёт по камню, изнутри тянет холодом, доносится стук капель. Минхо спускается по лестнице, уже особо не осторожничая и вплывая в янтарный сумрак уверенным рывком. Он просто хочет быстрее оказаться в цивилизации.     Коридор виляет, пол поднимается и опускается, эхо шагов бьётся по стенам, вода капает, тени качаются, Минхо держит голову прямо, не обращая внимания на фонари. Один коридор. Один выход. Тут невозможно запутаться, в боковой туннель не свернуть, никаких развилок нет. Значит, проблема не в пещере. Проблема в том, что он после выхода двигается криво, сам того не замечая. Вот и всё. Очень тупо, очень по-идиотски, очень в его стиле, но объяснимо. Он поднимается по лестнице наверх и, едва оказавшись в лесу, сразу фиксирует взгляд на пространстве перед собой. Нужно сосредоточиться, чтобы не выпадать из реальности и не путаться в своих мыслях. Нужно выбрать точку впереди и шагать к ней, не щёлкая клювом.    Воздух в очередной раз теплеет после пещеры, пальцы остаются холодными. Подошвы продавливают влажную землю, трава шуршит по щиколоткам, ветки цепляются за штанины, волосы на затылке подлетают. Минхо смотрит чётко перед собой, обходит деревья по минимальной дуге, сразу возвращается на выбранную линию и мысленно ставит точки: ствол с раздвоенной верхушкой, валун с мхом, куст с белыми мелкими цветами, сухая ветка под ногами, пень с какими-то грибами. Перед глазами снова прорезается бирюзовая лента. Хвосты дёргаются от ветра, ударяя по коре. Обычная одинаковая метка, на маршрутах так бывает. Он проходит мимо, держа фокус на невидимой линии деревьев впереди, и почти тут же замечает слева груду камней, сложенных у корня. Точно такая же была у края дорожки со стороны лагеря. Или очень похожая. Или он уже начинает всё путать, потому что в лесу половина камней выглядят одинаково. Минхо сжимает челюсти, проходя дальше, и чувствует, как под кожей неприятно шевелится холод.     Голоса появляются спустя ещё минуту. Сначала глухо, вдалеке. Потом яснее. Деревянный стук. Цоканье. Женский голос. Гулкий смех. Минхо замедляется. Внутри всё замирает, но ноги продолжают двигаться вперёд. Это точно должны быть туристы. В этот раз он точно никуда не сворачивал и полностью присутствовал в моменте. Кусты расходятся. Пространство между деревьями светлеет. Утоптанная дорожка струится вперёд, прорезаясь через изумрудную траву. И выходит к кривоватым обшарпанным постройкам     Минхо останавливается посреди прохода. Рот приоткрывается. В голове становится пусто, как будто нажатием кнопки удаляются все слои изображения, оставляя блёклый белый лист. Он смотрит на навесы, палатки, бельевые верёвки, полки, кострище, на людей, которые уже выглядят знакомыми, и не понимает, как это возможно. Как он опять вышел сюда же. Он шёл прямо. Он смотрел прямо. Он не сворачивал, не отвлекался, не кружил, не обходил пещеру сбоку. Один коридор через гору, одна лестница вниз, одна наверх, прямой путь через лес. И всё равно перед ним каким-то сраным непонятным образом появился абсолютно тот же лагерь. Это физически невозможно, концы пещеры ведут в совершенно разные стороны.     Сердце начинает колотиться где-то в горле. Удары частые, мелкие, какие-то булькающие, мешающие сделать полноценный вдох. В животе скручивается холодный узел, пальцы почти трещат ото льда, колени становятся странно пустыми и вязкими. Минхо медленно отступает на шаг, а потом ещё на один, хаотично водя глазами по палаткам. В ушах опять начинает шуметь, только теперь это не алая злость, а густая глухая паника, пропитанная истошным непониманием. Что за бред? Как такое может быть?     Минхо разворачивается и почти бежит обратно по лесу. Плечо цепляет ветку, листья хлещут по щеке, корень попадается под ногу, но он удерживается, сдирая ладонь о кору ближайшего дерева. Дыхание ломается на короткие рваные вдохи. Замедляя шаг, Минхо зарывается пальцами в волосы, тянет их у корней и сипло выдыхает сквозь сжатые зубы. Он поехал головой. Определённо. Распсиховался, перенервничал, заблудился, надышался сыростью в пещере, ударился где-то, сам не заметил, теперь мозг заставляет его ходить кругами и вырубает на какие-то обрезки времени, поэтому он и забредает куда-то вбок вместо того, чтобы идти прямо. Минхо шлёпает себя по щекам несколько раз, плотно зажмуриваясь, чтобы как-то протрезветь. Кожа вспыхивает болью, голова дёргается, глаза начинают слезиться. - Соберись, - сиплый выдох. - Соберись, блять, включи мозги.     Голос звучит жалко из-за истеричных ноток. Минхо ненавидит себя за это, но хотя бы слышит свои же слова снаружи. Значит, он соображает. Он отделяет внешнее от внутреннего, он чувствует разницу между тем, что творится в его голове, и тем, что происходит вокруг снаружи. Нужно как-то доказать себе, что он просто путает похожие места, по-настоящему сконцентрироваться и пройти по чёткой линии, которая будет вести в противоположную от поселения сторону.     Возвращаясь по дороге к пещере, Минхо останавливается у бирюзовой ленты. Ткань висит на клёне и хлопает по коре. Он исступлённо смотрит на неё, чувствуя, как сердце долбит в горле, потом хватает один хвост, закручивает его вокруг кулака и завязывает грубый узел. Пальцы работают плохо, скользят, ткань сопротивляется, но узел всё-таки держится. Да, это бред, это полный бред, естественно это всё разные метки. Но ему надо выйти с другой стороны, увидеть ленту без узла и доказать своему больному сознанию, что всё нормально, что он чётко различает зоны по разные концы пещеры. Он просто ходит кругами. А, значит, он выйдет к общей тропе, если возьмёт себя в руки. Минхо дёргает узел, проверяя, что он держится, проходит вперёд, делает паузу на то, чтобы отпить воды из бутылки, и спускается к арке.     Пещера давит холодом. Фонари по сторонам дрожат янтарными пятнами, вода стучит по камню, эхо разносит шаги мелкой вибрацией по камням. Минхо идёт быстро, уже не пытаясь казаться себе спокойным. В широком зале он срывается на бег, поскальзывается у лужи, ударяется плечом о стену и матерится сквозь зубы. Имён на фонарях становится слишком много. Они лезут в глаза, цепляются за зрение, хотя он не хочет их читать. Он вылетает к выходу, поднимается по ступеням, хватаясь за мокрые камни, и почти вываливается в лес, со свистом втягивая в себя воздух.     Тепло перестаёт обрабатываться, сливаясь с холодом пещеры, просочившимся куда-то глубоко в кости. Минхо заступает на траву и с нажимом шагает вперёд, считая про себя секунды, чтобы точно не сорваться в какую-то из воспалённых частей сознания. Ноги ватные, но он двигается, смотрит перед собой и почти не моргает. Сейчас всё прояснится. Сейчас он увидит обычную ленту, без узла, и сможет выдохнуть. Или не увидит ленту вообще. Или выйдет к тропе. Может он сворачивал на самом выходе, а сейчас наконец-то пойдёт как надо совершенно по другой траектории.     Бирюзовый цвет мелькает между деревьями через несколько десятков шагов. Минхо замирает. Всё тело сразу становится тяжёлым и каменным, в ушах противно звенит. Лента висит на клёне. Хвосты бьются о кору. На одном конце торчит кривой узел.     Минхо таращится на него в упор и не может двинуться. Не может даже нормально вдохнуть. Воздух застревает в горле, грудь судорожно поднимается, но внутри остаётся пусто. Черепная коробка давит, звеня от напряжения. Рёбра дребезжат из-за бешено колотящегося сердца. Он всё-таки заставляет себя сделать несколько шагов вперёд, тянет руку к ткани и останавливает пальцы в паре сантиметров от узла. Это его узел. Он помнит, как закручивал ткань, как пальцы скользили, как затягивали конец, как дёрнули его на проверку. Он не мог придумать себе грёбаный узел. Это та же самая лента. Как, блять, это может быть одна и та же лента по разные стороны одной пещеры? - Что за хуйня… что…     Голова начинает кружиться. Минхо отступает, наступает на корень, едва не падает и вцепляется ладонью в ствол. Кора дерёт кожу, но боль проходит где-то далеко, даже толком не обрабатываясь через толстый слой нарастающей раскатами колоколов паники. В ушах шумит кровь. В животе всё скручивается так сильно, что его почти физически тошнит. Минхо мотает головой, сдавленно смеётся один раз, почти без звука, и тут же зажимает рот ладонью, потому что этот смешок звучит слишком близко к истерике. Нет. Нет, нет, нет. Такого не бывает. Он не мог оказаться в одном и том же месте, пройдя по разным концам пещеры. Он не мог пройти прямой коридор и вернуться к тому же дереву. Это невозможно. У него просто крыша поехала. Он ходит кругами, совсем не соображая, куда наступает и что делает.     Минхо пытается вдохнуть глубже, но дыхание рвётся на мелкие куски. Пальцы немеют, губы холодеют, по спине ползёт пот, хотя воздух вокруг тёплый. Минхо сгибается, упирается ладонями в колени и смотрит в землю, где между травой лежат мелкие сухие сучья. Нужно успокоиться. Нужно думать. Нужно хотя бы просто дышать. Но перед глазами всё равно стоит бирюзовая лента с узлом, и от неё внутри поднимается такой первобытный ужас, что все мысли рассыпаются, не успев сложиться в слова. Это какой-то бред. Или кошмар. Такого не бывает в реальной жизни, значит он не в сознании. - Проснись! Проснись, проснись!     Минхо с силой шлёпает себя по щекам, щипает руки, оттягивает кожу, мотает головой. Открыв бутылку, он набирает воду в ладонь и грубо умывается. Выдох срывает капли с губ, роняя их на траву. Глаза возвращаются к ленте. Узел остаётся на месте. - Так, ладно… ладно, ладно…     Воздух рвано вырывается через сжатую глотку. Минхо с трудом сглатывает и убирает бутылку обратно в рюкзак. Пальцы безбожно дрожат. Голова вертится, пытаясь сообразить хоть что-нибудь. Пещера его путает. Значит надо пойти в другую сторону. Тогда он точно выйдет в другое место, здесь же огромное пространство, это целый лес, гора. Вперёд идти не вариант. Минхо поворачивается направо и двигается через кустарники, постоянно поглядывая на изгиб скалистого нагромождения, хранящего под собой пещеру.     Он продирается через кустарники, собирая рукавами оставшуюся ещё с утра росу с листьев. Ветки хлещут по бёдрам, кроссовки путаются в траве, под подошвами хрустят шишки и жёлуди, но хотя бы пещера остаётся позади. Это уже хоть что-то. Минхо идёт быстро, повторяя себе, что большое пространство не может замкнуться на одной точке. Гора огромная. Лес огромный. Он идёт в совершенно другую сторону. Значит, он точно не придёт к лагерю и где-то тут должна быть нормальная тропа, дорога, люди с заряженными телефонами, туристические указатели, парковка, что угодно.     Через несколько минут деревья начинают редеть. Минхо вываливается из кустов на открытую поляну и замирает, впервые за всё время чувствуя почти радостный толчок под рёбрами. Пейзаж меняется. Наконец-то. Вместо одинаковых стволов, мха, дурацких фонарей и кривых построек перед ним раскрывается просторная поляна с гладким озером посередине. Вода лежит почти неподвижно, тёмная под пасмурным небом, с редкими кругами от касающихся её насекомых. По краям растёт высокая осока, плотными пучками торчат узкие листья ситника, ближе к воде тянутся рогозовые стебли с коричневыми бархатными початками, между ними виднеется влажный хвощ и мелкие белые цветы на тонких ножках. Правда границы поляны утопают в густом молочном тумане. Тот стоит плотной стеной между деревьями, закрывает дальние стволы, съедает верхушки кустов и медленно стелется по траве, оставляя видимым только озеро и ближайший круг мокрой зелени.     Минхо выдыхает через рот, чувствуя, как колени чуть подламываются от облегчения. Другая местность. Значит, он всё-таки ушёл оттуда. Значит, всё это была паника, кривые маршруты, усталость и собственная тупость. Он осторожно подходит к воде, раздвигая носком осоку, приседает и зачерпывает ладонями холодную воду. Лицо обжигает свежестью. Капли бегут по подбородку, падают на ветровку, забираются за воротник, мочат шнурки. Минхо умывается несколько раз, растирает щёки до жжения, давит мокрыми пальцами на веки и заставляет дыхание выровняться, чтобы точно прийти в себя. Вода пахнет травой и илом. Под самым берегом мелькают какие-то крошечные серебряные рыбы, от его руки расходятся круги, гладкая поверхность дрожит и снова собирается в ровное тёмное зеркало.     Он поднимается, вытирает ладони о штаны и смотрит на туман. Если идти через него прямо, он должен выйти к другой стороне поляны. Тут уж точно свернуть некуда. Минхо выбирает точку в молочной стене, где осока чуть ниже, втягивает в лёгкие воздух и шагает вперёд. Туман сразу обступает его со всех сторон, прохладная влага липнет к лицу, волосам, ресницам, оседает на ветровке мелкими каплями. Через пару метров озеро исчезает, через пять пропадают кусты у края поляны. Видно только собственные ноги и мутные пятна травы под подошвами. Он как будто шагает через облака. Минхо замедляется и ставит ноги осторожно, сначала проверяя носком поверхность, потому что в такой каше легко выйти к обрыву, канаве, камням, к чему угодно. Никаких ориентиров у него нет, местность он не знает, так что лучше не торопиться, с травмой он точно здесь застрянет.     Туман плотнеет, шелест листьев глохнет. Минхо вытягивает руку перед собой, пальцы разрезают белую сырость и тут же теряются в ней по костяшки. Он продолжает идти, сжимая зубы, считая шаги уже без цифр, одним внутренним толчком на каждое движение. Через какое-то время под ногами снова появляется более мокрая трава. Потом листья начинают шуршать выше щиколоток. Слева слышится тихий плеск. Минхо замедляет шаги.     Туман впереди начинает расползаться тонкими рваными полосами, толкающийся ветром. Сначала проступает тёмное пятно воды, потом узкие листья осоки, потом рогозовые стебли у берега, потом вырисовывается и вся поляна с круглым озером посередине. С тем же озером. У самого края видно место, где осока примята его кроссовками. Несколько стеблей переломлены и лежат на воде, там же в грязи отпечатался чёткий след подошвы. - Чего, блять?     Сердце скукоживается. По позвоночнику ползёт сырая дрожь. Минхо стоит и смотрит на этот след, не понимая, как обрабатывать то, что видит. Даже страх прорисовывается с задержками. Потом он мотает головой, сглатывает, делает шаг назад. Нет. Такого не бывает. Это всё туман. Он заплутал в тумане. Повернул сам, потерял линию, задумался о том, куда наступает, и теперь вышел обратно к озеру по дуге. В плотном тумане так бывает. Люди в лесу постоянно кругами ходят, он сам только что мотался туда-сюда, как идиот, это нормально, это объяснимо. Просто паника мешает ему держать направление. Просто нужно пройти ровно, без пауз, без оглядываний, без мыслей, без задержек. Минхо разворачивается от озера, выбирает противоположную сторону поляны и идёт в туман, сжимая кулаки.     Он шагает прямо. Держит голову ровно, смотрит в белёсую пустоту перед собой, почти не моргает. Туман трётся о лицо мокрой тряпкой, оседает на губах пресным вкусом, забирается в нос, душит лёгкие. Трава хлюпает под кроссовками, где-то под ногой ломается сухой стебель. Минхо ускоряется, потом заставляет себя сбавить шаг, чтобы не упасть, и всё равно идёт быстрее прежнего. Прямо. Прямо. Прямо. Нужно идти только прямо. Внутри всё сжимается в одну узкую линию и он мысленно вцепляется в неё, удерживая одно чёткое направление.     Туман начинает редеть. Впереди постепенно загустевает тёмное пятно. Потом туман отступает полностью и перед ним вырисовывается округлое озеро, обрамлённое осокой и ситником. В примятой траве пестреет след от кроссовок. Те же переломленные стебли, та же грязная выемка от подошвы. Абсолютно та же.     Воздух заканчивается. Минхо открывает рот, грудь судорожно дёргается, но вдох выходит пустым и рваным, кажется, совсем без кислорода. Он разворачивается на месте, уже не выбирая направление, и с каким-то истеричным всхлипом бежит обратно в туман. Ветки кустарников хлещут по рукавам, мокрая трава бьёт по ногам, колючки цепляются за шнурки, земля хлюпает под подошвами. Минхо без остановки несётся через белую сырость, чувствуя, как сердце бьётся в горле, в висках, в глазных яблоках, в зубах, как пальцы ноют от ледяного треска, как живот стягивает холодной тошнотой. Туман разрывается перед лицом, слипается за спиной, мир сужается до мокрых пятен под ногами и собственного хриплого дыхания. Потому что он опять вылетает к озеру. - Какого хрена?!     Истеричный крик эхом разносится над поляной. Минхо останавливается так резко, что едва удерживается на ногах. Это то же сраное озеро, там его след, это то же озеро, то же озеро, всё одно и то же... Всё стоит на своих местах с издевательской аккуратностью, пока он сам разваливается внутри на куски. Как такое может быть? Такого не может быть. Это невозможно. Он не может кружить в одном и том же месте, так не бывает, так просто не бывает. Почему он не может уйти? Руки взлетают к голове, пальцы впиваются в волосы, ногти скребут горячую кожу кипящей от паники головы. Глаза сжимаются до ярких болезненных вспышек, пускающих разряды по черепной коробке. Минхо сгибается, сдавленно втягивает воздух и сжимает ладонями голову, словно может так удержать его от окончательного распада. - Нет… нет, блять, нет, нет, нет…     Слова ломаются, утопая в истошных вдохах и выдохах. Он точно сошёл с ума. Этого не может происходить. Почему он не просыпается? Почему он возвращается в одно и то же место? Как такое может быть? Как? Как? - Эй!     Звонкий голос заставляет вздрогнуть и рывком поднять голову. Расфокусированный взгляд горящих глаз едва цепляется за фигуру какого-то парня, шагающего к нему через поляну. Сначала Минхо не соображает, что вообще видит перед собой, после чего чувствует всплеск внутри от вида другого человека, но затем его рёбра вжимаются в лёгкие. Незнакомец с растрёпанными угольными волосами и округлыми глазами одет в широкую чёрную толстовку с явными потёртостями на локтях. Кроссовки кажутся изношенными, штаны слишком широкими. Он из того лагеря. Минхо непроизвольно пятится назад, уже не понимая, как ему реагировать. - Спокойно, я тебя не трону, - заметив это, приближающийся парень тут же миролюбиво вскидывает руки. - Я хочу тебе помочь. - Что за хуйня здесь происходит? Где я? - голос Минхо хрипло вырывается из скованного горла, не в состоянии скрыть бурлящую внутри истерику. - Я понимаю, что тебе страшно. Мне тоже было страшно, очень. Ты не сходишь с ума. Это всё реально. - Что реально, блять? Что это за туман? Что за пещера, что за… какого хрена я не могу отсюда уйти? - Это очень сложно объяснить, мы сами не знаем, почему так происходит, это… - парень делает паузу, промаргивается, вздыхает и невесомо улыбается, заглядывая загнанному Минхо в глаза. - Я Джисон. А ты? Как тебя зовут?     Сердце продолжает бешено колотиться. Минхо стоит, сжимая дрожащие кулаки, и сверлит парня недоверчивым взглядом. Затем он сипло выдыхает и сглатывает, пытаясь собрать последние остатки адекватного сознания во что-то более-менее цельное. - Минхо. - Отлично, будем знакомы, Минхо. Я понимаю, что у тебя очень много вопросов. Но давай мы лучше обсудим всё в лагере. Спокойно. Это… пиздец какой сложный разговор. Лучше сесть.     Минхо грузно дышит, не понимая, как оказался в этой точке вселенной и как его жизнь превратилась в какой-то бесконечный непонятный кошмар. Ему нужны ответы, но при этом он чувствует, что почти не соображает после всей этой беготни и полной эмоциональной измотанности. Подсознательно он понимает, что творится что-то серьёзное, просто не может даже примерно выстроить для этого какие-то либо рамки. Голова гудит, грудная клетка трясётся, мышцы ноют. - Ладно. - Нам туда, пошли.     Джисон кивает, взмахивает рукой и разворачивается. Подошвы кроссовок приминают траву. Густой молочный туман остаётся висеть плотной пеленой за их спинами.