L I M B O

Дом сколочен из толстых веток и молодых стволов, очищенных от коры и плотно подогнанных друг к другу. Между ними вплетены гибкие прутья, щели забиты сухой травой и промазаны глиной, благодаря чему стены держатся крепко и почти не пропускают ветер. Постройка скорее похожа на большой шалаш, однако явно укреплялась годами с учётом природных изменений, поломок и полученных материалов. Каждый изгиб укреплён перевязью, углы подпёрты короткими жердями, фундамент вкопан в затвердевшую почву, крыша собрана под небольшим уклоном, чтобы вода не задерживалась наверху. Поверх каркаса лежит толстый слой мха и широких плотных листьев, прижатых тонкими ветками и закрывающих крышу сплошным настилом. Изнутри потолок покрыт высохшей глиной с тонкими трещинами, в которых застряли мелкие травинки и кусочки древесной трухи.     В углу слева стоит низкая кровать, собранная из связанных жердей. На неё набросано примятое сено, сверху разложены шкуры с потёртым мехом и неровными краями. Рядом стоят плетёные корзины, набитые инструментами: ржавыми ножами, мотками верёвки, деревянными рукоятями, костяными иглами, обрезками кожи и мелкими металлическими деталями. Часть вещей спрятана под свёрнутой тканью, часть лежит сверху для быстрого доступа. В стене оставлены крепкие сучья, на которых висят рубахи, штаны, тёплая кофта и несколько мешочков. Ткань выцвела, заплаты отличаются по цвету, но одежда чистая и висит аккуратно по категориям. Напротив выхода в стену вмурована небольшая глиняная печь. Её округлые бока покрыты следами старых трещин и свежих заплат, устье почернело от дыма, под слоем серого пепла тлеют красные угли. От печи по дому расходится мягкое тепло, подсушивающее стены и сено. На земляном полу возле неё сложены короткие поленья и связки хвороста, рядом стоит закопчённый котелок. Воздух пропитан влажной землёй, древесиной, сухой травой и дымом, въевшимся в поверхности. - Выпей, отогреешься.     Перед Минхо опускается походная металлическая чашка с заваренными кипятком травами. Листья мяты плывут по поверхности, лицо обдаёт влажным горячим паром. Он сидит на сделанной из соломы подстилке за напольным столом, сколоченным на четырёх брёвнах. Через угол слева от него находится Джисон, прихлёбывающий отвар. Напротив же садится крепко сложенный парень, представившийся Чаном. Отросшие шоколадные волосы обрамляют худое лицо с глазами-каплями и крупноватым носом. Он сказал, что является главой поселения, хотя выглядит относительно молодо, явно моложе некоторых мужчин, которых Минхо видел по дороге. Впрочем, это последнее, что его сейчас интересует. В груди продолжает биться истеричный озноб от полного непонимания происходящего вокруг бреда, совершенно никак не помещающегося в рамки адекватной реальности. - Как ты себя чувствуешь? - Что здесь происходит?     Кошачьи глаза настойчиво впиваются в Чана. К напитку он так и не притрагивается. С улицы доносится какой-то металлический звон, как будто несколько столовых приборов бросают в тазик. Чан выдерживает взгляд Минхо, но никак не комментирует жёсткий тон, выглядя так, словно оказывался в подобной ситуации и видел эти реакции десятки раз. - Мы называем это место «Лимбо». Это не наш типичный реальный мир, но и не какая-то открытая параллельная вселенная. Фактически это какая-то пограничная зона со своими законами. Откуда она тут появилась мы тоже не в курсе. Мы все просто… попадаем сюда с горы. - Мы умерли? - Нет. Сюда попадают люди, которые чувствуют, что им нет места в нормальном мире. Мир их не принимает, они не принимают мир. И гора как будто даёт им возможность уйти, построить другую жизнь. Ты спускаешься в пещеру и… всё. Ты здесь. - Так а как отсюда выйти? Мне нахер не нужен этот ваш Лимбо, я хочу домой. - Раз ты здесь, то исчезнуть из мира ты хочешь больше, - Чан приподнимает руки, пожимая плечами. - Пещера работает в одну сторону. Ты всегда будешь выходить в одно и то же место. Через туман пройти тоже нельзя. Он идёт по всему периметру, пространство тут большое, но везде будет одно и то же, ты просто выйдешь через него туда же, откуда вошёл. - То есть вы хотите мне сказать, что отсюда не выйти? - Не выйти.     Минхо застывает. Сознание пытается как-то обработать конфликтующие данные, сделать выводы, переложить их на себя, усвоить. Но они не укладываются. Ни мысли, ни слова не формируются, он открывает рот, втягивает в себя воздух, после чего зажмуривается, сжимает лежащие на коленях кулаки и агрессивно мотает головой. - Это какая-то полная херня, такого не может быть. Должен быть какой-то выход.  - Я понимаю, что у тебя шок. Что это всё кажется ебаным бредом. Ты будешь думать, что поехал головой, что тут что-то в воздухе, яд, токсины, что это сон. Но это пройдёт. Все постепенно привыкают. - Да не может быть такого, блять, что отсюда вообще никак не выйти, нахер это всё вообще тогда? - Ну, вообще маленький шанс есть, - подаёт голос Джисон.     Чан поворачивает к нему голову, пронзительно заглядывая в глаза. Тот ловит взгляд, однако не тушуется и чуть двигает плечом. - Это и шансом-то назвать нельзя, это почти нереально, - Чан вскидывает руку.  - Почти. - Что за шанс? Что почти нереально? - Минхо впивается пальцами в стол. - Отсюда выходили люди. Человек семь всего за всё время, за кучу лет. Про них говорили, что они… не знаю даже как это нормально объяснить. Поменялись? Типа они… гора их отпустила. Может потому что они больше не подходили сюда. Поняли, что им всё-таки есть место в нормальном мире, - Джисон слегка шипит, морщась и пытаясь подобрать слова. - Мы этого не знаем, - Чан водит ладонями в воздухе. - Почему они вышли, как они вышли. И куда они вышли. Они все почти были до меня, это то, что я узнал от стариков. - Но это же было. Значит это возможно. - Сколько раз мы все уже пробовали? Всё, что только можно. И опять-таки мы понятия не имеем, куда те люди вышли. Нет гарантий, что они вышли в нормальный мир, а не куда-то похуже. - Стойте, то есть отсюда можно выйти, - Минхо приподнимается над столом, по очереди сверля их взглядом. - Я же говорю, что это почти невозможно, - Чан вздыхает и разводит руками. - Мы всё перепробовали. Просто сказать «Я хочу обратно» не работает, пещере этого недостаточно, а что она хочет непонятно. И непонятно, куда вообще отсюда выходят, потому что после этого никто уже не возвращался. Здесь хотя бы безопасно. - Но шанс-то всё равно есть. Может кто-то знает, что те люди делали? Есть какое-то… не знаю, какой-то ритуал, блять, как эта ваша дыра вообще работает, - Минхо чувствует, как в висках взрываются пузыри кипящего от перегруза мозга. - Они точно выходили с фонарями. Без них отсюда не выйти, - Джисон постукивает ногтями по своей чашке с отваром. - С фонарями? Из пещеры? - Да. Они именные. Когда человек попадает в Лимбо, в пещере появляется его фонарь. Там имя и могут быть какие-то рисунки, орнаменты. Хер знает как они так появляются. И даже если его как-то сломать или выкинуть в другое место, он потом опять там же появится, это уже проверяли. - Как это вообще возможно? - Минхо трёт ноющий лоб. - Как это… как? - Без понятия, - Джисон качает головой и сочувственно смотрит на него, понимая, в каком он сейчас потерянном состоянии. - Оно просто происходит. - Подожди, а… в смысле их нельзя сломать? Там же есть и потухшие фонари. Много. - Они не сломанные. - А что тогда? - Время здесь ощущается по-другому, - Чан снова берёт слово. - Ты ведёшь свой быт, стараешься его как-то улучшить, ищешь еду, копаешься в огороде. Ты живёшь в моменте и не отвлекаешься на всякий мусор типа соцсетей или проблем на работе. И ты начинаешь забывать. Всё, что было до этого. Всё, что довело тебя до такого состояния. И когда ты забываешь полностью, фонарь гаснет. Потому что он тебе уже не нужен, чтобы выйти. Тебе некуда выходить.     Минхо в очередной раз застывает на месте, в упор смотря на человека перед собой. Чем больше информации он получает, тем меньше понимает, что происходит и на что теперь похожа его жизнь. Как вообще можно понять этот полный нелогичный бред, который не должен существовать в реальности? Как понять то, что привычный нормальный мир за пару часов просто… исчез? Это невозможно. - Чего? Как, блин, можно забыть вообще всё? Что это значит? - Так работает Лимбо. Ты просто начинаешь забывать детали. Потом крупные детали. Потом события, места, людей. - Это деменция какая-то? Альцгеймер? - Нет. Ты понимаешь всё, что вокруг тебя. Контролируешь себя. Просто старые воспоминания переписываются новыми, - голос Чана звучит спокойно, как если бы он объяснял что-то максимально простое вроде смены сезонов. - Ты помнишь концепты. Помнишь, что такое, допустим, интернет, транспорт, визы, эскалатор. Но здесь они тебе не нужны, так что они и не имеют никакого значения. И людей из прошлого ты здесь не видишь, поэтому они просто… удаляются из твоей головы. Ты живёшь здесь, сейчас, а не в прошлом. Здесь у тебя новая жизнь, которую ты строишь так, как ты хочешь. - Как можно забыть вообще всё? Как можно забыть людей и какие-то события? - Минхо вновь трясёт головой, отказываясь принимать настолько дикие идеи. - Как Лимбо вообще существует? Никто не знает. Это то, как он работает. - Можно же это всё записать, я не знаю, зарисовать, ещё что-то. Чтобы читать и вспоминать. - Не поможет. Это будут просто слова. Они ничего тебе не дадут.     Ответ Чана заставляет вернуть на него взгляд. Минхо выдерживает паузу, щурясь и пытаясь остатками мыслительных процессов обработать то, что слышит и видит. - Ты… не помнишь? - Нет. - Вообще ничего? - Вообще, - мужчина качает головой, после чего улыбается с тихим смешком. - Всё нормально, не смотри на меня так, как будто мне ноги оторвало. Меня всё устраивает. Мне не по кому и не по чему скучать, мой дом здесь, мои друзья здесь, у меня свой быт, свои дела. Мне не нужно ни от кого зависеть, вписываться в чьи-то там рамки, пытаться под кого-то подстроиться. Я живу так, как хочу. И ты можешь. Здесь тебя никто не знает, так что ты можешь построить свою жизнь с нуля.     Глаза-капли многозначительно округляются, делая акцент на сказанном. Минхо какое-то время держит этот взгляд, после чего глухо выдыхает сквозь сжатые зубы, кисло кривя губы. Ногти скользят по шершавой поверхности стола, плечи опускаются. - Я об этом не просил. - Видимо, гора и пещера решили по-другому. Тебе не нравилась твоя жизнь. - Она всё равно была лучше, чем всё это говно, - резко выплёвывает Минхо, сжимая кулаки и испытывая отчаянное желание ударить ими по столу. - Что мне, блять, здесь делать? Что мне… где мне вообще жить? У меня была своя комната, свои вещи, а теперь мне надо спать под каким-нибудь сраным кустом и прикрываться лопухами? - Я знаю, что тебе сейчас хреново, что ты не понимаешь, как это всё вообще возможно, что ты злишься, это нормальная реакция. Но ничего уже не поделать. Это случилось и это придётся принять, со временем станет легче, - заверяет Чан, подаваясь вперёд. - Тебе есть, где жить. Сосед Джисона недавно съехал к своей девушке, так что у него есть свободное место. Можешь жить там, он всё тебе покажет, он работает с новенькими. - Да, я тебе со всем помогу, - Джисон дружелюбно улыбается, слегка наклоняясь и пытаясь поймать взгляд хмурого Минхо. - Всё не так плохо, как кажется. - Ну да, - рвано выдыхает Минхо, втягивает в себя влажный воздух и встряхивается. - Я не собираюсь просто здесь сидеть, мне не нужна никакая новая жизнь в сраном лесу. Раз отсюда всё-таки можно выйти, то я буду пробовать, я найду этот грёбаный фонарь и пойду на выход, раз эта гора такая умная, то она знает, что мне это всё не надо. - Хорошо. Может быть у тебя другая ситуация. Надо попробовать.     Джисон кивает, без каких-либо споров принимая это заявление. Эта реакция тоже нормальная и понятная, уже по-грустному привычная, даже в какой-то степени неизбежная. Когда твой мир ломается, ты будешь до последнего держать его куски вместе, надеясь, что они склеятся обратно. На осознание чего-то настолько шокирующего нужно много времени и сил, которых у явно истощённого Минхо больше не осталось. - Если что-то будет нужно, то говорите, - обменявшись взглядами с Джисоном, Чан первым встаёт из-за стола и наблюдает за поднимающимся Минхо. - Что ж. Говорю это с самыми чистыми чувствами: надеюсь, что мы с тобой больше не увидимся. - А я-то как надеюсь.     Минхо уныло хмыкает, смотрит на протянутую мозолистую ладонь и, поколебавшись, всё же пожимает её. Кожа у Чана горячая и сухая, определённо привыкшая к физическому труду в суровых условиях. Подобрав отложенный рюкзак, Минхо закидывает его за спину и выходит следом за Джисоном, с удивлением отмечая, что молочное небо успело обернуться асфальтовой шалью по периметру. Он потерял ощущение времени со всеми этими абсурдными событиями. Около кривых шалашей и палаток зажглись тыквенные свечи, фонари и небольшие кострища, окружённые тёмными камнями, выполняющими роль плиты. Голоса местных жителей гулко разносятся среди деревьев, слышно цоканье посуды, шелест тканей, треск ломаемых веток, плеск воды и чей-то басовитый смех вдали. Сидящие на соседнем участке женщины, что-то помешивающие в деревянных кадках, с любопытством поднимают взгляд на новое лицо, из-за чего Минхо тут же опускает голову, отворачиваясь. Он уже успел почувствовать себя каким-то экзотическим зверем, когда шёл сюда, их настойчивое внимание давит на грудную клетку, которая и так работает с трудом. - Вот дорога к пещере, - шагающий впереди Джисон оборачивается и показывает на уже вполне знакомый проход в кустах. - Сходить с тобой? - Не надо. Сам дойду. - Как скажешь. Я искренне желаю, чтобы у тебя всё получилось. Но если что, то я подожду здесь. - Спасибо.     Несмотря на чавкающую внутри усталую злость на всё происходящее, Минхо всё же заставляет себя поблагодарить его, кивнуть и ответить на рукопожатие. Остатки разума понимают, что никто из этих людей не виноват в том, что он здесь оказался. Они заперты в этом проклятом Лимбо, выживают в диких условиях без связей с нормальным миром и уже, похоже, перестали пытаться что-то изменить. Но он не собирается сдаваться. Минхо, может быть, и разочарование всей семьи, неудачник, который мало того, что не смог поступить в университет, так ещё и умудрился попасть в какую-то богом забытую дыру, однако всё же он всегда был упрямым. Он выберется из этой сумасшедшей ситуации и потом заставит себя забыть весь этот бред, который вообще не должен существовать.     Минхо шагает по всё тем же утоптанным изгибам между кустами, от которых его уже начинает мутить. Он видел эти сраные корни, камни и продавленную землю столько раз за последние часы, что дорога успела отпечататься на сетчатке глаз ядовитыми чернилами. С наступлением ночи лес сжимается вокруг плотнее, тени заполняют промежутки между стволами, листья теряют цвет, ветер царапает щёки холодом. Минхо поднимает молнию ветровки до подбородка, втягивает ладони в рукава и идёт быстрее, исступлённо цепляясь за мысль о том, что обязан выбраться. Родители, наверное, прочёсывают гору, ищут его, надрывают телефон, который бесполезным кирпичом лежит в его кармане. Они определённо вынесут ему все мозги из-за того, что он поднял такую панику своим тупым поступком, но это можно пережить, это не так страшно, главное выйти из этого проклятого Лимбо. Он примет горячий душ в отеле, закутается в одеяло, как следует проспится и потом убедит себя в том, что просто всё выдумал на больную голову. Он проходит мимо клёна с бирюзовой лентой и спускается по влажным ступеням, придерживаясь за каменную стену.     В пещере как будто тоже стало темнее. Янтарного света хватает, чтобы различать дорогу, но густая темнота между фонарями теперь кажется глубже, а капли воды ударяют о камни с гулким эхом, которое разлетается по проходам и возвращается с разных сторон громче, чем было до этого. Раньше Минхо видел здесь странное место, оставленное неизвестными людьми ради неизвестной традиции. После услышанного каждый огонь означает человека, который однажды так же брёл по горе в разбитом состоянии и оказался заперт в этой сломанной части мира. Кто-то ещё помнит дом, близких, прошлое, себя в рамках нормальной жизни. Кто-то уже забыл всё, ради чего мог бы захотеть вернуться. Хотя это сложно представить. Как можно забыть фактически всю свою жизнь? Сколько лет надо торчать в этой дыре, чтобы забыть себя?     Минхо всматривается в тёмные промежутки между горящими огнями, которым до этого не придавал особого значения. Потухших фонарей оказывается гораздо больше, чем он думал. Часть стоит в глубоких нишах, часть прячется за выступами, часть утопает в тенях, часть сливается с мокрым камнем и почерневшим металлом. Тогда он принимал их за тени и углубления в стенах, не задерживая взгляд. Теперь погасшие фонари появляются повсюду и через несколько шагов Минхо начинает казаться, что их здесь даже больше, чем горящих. От этой мысли холод забирается под рёбра и остаётся там тяжёлым комком, давящим на лёгкие. Сколько людей навсегда заперты в Лимбо без какого-либо шанса вернуться обратно?     Тяжёлые размышления прерывает щелчок осознания своей новой проблемы. В пещере сотни фонарей, проходы тянутся за повороты, полки поднимаются почти до потолка, а он понятия не имеет, где искать свой. Минхо присаживается возле ближайшего ряда и быстро просматривает таблички, надеясь, что новый фонарь появился рядом с выходом. Глаза бегают по именам, вырезанным на дереве, но нужных знаков среди них нет. Попадается такое же имя с другой фамилией, та же фамилия с почти таким же именем, имя с одной отличающейся буквой. Он выпрямляется и с досадой трёт ладонью горящее лицо. Надо было согласиться, когда Джисон предложил пойти вместе. Этот парень помог бы покрыть больше территории поиска, а Минхо опять решил, что справится сам, и теперь торчит посреди подземного кладбища чужих воспоминаний. Идиот. Даже здесь умудрился опять накосячить.     Под грудиной что-то мелко вздрагивает. Минхо замирает, прижимая ладонь к ветровке, и ждёт, пока ощущение пройдёт, но вместо этого оно усиливается. Внутри появляется странное натяжение, словно тонкая нить зацепилась за рёбра и тянется куда-то в глубину пещеры. Боли нет, только навязчивое направление, которое невозможно объяснить движением мышц или сбившимся дыханием, он такого никогда не испытывал, это что-то странное и ощущающее на отдельном уровне восприятия. Минхо делает несколько шагов вперёд. Дребезжание становится сильнее. Через пару метров он резко останавливается и поворачивает налево, даже не успевая понять, куда двигается.     Взгляд цепляет фонарь, который стоит на отдельном каменном выступе чуть ниже уровня груди. Его металл светлый и ярко поблёскивает в янтарном свете, резные края острые, стекло выглядит неестественно чистым среди старых мутных поверхностей вокруг. По стенкам проходит орнамент из прямоугольных пластин, похожих на листы бумаги, наложенные один на другой. Некоторые загибаются по краям, другие пересекаются, образуя плотный неровный узор. У основания прибита светлая деревянная табличка «И Минхо».       По рёбрам пробегает колючий холод. Язык прилипает к нёбу. Минхо смотрит на собственное имя и чувствует, как последние надежды объяснить происходящее помутнением рассудка рассыпаются на мелкие кривые осколки. Этого фонаря здесь точно не было, он абсолютно новый, как будто только из мастерской. И на нём его имя. Никто не смог бы так быстро его сколотить, тем более с учётом того, что он даже не говорил никому свою фамилию. Ещё и украшения напоминают страницы грёбаных сценариев, которые он так любит писать и которые никому нахрен не всрались. Минхо медленно протягивает руку и обхватывает металлическую ручку. В груди вспыхивает жар, проходя от ладони к самому центру тела. На мгновение кажется, что между ним и фонарём нет расстояния, что внутри обоих горит один и тот же огонь, разделённый кожей и стеклом.     Минхо рывком снимает фонарь с камня и шагает к выходу, не давая себе времени обработать это пугающее ощущение. У него уже нет на это никаких моральных сил. Плевать на то, как это всё работает. Янтарный свет качается в вытянутой руке, скользя золотистой дымкой по неровным влажным стенам, выхватывая из темноты мокрый пол, края подрагивающих от капель луж, металл старых фонарей и таблички с чужими именами. Перед лестницей Минхо останавливается, крепко зажмуривается и сжимает ручку до боли в пальцах. Он хочет домой. Ему не нужен этот Лимбо, какая-то там непонятная новая жизнь, эти дикие люди, их кривые шалаши. Он разберётся со своими тупыми проблемами, снова подаст документы, найдёт нормальную работу, извинится перед родителями за устроенную сцену, за то, что опять накосячил, и даже перестанет спорить каждый раз, когда они будут говорить о будущем и пилить его. Он примет свою бестолковость, признает, что как баран упёрся в свои дурацкие сценарии, признает, что они были правы, что нужно стараться быть таким же, как Минхи. Он станет прилежным сыном, который заслуживает своё место в обычном мире. Пусть будет офис, бизнес-администрирование, любая сраная специальность, только бы снова увидеть нормальную дорогу, обычных туристов, машину на парковке, экран работающего телефона, цивилизацию. Он хочет в свою комнату, в свою кровать.     Минхо со свистом втягивает в себя воздух и поднимается наружу, продолжая про себя твердить, что был не прав и что его место в нормальном мире, а не здесь. Кошачьи глаза щурятся. Небо уже налилось фиолетовыми чернилами, лес почти потерял отдельные очертания, деревья сливаются в сплошную тёмную массу, вокруг ничего толком не видно. Янтарный ореол ложится на траву, подсвечивая мокрые листья и нижние ветки, пока Минхо шагает вперёд, всматриваясь в темноту с отчаянной надеждой увидеть канат или хоть какой-нибудь указатель. Слух пытается выцепить крики ищущих его родителей в мерном шелесте трущихся друг о друга листьев. Он шепчет про себя одно и то же обещание вернуться домой, исправить всё, что можно, стать примерным сыном, больше никогда не убегать, никогда не думать о том, что он хочет исчезнуть, лишь бы гора его услышала и отпустила.     Свет фонаря выхватывает из темноты клён. На коре висит бирюзовая лента, один конец которой стянут знакомым узлом. Внутри что-то обрывается. Желудок резко сводит, кишки скручиваются тугим жгутом и Минхо останавливается посреди тропы, не чувствуя пальцев на ручке фонаря. Тело как будто набивается тяжёлыми холодными камнями. Они тянут его вниз, почти заставляя колени дрогнуть. Глаза плотно зажмуриваются. Нижняя губа начинает подрагивать. С резким вдохом Минхо вскидывает руку, уже собираясь швырнуть чёртов фонарь в землю, но в последний момент останавливается, исступлённо впиваясь взглядом в капли на лезвиях травы. Рука дрожит, свет неровными волнами дёргается по округе. Фонарь медленно опускается. Воздух со свистом выходит из лёгких. Сил не остаётся даже на отчаянную злость. - Почему? Мне надо обратно. Почему нельзя? Почему?     Истошный шёпот теряется в шелесте листьев. Ответа не следует, лес всё так же мерно покачивается, терзаемый ветром, бирюзовая лента бьётся о кору. Бегущий по позвоночнику холод скребёт кожу. Спустя целую минуту полной обездвиженности Минхо заставляет себя сделать шаг вперёд. Затем ещё один и ещё. Он бредёт вперёд по дороге, почти не поднимая ног и спотыкаясь о торчащие корни. Больше ему ничего не остаётся. Больше свою бесполезную оболочку деть некуда. Вскоре слух начинает выхватывать цокот, шелест, скрежет, голоса. Край зрения цепляет впереди фигуру. Крошечная надежда слабо дёргается, рисуя образ кого-то из родителей или, может, спасателя, отправленного на поиски. Взгляд поднимается и скользит по Джисону, стоящему в проходе между кустами. Плечи Минхо безвольно опадают. Чуть приподнявшийся фонарь снова опускается, ударяясь о бедро. - Мне жаль. Правда.     Ветер подкидывает волосы Минхо, который ничего на это не отвечает. Ему уже нечего говорить, мысли превратились в сплошную чавкающую грязь без определённых форм. Он стоит, бессмысленно глядя перед собой и переставая чувствовать кусающий щёки холод наступающей горной ночи. - Я знаю, что ты чувствуешь. Первый месяц я каждый день туда ходил и пытался выйти. Как видишь, не прокатило, - Джисон издаёт глухой смешок и, видя, что Минхо никак не реагирует, выпрямляется и несильно тянет его за рукав ветровки. - Пошли. Тебе надо отдохнуть.     Он спускается с небольшого пригорка, шагает к раскиданным по лагерю постройкам, оборачивается, чтобы проверить идут ли за ним, и пробирается по местному подобию улицы между жилищами. Минхо двигается на автомате, как собака, которую потянули за поводок. Без цели, без намерения, без желания, без осознанности. Просто заставляет тело куда-то тащиться. Под ногами хрустят жёлуди, шишки, какая-то шелуха, обломки коры, скорлупа. Между постройками горят низкие кострища, свечи в обрезанных банках и разномастные фонари, подвешенные к веткам на проволоке. Их свет ложится на натянутые ткани, грубо сколоченные навесы, мокрую после вечерней сырости землю и лица людей, которые один за другим поворачиваются вслед новенькому. Кто-то перестаёт мешать содержимое котелка, кто-то задерживает в воздухе кружку, кто-то толкает соседа локтем и кивает в сторону Минхо, затем начиная активно шушукаться. Шёпот ползёт по лагерю, жители которого успели обменяться новостями и слухами. В маленьких поселениях информация разносится быстро. Однако Минхо уже плевать. Он смотрит под ноги, переступает через вкопанные камни и короткие доски, проложенные поверх влажной почвы, иногда задевает плечом свисающую ткань и продолжает двигаться следом за спиной Джисона. Чужие взгляды проходят сквозь него, потому что внутри осталась только тяжёлая воющая пустота, в которой тонет всё, что когда-то делало его полноценным соображающим человеком.     Джисон сворачивает с широкой дорожки возле дерева с вырезанной на коре стрелкой и подходит к прямоугольной постройке, зажатой между двумя толстыми стволами. По углам в землю глубоко вбиты колья, соединённые поперечными жердями, поверх каркаса натянуты сшитые куски старых палаток. Тёмно-розовая ткань занимает почти всю переднюю стену, зелёная закрывает боковые части и местами проходит сверху неровными заплатами. Швы укреплены толстой нитью, полосами брезента и короткими стежками из лески, в нескольких местах ткань дополнительно прижата к кольям верёвками. Над этим каркасом стоит отдельная крыша из переплетённых веток. На неё навалены пласты мха, широкие листья и тонкие жерди, удерживающие покрытие во время ветра. Вода должна стекать по наклонённой поверхности к задней стенке, где земля уходит в небольшую канаву. Жилище поднимается выше обычной палатки, однако до нормального дома всё равно не дотягивает. Внутри получается ходить, слегка пригибая голову и плечи, без необходимости складываться пополам. Джисон нащупывает бегунок молнии и расстёгивает проём по кругу. Справа от входа под выступающим краем крыши устроен узкий отсек, отделённый доской. Дно выложено плоскими камнями, между которыми набилась сухая земля и мелкая хвоя. - Обувь ставь здесь, чтобы грязь внутрь не тащить. Мне не нравится в ней по дому ходить, как-то некомфортно, так что я застелил пол, чтобы как-то поцивильнее было.     Минхо молча опускает фонарь рядом с собой, присаживается на корточки и развязывает шнурки. Пальцы плохо слушаются после холода и несколько раз срываются с тугих узлов. Джисон терпеливо ждёт, придерживая вход открытым. Кроссовки отправляются в боковой отсек рядом с потёртыми кедами, резиновыми сапогами и парой сандалий, у которых ремешок заменён шнурком. Минхо подхватывает фонарь и проходит внутрь, ощущая под носками сухое шершавое покрытие. Пол полностью застелен плотными циновками из сплетённой соломы. Края прижаты к земле деревянными планками, отдельные полосы потемнели от времени, впрочем, ничего особо не торчит. Ткань у входа опускается за спиной, приглушая голоса лагеря и треск костров.     Горящий внутри свет идёт от фонаря, поставленного на низкий напольный столик возле центральной опоры. На деревянной табличке у основания вырезано имя Джисона, стенки украшены узором из маленьких звёзд и каких-то прямоугольников. Тёплое свечение растекается по разноцветной ткани, подсвечивает грубые швы, подвешенные к жердям мешочки и несколько деревянных полок, приделанных вдоль задней стены. На одной лежит сложенная одежда, на другой стоят глиняные банки с крышками, мотки ниток, куски мыла и огарки свечей. Под столом спрятана крупная плетёная корзина, слева стоит ведро, накрытое плоской дощечкой, рядом висит ковш с длинной ручкой. - Правая сторона теперь твоя. Раскладывай вещи как тебе удобно. Посуду бери из корзины под столом, вода для питья в ведре слева. Только крышкой обратно закрывай, а то туда всякая дрянь падает.     Джисон показывает рукой на свободную половину жилища. Там лежит широкая подстилка из связанных пучков соломы, поверх которой расправлена старая ткань, удерживающая стебли вместе. Сверху наброшено тяжёлое одеяло, сшитое из небольших кроличьих шкурок. Светлые, серые и бурые квадраты соединены между собой грубыми стежками, мех местами примят, края укреплены полосой плотной ткани. В изголовье лежит тугой мешок, набитый сухой травой и обёрнутый старой рубашкой вместо наволочки. Рядом оставлено немного свободного места для личных вещей. Очевидно, прежний сосед забрал почти все свои пожитки, хотя на одном из сучьев всё ещё висит короткая верёвка, а возле стены осталась маленькая деревянная коробка без крышки.     Минхо опускается на жёсткую кровать, сухие стебли с тихим хрустом проседают под его весом. Одеяло собирается у бедра тяжёлой меховой складкой. Он ставит собственный фонарь на пол, кладёт рядом рюкзак и несколько секунд тупо смотрит на руки, лежащие между коленями. Внутри жилища почти тепло, воздух пахнет соломой, старой тканью, дымом и немного землёй. Совсем недавно у него была нормальная комната с кроватью, столом, компьютером, зарядками, шкафом и дверью, которую можно было закрыть перед чужим носом. Теперь вся его жизнь помещается в рюкзаке, а выделенное место заканчивается у центральной опоры палатки. Минхо проводит ладонью по кроличьему меху, чувствует под пальцами мягкость и неровные швы, после чего сжимает край одеяла. Всё это как будто происходит не с ним. Ведь такого не может быть. Утром он принимал горячий душ в отеле со шведским столом. Сейчас он сидит на соломенной кровати в лачуге какого-то незнакомого парня, отрезанный от нормального мира пещерой, в которой сами собой появляются фонари, подписанные именами попадающих в эту дыру вселенной людей. Сумасшествие.     Джисон начинает перекладывать вещи, освобождая одну из полок. Он убирает моток верёвки, складывает несколько тряпок в корзину и переставляет глиняную банку на свою сторону, временами поглядывая на неподвижного Минхо. Тот пялится на фонарь перед собой, почти не моргая. Рот приоткрыт, брови тяжело нависают над веками, руки лежат между коленей. - Ты не голодный? - Джисон всё-таки решает задать вопрос. - Я могу пожарить тебе рыбу, я днём наловил окуней маленьких. Они вкусные. - Нет. - Вот тут ещё в тарелке осталась дикая земляника, тоже ешь, если хочешь. Тут это… ну, типа вместо сладостей. Снек на пожевать.     Низковатый и при этом звучный голос Джисона слегка вытягивает Минхо из густого булькающего болота тотального глухого раздрая. Он с усилием моргает несколько раз, чтобы заставить себя обработать то, что ему говорят. Смысл пробивается как через старую плотную тряпку, натянутую поверх бутылки с вязкой кашей. Взгляд падает на тарелку с ветками маленькой клубники. Местная сладость. Потому что здесь нет магазинов. Здесь вообще ничего нет. Абсолютно. Приходится перебиваться тем, что получается найти в лесу. И люди так живут годами.     Взгляд переходит на рюкзак. Минхо тянется вперёд и достаёт из бокового кармана чуть смятую коробку с поштучно расфасованным по упаковкам печеньем, покрытым тонким слоем молочного шоколада. Он засунул его, особо даже не думая, когда мать положила им с Минхи на тумбочки то, что купила в магазине на первом этаже отеля. Достав три штуки, он кидает их на кровать Джисона, удивлённо хлопающего глазами. - Арендная плата. - Ого, это же Бинч, - Джисон с явным оживлением поднимает печенье и вертит упаковку в руках так, как будто откопал сундук с сокровищами. - Охренеть. Мне так хотелось какой-нибудь шоколад, даже самый дешманский. Спасибо. - Не за что. - Надо будет растянуть его, чтобы подольше жрать.     Винил шелестит, поглаживаемый пальцами. Джисон улыбается, вертя печенье пальцами, после чего скользящий по упаковке взгляд цепляется за стандартные пропечатанные надписи в нижней части. - Ого. Двадцать шестой год. Реально уже?     Голова Минхо поворачивается. Лицо Джисона кажется всё-таким же довольным от неожиданного подарка, однако в глазах, застрявших на дате, читается явная грусть. Веки слегка опущены. - Ты здесь давно? - Полтора года с копейками. Был конец двадцать четвёртого, - Джисон ещё какое-то время смотрит на печенье, после чего встряхивается, дёргает уголками губ и достаёт из-под подушки тетрадь с мультяшным динозавром. - Я начал отмечать тут дни, чтобы не запутаться. Хоть чем-то мне эти сраные пары по экономике пригодились, лекции пустил на розжиг, а на остальных листах писать можно. - Как ты… как вообще можно весь этот пиздец принять? - правая рука Минхо сжимает пальцы левой; плечи выгибаются вовнутрь. - Было тяжело, врать не буду. Я думал, что реально поеду головой. До последнего не верил. А потом… знаешь, правду говорили в каком-то фильме. Или в книге я это какой-то вычитал, не помню. Что, типа, человек ко всему привыкает. Хочешь не хочешь, а привыкаешь. Подстраиваешься, учишься делать всё своими руками, как-то выстраивать себе комфорт. По сути тут реально всё зависит от тебя. Хочешь, чтобы жилось легче, - будешь что-то придумывать и пробовать. Будешь валяться и жалеть себя, то ни хера не поменяется. Нет, пожалеть себя сначала можно и иногда тоже можно поныть, но потом всё равно надо собирать мозги в кучу. Что ещё делать? Ничего.     Джисон пожимает плечами, как будто говоря самые обыденные вещи. Впрочем, взгляд всё равно стопорится на одном из пятен на ткани палатки, становясь задумчивым. Опёршиеся о колени руки покачивают упаковки с печеньем. Янтарный свет двух фонарей подсвечивает угольные волосы, гладко оттеняя чуть впалые скулы, контрастирующие с от природы округлыми щеками. Минхо какое-то время смотрит на него, после чего грузно выдыхает и зарывается пальцами в волосы, карябая горячую кожу головы ногтями. Обычно он не позволяет себе расклеиваться в присутствии других людей. Но ничего обычного в его жизни больше не осталось. Силы истощились, позвоночник дрожит, мышцы гудят, кровь шумно бьётся в висках, глазные яблоки накаляются, почти готовые взорваться от давящего изнутри давления. Сознание никак не может обработать и принять всё, что произошло за последние несколько часов. - Ложись лучше спать, - наблюдающий за ним Джисон сначала тянется к нему, порываясь, было, как-то приободрить, но затем решает, что это будет лишним. - Серьёзно. Сейчас бесполезно об этом думать. Завтра со свежей головой будет проще. Не намного, но хотя бы тело отдохнёт.     Долгий свистящий выдох подбрасывает волосы у лба. Минхо медленно выпрямляется, пару секунд продолжает сидеть, смотря перед собой, после чего привстаёт и вытягивает из-под себя сотканное из шкур одеяло. Он ложится на жёсткую соломенную кровать прямо в ветровке и укрывается до подбородка, подтягивая колени к груди. Подушка под головой проседает, сплющиваясь, но ощущается относительно мягко. Из угла торчит кончик какого-то коричневатого пера. Мышцы активно пульсируют, отдаваясь на коже болезненным жжением.     С другой стороны жилья доносится шелест. Джисон шагает по соломенной циновке, останавливаясь позади ног Минхо, лежащего на левом боку. Справа от стола в каркас деревянной стены с прибитыми частями палаточной ткани врезана маленькая глиняная печь с каменным основанием, обмазанная несколькими слоями серо-коричневой глины, покрывающей в том числе и ткань, чтобы та не загорелась. От жара по бокам расползлись тонкие трещины, кое-где замазанные более светлыми свежими полосами. Короткая труба, собранная из свёрнутого железного листа, уходит наружу через круглое отверстие, края которого защищены камнями и толстым слоем глины. Джисон опускается на корточки, отодвигает заслонку и тонкой палкой разгребает серый пепел. Под ним ещё держится несколько тёмно-красных углей, оставшихся от обеденного огня.     Он собирает угли ближе друг к другу, кладёт сверху клочок сухой бересты и горсть измельчённой травы, которую достаёт из подвешенного возле печи мешочка. Сверху он устраивает маленький шалаш из тонкой щепы, оставляя между кусочками зазоры для воздуха. Взяв полую тростниковую трубку, он вставляет один конец в устье и несколько раз осторожно дует. Пепел взлетает лёгким облаком, угли наливаются ярче, сухая трава начинает дымиться. Джисон отворачивает лицо, щурится от полезшего в глаза дыма и снова посылает внутрь короткую струю воздуха. Через несколько секунд береста вспыхивает по краю, огонь перебирается на щепу и захватывает тонкие ветки. Дождавшись устойчивого пламени, Джисон подкладывает два более толстых полена и поправляет их железным прутом, чтобы они легли крест-накрест. Печь начинает тихо потрескивать, из трубы доносится глухой металлический гул. Тёплый воздух постепенно растекается по жилищу, касается лица, подсушивает сырость на ткани и наполняет пространство запахом горящей коры и смолы. Джисон прикрывает устье заслонкой, оставляя узкую щель, после чего проводит ладонью над трубой, проверяя тягу, и вытирает перепачканные золой пальцы о штаны. - Я схожу к ребятам, если что, то зови меня или кого-нибудь из соседей. - Хорошо, - тихо отзывается Минхо. - Выключить фонари? - Да. - Окей. Сейчас потеплее станет, воздух прогреется. Спокойной ночи.     Джисон по очереди гасит их фонари, жужжит замком палатки, выходит на улицу, запуская внутрь виток прохладного ветра, и закрывает за собой молнию с обратной стороны. Слышно, как шелестят надеваемые кроссовки, после чего становится тихо. Только в печи трещат поленья и чей-то голос гудит откуда-то слева. Тонкие кукурузные отблески от закрытого огня дрожат на стенах. Пахнет горящей древесиной. От одеяла из шкур идёт терпкий земельный запах. Ледяные ступни потираются друг от друга. Всё чужое и непонятное. Неправильное.     Минхо с тяжёлым выдохом закрывает глаза. Пальцы сжимают мех. Внутри продолжает надрывно ныть разлом покорёженного мира. Истощённое сознание растворяется в волнах пульсирующего вокруг Лимбо.