Мёртвый сезон Поволжья

      К весне 2012 года Костя перестал быть тем пацаном, которого Серый когда-то впечатал лицом в грязный асфальт. Теперь он сам выходил из чёрного «Мерседеса» первым. Высокий, поджарый, с тяжёлой косой до лопаток и массивным изумрудным перстнем на безымянном пальце. И Серый, уважительно закрывая за ним дверцу, смотрел на него с чем-то похожим на отцовскую гордость.       Они приехали на склад в Заводском районе. Это был старый, облупленный ангар, пропахший соляркой и крысиным помётом. Местный коммерсант, толстый мужик по кличке Бобёр, задолжал Русакову за две поставки леса и, судя по наводке, собирался этой же ночью уйти через Энгельс в Самару, не расплатившись. Юра, узнав об этом утром, лениво обронил за чашкой кофе:       — Разберись, Лисёнок. Серого возьми. Только без трупов, он мне ещё живой нужен, пусть отрабатывает.       «Мерседес» мягко катился по разбитым улицам Заводского района. Серый вёл машину одной рукой, второй крутил ручку старого радио, перебирая волны. Из динамиков сквозь помехи доносились обрывки попсы, чей-то надрывный голос, новости. Он морщился и крутил дальше. Наконец нашёл волну, где играло что-то знакомое, и прибавил громкость. Из динамиков полился тягучий мотив, и хрипловатый голос запел:

«Теплое место, но улицы ждут

Отпечатков наших ног

Звездная пыль

На сапогах

Мягкое кресло, клетчатый плед

Не нажатый вовремя курок

Солнечный день

В ослепительных снах»

      Серый хмыкнул, узнав песню, и забарабанил пальцами по рулю в такт.       Костя сидел на пассажирском сиденье. За окнами проплывали серые пятиэтажки, ржавые гаражи и кривые заборы, мимо которых он когда-то бежал с вокзала и где его однажды впечатали лицом в грязный асфальт. Теперь он не бежал. Он возвращался, и возвращался не как жертва.       Он смотрел на свою руку, лежащую на колене. На изумрудный перстень, тускло блестящий в сером весеннем свете. Тяжёлый, массивный перстень с тёмно-зелёным камнем, в котором при близком рассмотрении угадывались крошечные пузырьки воздуха – следы древней вулканической породы. Костя почти никогда не снимал украшение. Он носил его даже на тренировки, даже в душ и в постель. Металл стал полноценной частью его тела, точно так же как и шрам на губе.       За окном мелькнула знакомая вывеска: облупленная, выцветшая, с отвалившейся буквой «Т». «Детский мир». Тот самый магазин, где он когда-то покупал первые шмотки на украденные деньги и где кассирша смотрела на него с подозрением. Костя проводил вывеску взглядом и ничего не сказал.       — Волнуешься? — спросил Серый, не отрывая взгляда от дороги.       Костя помолчал. Пальцы левой руки машинально крутили изумрудный перстень: эта старая привычка появлялась всякий раз, когда он нервничал. Вовремя заметив свой жест, Костя заставил себя остановиться и перевёл взгляд на Серого.       — А должен?       Серый усмехнулся, но промолчал. Его пальцы продолжали выбивать ритм по рулю, а губы беззвучно повторять припев. «Группа крови» закончилась, и следом за ней из динамиков полилась хриплая, тягучая песня про Владимирский централ и весенние этапы. Серый довольно хмыкнул и прибавил громкости.       «Кабан» свернул на разбитую дорогу, ведущую к промзоне. Впереди уже виднелись ржавые ворота склада, где их ждал должник. Серый сбавил громкость радио и бросил на Костика короткий взгляд:       — Ну что, командир? Готов?       Костик поправил воротник, проверил перстень на пальце и кивнул:       — Готов.       Он открыл дверцу и вышел из машины. Апрельский ветер ударил в лицо, пахнущий соляркой и сырым бетоном, и Костик на секунду зажмурился. Ангар встретил их запахом пота и дешёвого табака. Бобёр, заслышав шаги, вылез из подсобки. Его лицо, и без того серое, мгновенно побелело. Серого он знал, от одного его вида у коммерсанта подгибались колени. Но того, кто шёл впереди громилы, Бобёр лично никогда не видел. Зато слышал слухи, которые уже ходили по всей области: увидишь парня с длинной русой косой и зелёными глазами – держись от него подальше. Отморозок тот ещё, а главное, под Русаковым ходит, а это значило, что трогать его нельзя ни при каких раскладах. И от этого Бобёр испугался ещё сильнее.       — Здорово, Бобёр, — Костя остановился в шаге от него. Он неторопливо достал из кармана мятую пачку «Мальборо», которую Серый сунул ему в машине, втайне от Русакова, и закурил. — Слышал, ты в Самару собрался? Курорт, блядь, выбрал. А с Юрием Николаичем кто расплачиваться будет? Я, что ли?       — Я… я всё отдам, — залепетал Бобёр, отступая к стене. Его толстые пальцы судорожно теребили край засаленной рубахи. — Через неделю. Ну, через две. Задержка поставок, сам понимаешь…       Костя затянулся, выпустил дым в потолок. Затем он повернул голову к Серому, и его голос мгновенно изменился, превратившись из грязного уличного лая в спокойный, почти светский тон:       — Серёж, будь добр, покажи накладные.       Серый, прислонившийся плечом к ржавому контейнеру, неторопливо достал из внутреннего кармана сложенные бумаги. Он всё это время молчал, наблюдая за Костей с лёгкой, едва заметной улыбкой. Точно так же старый пёс смотрит, как молодой вожак пробует зубы на первой дичи.       Костя взял накладные, даже не глядя в них. Он помнил все цифры наизусть, поэтому просто небрежно швырнул листы на грязный стол перед Бобром.       — Двадцать тысяч за лес. Плюс пять сверху за то, что ты нас сюда прокатил. Итого двадцать пять. Либо ты отсчитываешь их сейчас, либо я отсчитываю тебе.       — Какие пять сверху?! — взвизгнул Бобёр, и в его голосе прорезалась истерика. — Юрий Николаич так не договаривался!       Костя наклонил голову к плечу. На его губах заиграла лисья ухмылка с прищуром.       — Ты видишь здесь Юрия Николаевича? — он обвёл ангар демонстративным жестом, выдержал паузу и улыбнулся ещё шире. — Вот и я нет.       Бобёр судорожно сглотнул. Он смотрел на косу, на изумрудный перстень, на эту улыбку, и ходившие по области слухи обрастали в его голове плотью. А потом коммерсант сделал глупость. То ли от страха, то ли от отчаяния он дёрнулся вперёд, пытаясь оттолкнуть Костю обеими руками и прорваться к выходу. И зря.       Костя ударил молча, без замаха. Короткий, отработанный удар с правой. Тяжёлый перстень с изумрудом вошёл Бобру точно в челюсть. Хрустнуло. Коммерсант мешком рухнул на грязный бетонный пол и заскулил, схватившись за лицо. Сквозь его толстые пальцы быстро потекла кровь: Юрин перстень рассёк ему губу до самого подбородка.       — Бля-я-я… — простонал Бобёр, сплёвывая красное на бетон. — Ты чё творишь, отморозок…       Костя присел перед ним на корточки, покачиваясь на носках кроссовок. Его зелёные глаза горели тем самым бешеным, диким огнём, который он никогда не позволял себе дома. Здесь, на районе, он не был Лисёнком. Он был Лисом.       — Двадцать пять, — раздельно, тихо повторил он. — До завтра. Не привезёшь – я вернусь, и тогда мы с тобой поговорим уже без накладных. Мы договорились, партнер?       — Да… — прохрипел тот.       Костя выпрямился, вытер перстень о штанину и повернулся к Серому. Тот стоял, скрестив руки на груди, и улыбался открыто, не скрываясь.       — Чё лыбишься? — буркнул Костя, но без злобы.       — Да так, — Серый пожал плечами и протянул ему новую сигарету. Это была уже четвёртая за день. Юра бы не одобрил, но громиле было плевать: парень вырос, пусть курит. — Вспомнил, как ты когда-то у меня в ногах валялся. А теперь вон, Бобра уложил с одного удара. Растёшь.       Костя взял сигарету и прикурил от Серого. Они вышли из ангара вместе, плечом к плечу, и холодный апрельский ветер ударил в лицо.       — Дёргается ещё? — негромко спросил Серый, кивая на его правую руку.       Костя машинально встряхнул кистью, разгоняя кровь. Костяшки горели после удара, но это было приятное жжение, точно после хорошей тренировки. Перстень, испачканный чужой кровью, он привычно прокрутил на пальце.       — Нормально. Михалыч сказал, если бить правильно, то не больно. Главное, руку не ломать.       — Ну-ну, — хмыкнул Серый. — Ладно, погнали, командир. Закину тебя домой, а то Русак сказал: до темноты чтобы был. И это, — он покосился на сигарету в руке Кости, — Юрию Николаичу ни слова, что я тебя угощаю. Он мне голову открутит.       Костя усмехнулся:       — Не в первый раз, Серёг.       Серый хохотнул, заводя мотор, и «Мерседес» плавно покатился прочь от ангара. Костя откинулся на кожаное сиденье, чувствуя, как адреналин всё ещё гуляет по венам. Ему понравилось. Понравилось, как Бобёр смотрел на него снизу вверх. Понравилось, как Серый довольно улыбался. Понравилось, что он, Костя Радов, бывший интернатовский сирота, теперь решает вопросы сам.       Но уже через час, когда он вошёл в квартиру Русакова, снял куртку, тщательно вымыл руки и сел на ковёр у хозяйского кресла, от уличного Лиса не осталось и следа. Костя снова стал тихим, начитанным и покорным. Юра, не отрываясь от бумаг, коротко спросил:       — Разобрались?       — Да, Юр. Двадцать пять. Завтра привезёт.       — Хорошо. Серый доложил, что ты ему по лицу съездил.       Костя замер, сердце пропустило удар. Юра наконец поднял глаза. В них не было злости, только удовлетворение.       — Одобряю. Но в следующий раз бей без перстня. Покалечишь руку, будешь неделю лежать, а мне работники нужны.       Костя выдохнул. Вечер потёк своим чередом: Юра заплёл ему косу, они разобрали документы, выпили коньяку. А на следующий день Костя вышел из квартиры, сел в машину к Серому, взял у него тайную сигарету и превратился в Лиса. В того самого, кого панически боялись коммерсанты, кто улыбался опасно и страшно, про кого по всей области ходили слухи. И Серый, глядя на парня, довольно ухмылялся.