Обретённое счастье

      Чонгук сидел на подоконнике в своём съёмном доме, поджав колени к груди и обхватив их руками. За окном простирался океан — бесконечный, тёмный, с серебристыми дорожками от луны. Обычно этот вид успокаивал его, но сегодня он казался насмешкой. Волны бились о скалы с глухим, ритмичным шумом, и каждый удар отдавался в висках пульсирующей болью. В комнате было тихо — слишком тихо. Только гул старого холодильника и собственное дыхание, прерывистое и тяжёлое.       Телефон на тумбочке завибрировал, разрезая тишину, и Чонгук вздрогнул, словно его ударили током. Он не хотел смотреть на экран. Он знал, кто это. Знал, потому что никто другой не звонил ему с тех пор, как он сбежал на Чеджу. Друзья? Он заблокировал их всех — слишком больно было знать, что эти люди знали о предательстве и молчали. Коллеги? Он взял отпуск, попросил не беспокоить, а потом и вовсе перестал отвечать на рабочие звонки. Родители? Они звонили раз в неделю, и Чонгук отвечал коротко, сквозь зубы, говоря, что у него всё хорошо, хотя внутри всё сжималось от лжи. Только Минхо не оставлял его в покое. Только его бывший альфа продолжал осаждать его телефон, игнорируя тишину в ответ, игнорируя всё, что Чонгук сказал ему в последнюю встречу.       Телефон снова завибрировал — настойчиво, требовательно. Чонгук взял его с тумбочки, и пальцы его дрогнули. На экране высветилось имя, которое когда-то заставляло его сердце биться быстрее. Теперь оно вызывало только тошноту. Семь пропущенных вызовов за последние полчаса. Двадцать пять непрочитанных сообщений. Он провёл пальцем по экрану и открыл переписку, чувствуя, как руки начинают трястись.       Первое сообщение: «Чонгук, ответь, пожалуйста. Это была ошибка. Я не хотел тебя ранить. Давай поговорим». Чонгук прочитал его, и внутри него что-то сжалось. Ошибка. Он называет это ошибкой. Словно трахнуть его лучшего друга в их кровати — это просто оплошность, которую можно исправить словами.       Второе: «Чонгук, ну пожалуйста. Ты не отвечаешь, я волнуюсь. Ты же знаешь, что я тебя люблю». Любит. Чонгук усмехнулся, но улыбка вышла горькой и кривой. Он любит? Тогда почему столько лет он отказывался от ребёнка, от семьи, от всего, что Чонгук так хотел? Почему он смотрел на него пустыми глазами, когда Чонгук тихо плакал ночами, мечтая о том, чтобы они стали настоящей семьёй?       Третье: «Я не спал всю ночь. Я думал о тебе. Мы можем всё исправить. Я обещаю, что больше так не поступлю». Чонгук пролистывал дальше, и каждое слово впивалось в него, как осколки стекла. Он знал этот стиль — Минхо всегда умел говорить красиво. Он умел обещать, умел убеждать, умел заставлять Чонгука верить, что на этот раз всё будет по-другому. Но это никогда не было по-другому. И Чонгук знал это, знал слишком хорошо, но каждый раз позволял себе надеяться. Глупый, наивный омега, который верил в сказки.       Дальше сообщения становились настойчивее, отчаяннее:       «Чонгук, я знаю, что ты меня не простил. Но я хочу попробовать. Помнишь, ты говорил, что хочешь ребёнка? Я передумал. Я хочу этого. Я хочу семью с тобой. Давай попробуем ещё раз. Я изменюсь. Я обещаю.»       Чонгук прочитал это сообщение, и его дыхание перехватило. Грудь сдавило так сильно, что он на мгновение испугался, что задохнётся. Ребёнок. Тот самый ребёнок, которого он хотел так отчаянно. Тот самый ребёнок, о котором он мечтал ночами, представляя, как будет качать его на руках, как будет петь колыбельные, как будет чувствовать себя целым и нужным. Он ждал столько лет. Он так долго откладывал свою мечту, надеясь, что однажды Минхо одумается. И теперь, когда Чонгук ушёл, когда его сердце было разбито в пыль, Минхо вдруг вспомнил о его желании. Словно это была сделка. Словно ребёнок — это просто предмет торга.       «Я хочу ребёнка. Я хочу семью с тобой».       Чонгук смотрел на эти слова, и его желудок скрутило от отвращения. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, и на мгновение показалось, что его сейчас вырвет прямо на пол. Он сжал телефон так сильно, что побелели костяшки пальцев, а экран треснул под давлением.       — Ублюдок, — прошептал он, голос дрожал от ярости и боли. — Какой же ты ублюдок.       Он нажал кнопку вызова, не думая, не анализируя, просто подчиняясь импульсу. Альфа ответил на втором гудке, и голос его был взволнованным, почти радостным — таким, каким Чонгук не слышал его годами.       — Чонгук! — голос Минхо звучал так, будто он только что выиграл в лотерею. — Чонгук, сладкий мой, я так рад, что ты ответил. Ты где? Я прилечу к тебе, мы поговорим...       — Слушай меня сюда, — перебил его Чонгук. Его голос звучал ровно, холодно, безжизненно — словно внутри него не осталось ни капли тепла. Но на самом деле он дрожал. Его тело сотрясала мелкая дрожь, которую он не мог контролировать. — Ты ничего мне не объяснишь. Ты трахнул моего лучшего друга в нашей постели. В нашей постели, Минхо. Ты думаешь, я забуду это?       — Чонгук, я знаю, что это было непростительно. Но я не могу тебя потерять. Я сделаю всё, что ты скажешь. Если ты хочешь ребёнка, мы заведём его. Я согласен на всё. Только вернись.       Чонгук закрыл глаза, и перед ним встала картина: их спальня, та самая, где они проводили ночи, где он впервые признался Минхо в любви, где они строили планы. Он видел, как Минхо лежит в объятиях Хёнджина, как его руки скользят по телу другого омеги, как его губы шепчут те же слова, что он шептал Чонгуку. Он видел это так чётко, будто это происходило прямо сейчас, и от этого зрелища у него перехватывало дыхание.       — Ребёнка? — Чонгук усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что она обожгла его горло. — Ты столько лет говорил мне, что не готов. Ты говорил, что мы слишком молоды, что нам нужно подождать, что у нас ещё будет время. А теперь, когда я ушёл, ты вдруг передумал? Ты предлагаешь мне ребёнка, потому что думаешь, что это меня вернёт? Ты думаешь, я позволю тебе использовать ребёнка как повод, чтобы снова сделать мне больно?       Он говорил, и голос его дрожал, хотя он изо всех сил пытался сохранить контроль. Омега чувствовал, как слёзы подступают к глазам, но он не хотел плакать. Не перед ним. Не перед этим человеком, который разбил его сердце и теперь пытался склеить его обещаниями.       — Чонгук, я не использую! Я хочу попробовать! Давай начнём всё сначала!       — Я хотел семьи с тобой, — тихо сказал Чонгук, и его голос сорвался. Боль прорвалась сквозь холодную маску, и он не мог её сдержать. — Я хотел просыпаться рядом с тобой и знать, что я в безопасности. Я хотел, чтобы ты держал меня за руку, когда я буду рожать. Я хотел видеть, как ты смотришь на нашего ребёнка, как улыбаешься ему. Я ждал так долго, Минхо. Столько лет я откладывал свою мечту, потому что ты говорил, что не готов. А ты просто трахался с моим другом. Ты предал меня. Ты предал всё, что у нас было.       Он не заметил, как по его щекам потекли слёзы. Они текли молча, оставляя мокрые дорожки, и он не вытирал их. Он не хотел, чтобы Минхо знал, как ему больно, но он не мог это контролировать.       — Я не хотел тебя ранить. Я люблю тебя, Чонгук.       — Нет, — Чонгук сглотнул, и его голос стал твёрже, хотя внутри всё рушилось. — Ты не любишь меня. Ты любишь себя. Ты любишь комфорт, который я тебе давал. Ты любишь, что я готовил, что я убирал, что я надевал кружевное бельё, которое тебе нравилось, что я носил обтягивающую одежду, потому что ты любил смотреть на мою фигуру. Ты любил мою преданность, мою верность, мою наивность. Но меня ты никогда не любил. Не смей говорить мне, что любишь.       Голос его дрожал, и Гук чувствовал, как внутри него всё сжимается. Каждое слово давалось ему с трудом, будто он выплёвывал их вместе с кусками собственного сердца.       — Чонгук...       — Иди нахуй, — сказал Чонгук, и его голос зазвенел сталью. — Иди нахуй, Минхо. Я не вернусь. Я никогда не вернусь. И если ты ещё раз мне позвонишь, я заблокирую твой номер. А если ты приедешь, я вызову полицию и скажу, что ты меня преследуешь. Ты меня понял?       — Чонгук, пожалуйста...       — Понял?       В трубке повисла тишина. Чонгук слышал, как Минхо дышит — тяжело, прерывисто, словно он тоже плакал. Но Чонгук не позволил себе поверить в эти слёзы. Он знал, что Минхо умеет плакать, когда это выгодно. Он знал, что его бывший альфа может играть любую роль, если это поможет ему добиться своего.       — Понял, — наконец ответил Минхо, его голос был тихим, почти безжизненным.       Чонгук сбросил вызов, не дожидаясь, пока тот скажет что-то ещё. Телефон выпал из его дрожащих рук и глухо стукнулся о подоконник. Чонгук сидел неподвижно, глядя в одну точку, и чувствовал, как его тело сотрясает дрожь. Он не плакал. Внутри была пустота — глубокая, чёрная, беззвучная, которая разрасталась, заполняя каждую клетку. Боль была слишком сильной, чтобы вырваться наружу слезами. Она осталась внутри, свернувшись в тугой узел под рёбрами, и этот узел сдавливал его грудь, не давая дышать.       Он думал о том, сколько надежд он вложил в эти отношения. Сколько раз он верил Минхо. Сколько раз он переступал через себя, через свои желания, через свою боль, чтобы сохранить то, что у них было. Он думал о том, как он сидел на кухне в три часа ночи, готовя ужин, потому что Минхо задерживался на работе. Как он гладил его рубашки, выбирал духи, которые ему нравились. Как он закусывал губу, когда Минхо говорил ему, что он слишком эмоциональный. Как он улыбался, когда внутри всё кричало от боли. Он отдал ему всё. Всё, что у него было. И что он получил взамен? Предательство. Ложь. И теперь — это жалкое предложение, словно ребёнок может всё исправить.       Он посмотрел на телефон. На экране всё ещё светилась переписка с Минхо — двадцать пять сообщений, каждое из которых было ударом ножом. И одно предложение, которое резало глаза, как осколок стекла: «Я хочу ребёнка. Я хочу семью с тобой».       Чонгук сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Он представил, как Минхо печатал эти слова — вероятно, сидя в той же постели, где он изменял ему. Вероятно, даже не поменяв простыни, на которых остались следы чужого запаха. И ему стало так тошно.       Он удалил все сообщения, проводя пальцем по экрану и чувствуя, как с каждой стёртой буквой внутри становится чуть легче. Затем он зашёл в настройки, нашёл номер Минхо и, не раздумывая, нажал «Заблокировать». Чонгук отложил телефон на подоконник, закрыл глаза и глубоко вздохнул. Его руки всё ещё дрожали, и он сжал их в кулаки, чтобы остановить эту дрожь. В груди всё ещё было это чувство — глухая, ноющая боль, которая не проходила.       Он поднял глаза на океан. Луна отражалась в воде, разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Тёмная вода казалась бесконечной, такой же бесконечной, как его отчаяние. Чонгук смотрел на горизонт, и ему казалось, что он тонет. Что он падает в эту чёрную воду, и никто не подаст ему руки. Он чувствовал себя разбитым, использованным, пустым. Каждая клетка его тела кричала от боли, но он не мог издать ни звука.       «Ребёнок, — подумал он. — Я так хотел ребёнка. Я мечтал о том, чтобы у меня была семья, чтобы я мог дать кому-то всю свою любовь, которую не смог дать Минхо. А теперь я даже не знаю, смогу ли я когда-нибудь довериться кому-то настолько, чтобы завести его. Какой смысл мечтать о семье, если каждый альфа, которого я встречаю, в итоге делает мне больно?»       Он вспомнил Тэхёна. Молодого альфу с тёплой улыбкой, с мягкими руками, которые оставляли ему записки и десерты. Того, кто писал, что ждёт. Того, кто не давил, не требовал, просто был рядом. «Ты тоже сделаешь мне больно, — подумал Чонгук, и его сердце сжалось от этой мысли. — Ты такой же. Все альфы одинаковые. Сначала улыбаются, обещают, завоёвывают. А потом уходят. Или изменяют. Или просто перестают любить, потому что находят кого-то моложе и ярче. Ты тоже уйдёшь. Ты тоже сделаешь мне больно. Я знаю. Я чувствую это».       Но почему-то эта мысль причиняла больше боли, чем он хотел бы признать. Потому что в глубине души он хотел, чтобы Тэхён был другим. Он хотел, чтобы он не уходил. Чтобы он остался. И это желание пугало его сильнее, чем все предательства Минхо.       Чонгук встал с подоконника, и его ноги подкосились. Он чуть не упал, ухватившись за стену, чтобы удержать равновесие. Его тело было слабым, истощённым эмоционально, и каждое движение давалось ему с трудом. Он подошёл к шкафу, достал свою единственную куртку — чёрную, кожаную, которую он не выбросил, потому что она была удобной и не слишком обтягивающей. Натянул её поверх футболки оверсайз, сунул ноги в старые кеды. Он не знал, куда идёт. Просто хотел выпить. Хотел забыться. Хотел, чтобы хотя бы на несколько часов эта глухая боль внутри него замолчала.       Он вышел из дома, и ночной воздух ударил ему в лицо — прохладный, солёный, пахнущий водорослями и свободой. Чонгук глубоко вдохнул, и на мгновение ему стало легче. Но только на мгновение. Он зашагал по тёмной улице, его шаги были нетвёрдыми, но он упрямо шёл вперёд, туда, где горели огни бара.

***

      По дороге он наткнулся на знакомую фигуру. Тэхён стоял у входа в свою кофейню, протирая окно от пыли. Он заметил Чонгука почти сразу — тот шёл с опущенной головой, сжав плечи, и выглядел таким потерянным, что у Тэхёна сжалось сердце. Омега был бледным, его руки дрожали, а глаза были красными и опухшими — он явно плакал.       — Чонгук? — окликнул он, голос звучал встревоженно. Альфа подошёл ближе, стараясь заглянуть в лицо омеги. — Ты куда? Ты выглядишь… что случилось?       Чонгук поднял голову, и в его глазах Тэхён увидел столько боли и злости, что сам отшатнулся на мгновение. Омега смотрел на него так, будто хотел закричать, но сдерживался из последних сил.       — Не твоё дело, — резко ответил Чонгук. Его голос дрожал, срывался, и он ненавидел себя за эту слабость. — И вообще, отвали. Я не хочу с тобой разговаривать.       — Чонгук...       — Я сказал, отвали! — рявкнул Чонгук, и его лицо исказилось злостью. Он чувствовал, как внутри него всё кипит — боль, обида, отчаяние, и всё это выплёскивалось на Тэхёна, хотя тот не был виноват. — Ты что, не понимаешь по-корейски? Ты слишком молод, ты ничего не знаешь о жизни, ты просто прилипчивый мальчишка, который думает, что завоюет меня записками и печеньем! Отвали от меня! Дай мне побыть одному!       Он кричал, и его голос срывался на хрип. Ему хотелось, чтобы Тэхён ушёл. Чтобы он перестал на него смотреть своими тёплыми глазами, которые делали Чонгуку так больно, потому что в них он видел то, чего никогда не было в глазах Минхо. Искренность. Заботу. Любовь. Это пугало его до дрожи.       Тэхён замер. Он не отступил, но в его глазах мелькнула боль — острая, мгновенная, которую он тут же спрятал за мягкой улыбкой. На мгновение Чонгуку показалось, что альфа сейчас развернётся и уйдёт. Но он просто стоял и смотрел на него с той же тёплой грустью, которую Чонгук уже видел в его глазах. Словно он понимал, почему Чонгук злится. Словно он знал, что за этой злостью скрывается страх.       — Хорошо, — тихо сказал Тэхён, и его голос был таким мягким, что Чонгук почувствовал, как его сердце сжимается. — Я не буду мешать. Но скажи мне, куда ты идёшь? Пожалуйста. Просто чтобы я знал, что ты не хочешь сделать ничего глупого.       — В бар, — буркнул Чонгук, отворачиваясь. — Напиться. Чтобы забыться. Теперь ты доволен? Отвали.       Он развернулся и зашагал в сторону бара, оставив Тэхёна стоять на тротуаре. Чонгук не видел, как альфа смотрел ему вслед, как его руки сжимались в кулаки, как он переводил взгляд с уходящего омеги на вывеску кофейни, понимая, что не может бросить работу, а потом снова на Чонгука. Он не видел, как Тэхён сделал шаг вперёд, потом остановился, борясь с желанием побежать за ним. Он не видел, как в глазах альфы появилось то самое выражение — решимость, смешанная с болью. Он не видел, как Тэхён выругался сквозь зубы и направился в кофейню, но уже через пять минут вышел в другой одежде и быстрым шагом двинулся к бару.

***

      Бар оказался небольшим, с тёплым оранжевым светом, который разливался по комнате мягкими тенями. Пахло алкоголем, табаком, потом и смешанными ароматами находившихся в заведении альф и омег. Тихая музыка играла где-то на фоне, но он почти не слышал её. Он сел за стойку, уставившись в столешницу из тёмного дерева, и заказал виски. Двойной.       Бармен, пожилой мужчина с усталыми глазами, поставил перед ним стакан, Чонгук выпил его залпом. Алкоголь обжёг горло, разлился теплом в груди, но боль не ушла. Она стала глуше, приглушённой, но осталась там, под рёбрами, словно камень. Он заказал ещё.       Он сидел и смотрел на янтарную жидкость, и перед его глазами проносились картинки: Минхо в объятиях Хёнджина, его улыбка, когда он врал ему; его голос, когда он говорил «я тебя люблю»; его руки, которые когда-то обнимали Чонгука, а теперь обнимали другого. Каждая мысль отзывалась болью, и он снова подносил стакан к губам, чтобы заглушить её.       К нему подошла компания — трое альф и двое омег. Они были громкими, весёлыми, смеялись и шутили, и один из альф, Субин, сразу же прилип к Чонгуку. Он был высоким, симпатичным, с наглой улыбкой и цепкими руками, которые то и дело тянулись к его талии. Чонгук сначала отмахивался, но алкоголь делал своё дело — ему становилось всё равно. Всё равно на прикосновения, всё равно на взгляды, всё равно на всё. Внутри была такая пустота, что он готов был позволить кому угодно заполнить её, хотя бы на мгновение.       — Давай потанцуем, — предложил Субин, протягивая ему руку.       Чонгук посмотрел на него мутным взглядом и кивнул. Ему хотелось двигаться. Хотелось выплеснуть эту энергию, которая переполняла его и одновременно опустошала. Он вышел на танцпол, и музыка ударила по нему басами. Громкая, ритмичная, она заглушала мысли. Он закрыл глаза и начал двигаться в такт.       Гук не знал, сколько прошло времени. Он просто плыл по течению, чувствуя, как алкоголь разливается по венам, а тело двигается само собой. Субин кружился рядом, иногда прикасаясь, иногда просто глядя на него с предвкушением. Чонгук не обращал на него внимания. Он просто танцевал.       Но алкоголь брал своё. Сознание начало уплывать, ноги становились ватными, а перед глазами всё расплывалось. Чонгук почувствовал, как его кто-то поддерживает — Субин прижался к нему сзади, обхватив руками за талию. Его дыхание было горячим, с запахом виски, и Чонгуку стало противно.       — Тебе уже пора домой, малыш, — прошептал он на ухо. — Пойдём, я провожу тебя.       Чонгук хотел возразить, но слова не слушались. Его голова кружилась, и он чувствовал, что вот-вот упадёт. Субин уже почти вывел его из бара, когда перед ними выросла фигура.       — Отойди от него.       Голос был твёрдым, холодным и не терпящим возражений. Чонгук поднял голову и с трудом сфокусировал взгляд. Тэхён. Тэхён стоял перед ними, и в его глазах горел ледяной огонь. Он был спокоен — слишком спокоен, и в этом спокойствии чувствовалась угроза. Его челюсть была сжата, плечи напряжены, и он смотрел на Субина так, словно тот был врагом.       — Ты кто такой? — усмехнулся Субин, но в его голосе уже не было прежней наглости.       — Тот, кто заберёт его отсюда, — ответил Тэхён, не сводя глаз с альфы, который держал Чонгука. — Руки убрал. Быстро.       Субин хмыкнул, но руки убрал. Он оглядел Тэхёна с ног до головы, оценивая, и, видимо, решил, что связываться не стоит — в глазах молодого альфы была такая решимость, он явно не собирался отступать. Он чувствовал, что этот парень стоит на пути не ради самоутверждения, а потому что для него это вопрос жизни и смерти.       — Да на, забирай, — пробормотал Субин, отступая. — Всё равно пьяный в стельку. Только хлопот с ним.       Тэхён шагнул к Чонгуку и мягко обхватил его за плечи, поддерживая. Омега качнулся и упал бы, если бы альфа не подхватил его. Чонгук поднял на него мутные глаза и слабо улыбнулся. В его взгляде смешались удивление, благодарность и ещё что-то, что он не мог назвать. Какая-то искра, которую он уже почти погасил в себе.       — Тэхён… — выдохнул он. — Ты пришёл.       — Конечно, пришёл, — тихо ответил Тэхён, и в его голосе слышалась такая нежность, что у Чонгука сжалось сердце. — Пойдём домой.       Он вывел Чонгука из бара на прохладный ночной воздух. Омега дышал тяжело, его походка была шаткой, и Тэхён чувствовал, как он дрожит. Они прошли несколько шагов, и Чонгук резко остановился, схватившись за живот. Его лицо побледнело, а на лбу выступил холодный пот.       — Меня тошнит… — прошептал он, и его голос был полон боли и унижения.       Тэхён мгновенно отреагировал — подхватил его под руку, быстро довёл до своего дома, который был прямо за углом. Он почти нёс его на себе, чувствуя, как тело омеги становится тяжёлым и безвольным.       Он втащил Чонгука внутрь, провёл в ванную и опустил на колени перед унитазом. Чонгук обхватил его руками и согнулся, его вырвало. Тэхён стоял рядом, поддерживая его, гладя по спине, по шее, убирая длинные тёмные волосы, которые падали ему на лицо. Он не брезговал ни запахом, ни видом — он просто был рядом. Его рука двигалась медленно, успокаивающе, и он что-то шептал тихо, неразборчиво, как ребёнку.       — Дыши, — говорил он. — Дыши, Чонгук. Сейчас станет легче. Ты молодец. Всё хорошо. Я здесь.       Чонгука вырвало снова — остатки алкоголя и горечь выходили из него вместе с остатками скромного ужина. Он сжимал край унитаза, его плечи вздрагивали от сухих, беззвучных рыданий. Ему было стыдно. Стыдно до боли, до жжения в глазах, что этот молодой альфа видит его таким — разбитым, пьяным, уничтоженным. Но он не мог остановиться. Его тело не слушалось.       Когда рвота прекратилась, Тэхён помог ему сесть на пол, прислонившись к прохладной кафельной стене. Он сбегал на кухню и вернулся со стаканом воды. Опустился перед Чонгуком на корточки, протянул стакан.       — Прополощи рот, — мягко сказал он. — И попей немного. Маленькими глотками.       Чонгук дрожащими руками взял стакан, прополоскал рот и сделал несколько глотков. Вода была прохладной и свежей, она смыла горечь алкоголя, и ему стало немного легче. Он чувствовал себя ужасно — голова раскалывалась, в горле горело, а желудок скручивало от пустоты. Но в груди медленно разливалось что-то тёплое — забота, которую он не просил, но которая согревала его, несмотря на всё.       Тэхён сидел рядом, на корточках, и его глаза были полны такой тревоги, что Чонгук почувствовал себя виноватым. Он сделал это с собой сам. Он позволил себе скатиться в эту бездну, он позволил боли взять верх, и теперь этот молодой альфа видел его настоящего — сломленного, жалкого, пьяного.       — Спасибо, — прохрипел Чонгук, отводя взгляд. — Мне так стыдно…       — Не надо, — мягко ответил Тэхён, и его голос был тёплым, как летнее утро. — Это нормально. Ты прошёл через многое. Давай переоденемся.       Он бережно поднял Чонгука, усадил на край ванны и осторожно провёл влажной ладонью по его лицу, смывая прохладной водой остатки усталости. Затем выдавил на щётку серебристую полоску пасты и молча протянул ему — жест, не требующий слов. Чонгук покорно почистил зубы, ополоснул рот и выдохнул, чувствуя, как ему становится лучше. Всё это время Тэхён не отходил ни на шаг, поддерживая за плечо, и в его тёплом взгляде не мелькнуло ни тени осуждения — лишь тихая, безусловная нежность, как у того, кто держит в руках что-то бесконечно хрупкое и дорогое.       Поддерживая омегу за талию, Тэхён провёл его в спальню. Там было уютно — мягкий свет ночника, запах лаванды и моря. Тэхён открыл шкаф и достал чистую пижаму — мягкую, серую, из хлопка.       Чонгук стоял, покачиваясь, и Тэхён, видя, что омега не в силах даже раздеться, начал помогать ему. Сначала он снял с него куртку, затем аккуратно стянул футболку, стараясь не смотреть на обнажённое тело. Но его взгляд всё равно скользнул по плечам Чонгука — бледной коже, которая светилась в полумраке, тонким ключицам, которые так и просили, чтобы их поцеловали. Он почувствовал, как его дыхание сбивается, и заставил себя смотреть в сторону.       Когда он стягивал с Чонгука штаны, его глаза упали на талию омеги — тонкую, изящную, с плавным изгибом, который переходил в мягкие, округлые бёдра. Тэхён сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Чонгук был красивым — не той показной, яркой красотой, а тихой, уютной, которая заставляла хотеть смотреть на него бесконечно. Но Тэхён заставил себя сосредоточиться на деле. Он натянул на Чонгука пижамные штаны и футболку, поправил их, чтобы омеге было удобно, и помог ему дойти до кровати.       Чонгук рухнул на матрас, чувствуя, как мягкая ткань пижамы обнимает его тело. Она пахла Тэхёном — свежим морем и мандаринами, чем-то тёплым и родным, от чего хотелось закрыть глаза и улыбнуться. Он смотрел на альфу, который стоял рядом, и в его пьяном сознании смешалось всё: боль, благодарность, отчаяние и что-то ещё, чего он не мог объяснить. Какое-то странное чувство, которое пугало его сильнее, чем все звонки Минхо.       Тэхён уже повернулся, чтобы уйти, как вдруг Чонгук схватил его за запястье. Его пальцы сжались с неожиданной силой, и он резко потянул альфу на себя. Тэхён потерял равновесие и упал на кровать, приземлившись прямо на омегу, который тут же обхватил его руками за шею и притянул к себе. Его губы нашли губы Тэхёна, поцелуй был пьяным, отчаянным, полным боли и голода.       Чонгук целовал его так, будто пытался заполнить пустоту внутри себя. Будто искал в этих губах спасение. Его пальцы запутались в волосах Тэхёна, и он притягивал его всё ближе, не давая отстраниться. Он чувствовал, как альфа напрягся на мгновение, но потом его губы стали мягче, отвечая на поцелуй, но не углубляя его.       — Возьми меня, — прошептал Чонгук, отрываясь от его губ. Его голос дрожал, а глаза были полны слёз. — Ты хочешь меня, я знаю. Возьми меня, Тэхён. Пожалуйста. Я не хочу быть один. Я хочу, чтобы кто-то был рядом. Пожалуйста, не оставляй меня.       Он начал стягивать с себя пижамную футболку, снимая её и обнажая плечи и грудь. Одновременно он потянулся к футболке Тэхёна, пытаясь стянуть и её. Его руки дрожали, он был слишком пьян и неуклюж, но упрямо продолжал раздеваться, прижимаясь к альфе. Его пальцы скользили по его груди, по шее, он искал его губы, снова пытаясь поцеловать.       Тэхён замер на мгновение. Его тело откликалось на каждое прикосновение Чонгука, на его запах, на его дрожащий голос. Он хотел его. Безумно хотел. Каждая клетка его тела кричала о том, чтобы прижать Чонгука к себе, чтобы поцеловать его до потери сознания, чтобы показать ему, как сильно он его хочет. Но не так. Не сейчас.       Он мягко перехватил руки Чонгука, сжимая их в своих ладонях, и остановил его движения.       — Чонгук, — сказал он, и голос его был хриплым от сдерживаемого желания. — Ты пьян. Ты не понимаешь, что делаешь.       — Я понимаю, — прошептал Чонгук, снова пытаясь притянуть его к себе. Его глаза были влажными, а губы дрожали. — Я хочу этого. Я хочу тебя. Ты же хочешь меня, правда? Так возьми. Пожалуйста. Я не вынесу, если ты тоже уйдёшь.       В его голосе было столько отчаяния, что сердце Тэхёна сжалось. Он видел, как Чонгук смотрит на него — так, будто он был последней надеждой, будто его уход станет окончательным ударом. И это было больно. Больно видеть, до чего его довели.       — Нет, — твёрдо сказал Тэхён, отстраняясь. Он нашёл пижамную футболку, которая сбилась под Чонгуком, и аккуратно натянул её обратно через голову омеги, поправляя ткань на плечах. — Я не буду пользоваться тобой. Ты пьян, ты устал, тебе больно. Я не хочу, чтобы ты проснулся утром и возненавидел меня за это. Я хочу, чтобы ты был со мной, когда будешь трезв. Когда ты будешь знать, что ты делаешь. Когда ты будешь выбирать меня, а не пустоту. Я подожду сколько нужно.       Чонгук смотрел на него, и его глаза наполнились слезами. Эти слёзы были другими — не пьяными, не истеричными, а тихими, отчаянными, которые текли из глубины его души. Он чувствовал, как его тело дрожит от холода и боли, как в груди разрастается пустота. Он был разбит, сломлен и так одинок, что ему казалось, будто он умирает. Но Тэхён не ушёл. Он остался.       — Почему? — прошептал он, и его голос сорвался на всхлип. — Почему ты не пользуешься мной, как все? Все берут от меня то, что хотят, а потом бросают. Ты тоже бросишь меня. Я знаю. Все альфы одинаковые.       — Я не все альфы, — тихо сказал Тэхён, присаживаясь рядом с ним на кровать. Он погладил Чонгука по голове, убирая влажные пряди с его лица. Его пальцы были мягкими и тёплыми, и от их прикосновения по телу Чонгука пробегали мурашки. — Я не брошу тебя. Я здесь. Я буду рядом, даже если ты не веришь мне. Даже если ты никогда не поверишь.       Чонгук смотрел на него, и слёзы текли по его щекам, стекая на подушку. Он не мог сдержать их, не мог скрыть ту боль, которая копилась в нём столько времени. И он начал говорить. Сначала тихо, отрывисто, но потом слова полились потоком:       — Я полюбил его, Тэхён. Я так сильно его любил. Я делал всё для него. Я готовил, я убирал, я покупал красивое кружевное бельё, чтобы ему нравилось. Я носил обтягивающую одежду, потому что он любил смотреть на мою фигуру. Я отказывался от своих мечтаний о ребёнке, потому что он не хотел. Я думал, что если я буду достаточно хорошим, он изменится. Он будет любить меня так же сильно, как я люблю его.       Он всхлипнул, и Тэхён взял его за руку, сжимая её мягко, вплетая свои пальцы в его. Чонгук смотрел на их переплетённые руки, и от этого жеста у него сжималось горло.       — А он трахал моего лучшего друга, — продолжил Чонгук, и его голос дрожал от боли. — В нашей постели. Я вернулся из командировки на день раньше, хотел сделать ему сюрприз, купил его любимые конфеты, так долго их искал. Но когда я зашёл в квартиру… Сначала я не понял. А потом я открыл дверь спальни.       Он замолчал, и его дыхание стало прерывистым. Он закрыл глаза, и перед ним снова встала эта картина. Минхо, лежащий на их кровати, в их простынях, с Хёнджином в объятиях.       — Я стоял в дверях и смотрел, — прошептал Чонгук, и его голос был пустым, безжизненным. — И я ничего не мог сделать. Я просто стоял и смотрел, как мой мир рушится. А потом Минхо увидел меня. И знаешь, что он сказал?       Тэхён молчал, сжимая его руку.       — Он сказал: «Ты рано вернулся», — Чонгук горько усмехнулся, и слёзы снова потекли по его щекам. — Он не извинился. Он не попытался объяснить. Он просто сказал это. Словно я был прислугой, которая вернулась не вовремя.       Он замолчал, чувствуя, как слова застревают в горле. Тэхён не говорил ничего — просто обнял его и прижал к себе, давая ему возможность выплакаться. Его руки гладили его по спине, по волосам, и Чонгук чувствовал себя в безопасности. Он уткнулся лицом в его грудь, вдыхая запах моря и мандаринов, и его тело перестало дрожать. Слёзы текли, но они были другими — они смывали горечь, освобождая место для чего-то нового.       — А сегодня он позвонил, — продолжил Чонгук, и его голос стал тише. — Он сказал, что хочет попробовать ещё раз. Что он согласен на ребёнка. На семью. Он думает, что ребёнок — это игрушка, которую можно бросить мне, чтобы я вернулся. Он не понимает, что я хотел не ребёнка. Я хотел семью. Я хотел, чтобы он был со мной. Чтобы он любил меня. А он просто… он просто использовал меня. Всегда использовал.       Тэхён слушал его, и в его груди разрасталась ярость. Ярость на этого Минхо, который посмел разбить сердце такого человека. Который посмел использовать его, а потом пытаться вернуть обещаниями. Но он не показывал эту ярость — он просто держал Чонгука в объятиях, давая ему почувствовать, что он не один.       — Я не уйду, — прошептал Тэхён, и его голос был твёрдым, как скала. — Я не Минхо. Я не брошу тебя. Ты не игрушка, Чонгук. Ты человек. Ты прекрасный, сильный, невероятный человек, и я хочу быть с тобой. Не потому что ты мне что-то даёшь. А потому что ты — это ты. И ты мне нужен.       Чонгук закрыл глаза, чувствуя, как сон окутывает его. Он не знал, верит ли он Тэхёну. Он не знал, сможет ли когда-нибудь довериться ему так, как доверялся Минхо. Но в его объятиях, в его запахе, в его тёплых руках было что-то такое, что заставляло Чонгука чувствовать себя в безопасности. Впервые за долгое время. Он чувствовал, как его дыхание выравнивается, как напряжение уходит из его тела, и он проваливается в глубокий, спокойный сон.       Тэхён долго лежал рядом, слушая его дыхание, гладя его по голове и чувствуя, как его сердце сжимается от боли и любви. Он смотрел на спящего омегу, на его расслабленное лицо, на следы от слёз на щеках, и внутри него росла решимость.       «Я сделаю всё, чтобы ты был счастлив, — пообещал он себе. — Я буду ждать, сколько нужно. Я буду рядом, даже если ты не веришь мне. Я докажу тебе, что не все альфы одинаковые. Я докажу тебе, что ты достоин любви. Даже если на это уйдёт вся моя жизнь».