Меч тоже форма выражения эмоций.

Меч тоже форма выражения эмоций. Глава 1: Дыхание зимней луны Осень в провинции Мино умирала медленно, истекая багрянцем кленовых листьев и серыми слезами затяжных дождей. Эпоха Сэнгоку Дзидай - Эра воюющих провинций - не знала жалости к слабым, но даже она затихала перед лицом наступающих холодов. В полуразрушенном буддийском храме на границе земель Овари и Мино пахло сыростью, старым деревом и едва уловимым ароматом благовоний, которые кто-то зажег здесь много дней назад. На прогнившей веранде, спиной к темному алтарю заброшенного божества, сидел человек. Его звали Акэти Дзюбэй Мицухидэ. Внешность и облик: Ему было около тридцати двух лет - возраст, до которого в это безумное время доживали немногие воины. Мицухидэ обладал внешностью, которую в столице, Киото, назвали бы «благородной бледностью уходящей эпохи». Высокий и подтянутый, он не выглядел массивным громилой, но в каждом его движении сквозила скрытая, пружинящая сила хищника. Его лицо, с тонкими, почти женственными чертами, казалось высеченным из холодного нефрита. Длинные, прямые волосы цвета воронова крыла были аккуратно собраны в высокий самурайский узел, обнажая высокий лоб. Густые, резкие брови сходились у переносицы, придавая его взгляду вечную задумчивость. Глаза Мицухидэ - редкого, стального оттенка - казались зеркалом замерзшего озера: в них не было ярости, лишь глубокая, бесконечная печаль человека, видевшего слишком много смертей. По левой щеке, от скулы до самой мочки уха, тянулся тонкий, едва заметный шрам - память о битве при Нагарагава, где он потерял своего господина и едва не лишился жизни сам. На нем были темные, глубокого синего цвета хакама и простое, но добротное кимоно. Поверх плеч наброшено походное хаори цвета ночного неба, на спине которого красовался фамильный герб клана Акэти - нежно-голубой цветок колокольчика (Кикё). Этот цветок символизировал постоянство и теплоту, что казалось горькой иронией в мире, где предательство ценилось выше верности. Рядом с ним, на деревянном настиле, покоилась его верная спутница - катана Фую-цуки («Зимняя Луна»). Ее цуба была выполнена в форме переплетенных ветвей сливы, а ножны, покрытые черным лаком, хранили следы бесчисленных дорог. История и философия: Мицухидэ не всегда был бродягой. Когда-то его клан владел землями в Мино, но междоусобицы и падение дома Сайто лишили его всего. Он скитался по Японии, предлагая свой меч и свой разум различным даймё. Мицухидэ был не просто убийцей; он был поэтом, знатоком чайной церемонии и стратегом, который искренне ненавидел войну, но понимал, что остановить её можно только мечом. Для Акэти Мицухидэ меч не был просто куском закаленного железа. Он верил, что слова лгут. Поэзия может скрыть трусость, чайная церемония - замаскировать яд, а улыбка - утаить предательство. Но сталь? Сталь всегда искренна. Когда два клинка встречаются в бою, души воинов обнажаются. Страх, ярость, скорбь, любовь - всё это находит выражение в угле атаки, в силе удара, в ритме шагов. Меч был его самым честным языком. Меч был высшей формой выражения его эмоций. Дождь снаружи усилился, превратившись в сплошную серую стену. Мицухидэ медленно выдохнул, глядя, как пар от его дыхания растворяется в холодном воздухе. Он держал в руках маленькую кисточку, выводя на клочке рисовой бумаги строки нового стиха-вака: «Осенний ветер Срывает листья с ветвей... Кто вспомнит о них?» Он не успел дописать последнюю строчку. Шорох шагов снаружи, едва различимый за шумом дождя, заставил его пальцы замереть. Мицухидэ не обернулся. Он просто положил кисть на деревянную дощечку. Внутренний двор храма заполнили тени. Их было семеро. По грязным, местами ржавым доспехам и хищным оскалам в них легко можно было узнать ронинов - самураев-разбойников, потерявших хозяев и человеческий облик. Они искали укрытия от дождя, но, увидев одинокого воина в дорогих одеждах, поняли, что нашли добычу получше. - Смотрите-ка, парни, - хриплым голосом произнес их предводитель, одноглазый дезертир с тяжелым копьем-яри на плече. - Какая нежная птица залетела в наши края. Этот колокольчик на твоей спине... Не из разбитого ли ты клана Акэти, парень? За твою голову или твои доспехи в Овари дадут хорошую горсть монет. Мицухидэ медленно поднялся. Его движения были плавными, почти ленивыми, словно он просыпался от долгого сна. Он взял Фую-цуки левой рукой за ножны, удерживая клинок у бедра. - Дождь смывает следы, но он не может смыть глупость, - тихо, но отчетливо произнес Мицухидэ. Голос его звучал мягко, без капли угрозы. - Уходите. Мой меч сегодня не голоден. Ему душно от вашей грязи. Ронины расхохотались. Одноглазый сделал шаг вперед, его копье качнулось, целясь Мицухидэ в грудь. - Дерзкий ублюдок. Убейте его, а доспехи снимем с трупа! Трое разбойников бросились вперед одновременно, обнажив ржавые катаны. Пространство веранды было узким, ограничивая маневр, но Мицухидэ это и было нужно. В этот миг время для него замедлилось. Мицухидэ закрыл глаза на долю секунды, впуская в себя холодное спокойствие. Скорбь. Первая эмоция, которую он высвободит сегодня. Скорбь по этим заблудшим душам, которые выбрали путь зверей. Вжих! Первый удар был нанесен в технике иайдо - мгновенное извлечение клинка из ножен. «Зимняя Луна» покинула свое прибежище с чистым, свистящим звуком. Серебряная вспышка рассекла полумрак храма. Первый нападавший даже не понял, почему его горло вдруг стало горячим, а зрение помутилось. Он рухнул на колени, зажимая рану, из которой на вековые доски веранды хлынула багряная кровь. Мицухидэ сделал скользящий шаг в сторону, уклоняясь от неуклюжего рубящего удара второго ронина. Его катана описала идеальную дугу. Это была жалость. Движение было настолько чистым и быстрым, что клинок прошел сквозь шею врага без малейшего сопротивления. Голова ронина покатилась по полу, а тело рухнуло следом. - Чудовище!.. - прорычал третий, пятясь назад и судорожно размахивая мечом. Мицухидэ посмотрел на него. Его стальные глаза блеснули в полумраке. Теперь в них читался гнев. Не тот слепой, бушующий гнев, что заставляет воинов кричать и делать ошибки, а холодный, концентрированный гнев праведника. Гнев на то, во что превратилась их великая страна. Сделав стремительный выпад, Мицухидэ заблокировал удар ронина своей цубой. Раздался резкий звон металла. Сила блока была такова, что кости нападавшего хрустнули, и его меч вылетел из рук. В следующее мгновение Фую-цуки вошла точно под подбородок разбойника, оборвав его крик. Остальные четверо, включая одноглазого вожака, застыли на месте. Три смерти за три вдоха. Это было не сражение. Это было искусство. Каждое движение этого бледного самурая казалось частью ритуального танца, где каждое па приносило смерть. - Кто... кто ты такой? - заикаясь, спросил одноглазый, отступая к выходу из двора. Копье в его руках дрожало. - Я тот, кто дает вам возможность выразить свои чувства, - тихо ответил Мицухидэ. Он держал катану горизонтально перед собой, кончик лезвия слегка подрагивал, словно указывая на сердце врага. На безупречной стали не было ни единой капли крови - он стряхнул ее одним мимолетным движением кисти (тибури). - Но ваши души пусты. В них нет ничего, кроме жажды наживы. Ваша смерть будет тихой. Вожак взвыл от страха и ярости, бросаясь вперед и делая колющий выпад копьем. Мицухидэ не сдвинулся с места. Когда наконечник яри был в паре сунов от его груди, он резко повернул корпус. Деревянное древко скользнуло по его хаори. Мицухидэ шагнул в мертвую зону врага. Его левая рука перехватила древко копья, а правая нанесла один единственный, восходящий удар. Отрешенность. Последняя эмоция этого боя. Безликая и холодная, как зимний ветер. Катана рассекла грудь вожака по диагонали, от правого бедра до левого плеча. Одноглазый замер, его глаза широко раскрылись в немом изумлении, и он замертво повалился на залитую дождем землю двора. Остальные трое ронинов, бросив оружие, в панике бросились бежать прочь, растворяясь в тумане и зарослях бамбука. Мицухидэ не стал преследовать их. Он стоял посреди залитой кровью веранды, тяжело дыша. На его лице не было ни торжества, ни радости победы. Только бесконечная усталость. Он аккуратно вытер лезвие Фую-цуки шелковым платком, который затем отпустил по ветру. Белая ткань, окрашенная красным, медленно опустилась в лужу. Меч с сухим щелчком вернулся в ножны. - Снова только кровь... - прошептал он, возвращаясь к своему недописанному стиху. Он взял кисть и твердой рукой вывел последнюю строчку: «Осенний ветер Срывает листья с ветвей... Кто вспомнит о них? Лишь сталь, что скорбит в ночи». В этот момент из пелены дождя у ворот храма показался всадник. Лошадь была покрыта мылом, а сам наездник выглядел измотанным. На его доспехах красовался герб в виде пятилепестковой айвы — знак клана Ода. Всадник соскочил с седла, вбежал во двор и, увидев тела ронинов, на секунду замер. Затем он перевел взгляд на спокойного Мицухидэ и преклонил колено. - Господин Акэти! - тяжело дыша, произнес гонец. - Я отыскал вас! Лорд Ода Нобунага срочно призывает вас в замок Гифу. Мицухидэ слегка прищурился. Нобунага. Человек, которого одни называли величайшим дураком эпохи, а другие — демоном-повелителем Шестого Неба. Человек, чьи эмоции были подобны бушующему пожару, способному сжечь всю Японию дотла. - Что случилось? - спросил Мицухидэ. - Наш господин принял решение, - ответил гонец, поднимая голову. В его глазах горел фанатичный огонь. - Мы выступаем на Киото. Великий поход за объединение Поднебесной начинается. Лорду Нобунаге нужны ваши глаза, ваш разум... и ваш меч. Мицухидэ посмотрел на затянутое тучами небо. Великий поход. Это означало, что реки крови станут глубже, а горы трупов — выше. Но это также означало, что безумию Сэнгоку может прийти конец. Он подошел к краю веранды, закрепил ножны Фую-цуки на поясе и накинул капюшон хаори. - Передай лорду Нобунаге, что я уже в пути, - тихо произнес Мицухидэ. - Мой меч готов заговорить вновь. Дождь продолжал падать на землю Мино, смывая кровь с деревянного настила древнего храма, но память о словах, написанных сталью, смыть было невозможно. Путь Акэти Мицухидэ к его величайшему триумфу и его величайшей трагедии официально начался. Гонец по имени Эндо - молодой самурай с осунувшимся от многодневной скачки лицом - почтительно склонил голову, не смея поднять глаз на человека, который только что в одиночку вырезал половину банды ронинов. Во дворе храма пахло сырой землей, дождем и сладковатым, металлическим запахом свежей крови. Мицухидэ не торопился. Каждое его движение было взвешенным, лишенным суеты, словно он исполнял священный ритуал. Он подошел к углу веранды, где стоял его скромный дорожный мешок, аккуратно убрал туда письменный прибор - тушечницу, кисть и стопку плотной бумаги васи. Туда же отправилась фляга с чистой водой и небольшая шкатулка с лекарственными травами. Затем он повернулся к алтарю. Деревянная статуя Каннон - богини милосердия - давно лишилась золочения, ее лик потрескался от сырости, а руки, когда-то сложенные в благословении, были обломаны. Мицухидэ достал из рукава медную монету достоинством в один мон - всё, что он мог позволить себе оставить в качестве подношения - и аккуратно положил её у подножия статуи. - Прости, что осквернил твою обитель этой грязью, - тихо произнес он, обращаясь к безмолвному божеству. - Век войн не щадит даже богов. Он повернулся к гонцу. - Твоя лошадь измотана, Эндо-сан. Она не выдержит обратного пути без отдыха. Мой скакун ждет в роще за храмом. Мы выступим, как только ты напоишь своего коня. - Но господин! - Эндо вскинул голову. - Лорд Нобунага... он не терпит промедлений. Он сказал, что если вы не явитесь до того, как луна скроется за тучами, он сочтет это отказом. Мицухидэ слегка приподнял бровь. На его губах скользнула едва заметная, холодная усмешка. - Лорд Нобунага всегда торопится, потому что боится, что мир изменится быстрее, чем он успеет его подчинить. Но истинное мастерство стратега - заставить время работать на себя. Отдохни четверть часа. Это мой приказ. Эндо не посмел возразить. В этом бледном самурае была странная, почти пугающая власть. Он не кричал, не потрясал оружием, но его голос вибрировал такой внутренней силой, что подчиняться ему хотелось на инстинктивном уровне. —————————— Через полчаса они уже скакали по размытому тракту, ведущему на восток, в сторону провинции Овари. Дождь утих, сменившись тяжелым, серым туманом, который выползал из ущелий и окутывал холмы Мино, словно погребальный саван. Вокруг тянулись разоренные земли. Мицухидэ смотрел на проплывающий мимо пейзаж, и его сердце сжималось от привычной, тупой боли. Сэнгоку Дзидай превратил некогда прекрасную страну в пепелище. Справа виднелись черные остовы крестьянских хижин - следы недавнего набега соседнего клана. На одинокой, полузасохшей хурме висели спелые, ярко-оранжевые плоды, выглядевшие среди этого пепла и грязи как капли застывшего солнца. Дикий контраст: природа продолжала дарить жизнь, пока люди были заняты исключительно ее уничтожением. «Почему мы воюем?» - думал Мицухидэ, мерно покачиваясь в седле своего вороного жеребца по кличке Кагэро («Мираж»). Большинство самураев сказали бы: ради славы, ради земель, ради чести клана. Но Мицухидэ знал правду. Они воевали, потому что не умели иначе выразить то, что горело у них внутри. Невысказанная обида, страх перед будущим, жажда признания — всё это отливалось в сталь и выплескивалось на полях сражений. Меч был их единственным языком. И Нобунага... Нобунага владел этим языком в совершенстве. Его "речь" была оглушительной, яростной и разрушительной, как удар молнии. Но была ли в ней гармония? Или только хаос? —————————— К вечеру следующего дня они достигли подножия горы Кинка, на вершине которой, подобно гнезду гигантского сокола, высился замок Гифу. Раньше это была неприступная крепость Инабаяма, оплот клана Сайто. Но Нобунага взял её, переименовал в Гифу - в честь легендарной китайской горы Цишань, откуда началось возвышение династии Чжоу - и сделал своей главной цитаделью. Само название замка кричало об амбициях его нового хозяина: подчинить всю Поднебесную. У подножия горы раскинулся огромный призамковый город. Здесь не было уныния разоренных деревень. Напротив, жизнь тут кипела, бурлила и пенилась, как горный поток. Нобунага отменил пошлины и монополии гильдий (политика Ракуити Ракудза), и теперь в Гифу стекались торговцы со всей Японии, включая даже странных, длинноносых чужеземцев - нанбан, португальцев в пышных воротниках и темных плащах. Мицухидэ ехал сквозь толпу, ловя на себе любопытные взгляды. Его безупречная осанка, благородный герб в виде колокольчика и гордый вид заставляли людей расступаться. Но больше всего Мицухидэ поразило другое. На тренировочных полях у подножия замка сотни крестьян-солдат, асигару, отрабатывали приемы с длинными, громоздкими трубами из железа и дерева. Танэгасима. Огнестрельное оружие. Мушкеты. Воздух здесь был пропитан резким, удушливым запахом серы и селитры. Раздался оглушительный залп - десятки мишеней в ста шагах разлетелись в щепки. Мицухидэ невольно натянул поводья Кагэро. Его взгляд потемнел. Для него, как для мастера меча, огнестрельное оружие было верхом варварства. Из мушкета мог выстрелить любой безграмотный крестьянин, укравший оружие. Пуля, выпущенная дрожащей рукой труса, могла оборвать жизнь величайшего мастера меча, потратившего годы на совершенствование своего духа и тела. В огнестрельном оружии не было души. Не было эмоций. Только сухой математический расчет, порох и свинец. Это была смерть, лишенная лица и чести. Нобунага делал ставку именно на это безликое оружие. И это пугало Мицухидэ больше всего. —————————— Они поднялись к главным воротам замка. Стены Гифу были сложены из гигантских гранитных валунов, а ворота были обиты тяжелыми железными полосами. Всюду стояли стражники в черных лакированных доспехах с гербом Ода - пятилепестковой айвой. Мицухидэ спешился, передав поводья конюху. Его провели через лабиринт внутренних дворов, мимо оборонительных башен и садов камней, устроенных с безупречным вкусом - еще одно проявление двойственной натуры Нобунаги, который сочетал в себе свирепость тирана и утонченность эстета. В главном коридоре дворца, устланном мягкими татами, пахло дорогим сандаловым деревом. Золотые раздвижные перегородки (фусума) отражали свет факелов. На них были изображены свирепые тигры, пробирающиеся сквозь бамбуковые заросли. У дверей аудиенц-зала Мицухидэ ждали. Там стоял человек, чья внешность разительно отличалась от благородного облика Акэти. Он был невысок, худощав, с подвижным, сморщенным лицом и невероятно живыми, хитрыми глазами. На нем были простые, поношенные одежды, а его манера держаться была лишена самурайского величия, напоминая скорее уличного торговца или ловкого воришку. Это был Киносита Токитиро. Человек, которого позже мир узнает под именем Хасиба Хидэёси, а затем - Тоётоми Хидэёси. Но сейчас для большинства он был просто «Обезьяной» - самым преданным и хитрым слугой Нобунаги. - О-о-о! - Токитиро всплеснул руками, расплываясь в широкой, почти шутовской улыбке. - Кого я вижу! Благородный господин Акэти Мицухидэ собственной персоной! Мы уж думали, вы заблудились в туманах Мино или, не дай Будда, решили присоединиться к какому-нибудь другому даймё. Господин Нобунага уже трижды спрашивал о вас. И, поверьте, его настроение сегодня... скажем так, не самое спокойное. Мицухидэ вежливо, но прохладно поклонился. Он не испытывал неприязни к Токитиро, но его природная аристократичность всегда вступала в негласный конфликт с плебейской развязностью этого человека. - Я прибыл так быстро, как только позволили дороги, Киносита-сан, - спокойно ответил Мицухидэ. - Надеюсь, я не заставил лорда Оду долго ждать. - Ну что вы, что вы! - Токитиро подошел ближе, его голос понизился до заговорщического шепота, а глаза сузились. - Для такого мастера, как вы, у нашего господина всегда найдется время. Но будьте осторожны, господин Акэти. Сегодня решается судьба не просто провинции Овари. Сегодня решается судьба всей Поднебесной. Господин Нобунага горит изнутри. Тот, кто встанет у него на пути, сгорит дотла. Но тот, кто пойдет за ним... - Токитиро подмигнул, - ...поднимется к самым звездам. - Я пришел не за звездами, - тихо произнес Мицухидэ, его рука непроизвольно легла на цубу Фую-цуки. - Я пришел, чтобы принести мир на эту исстрадавшуюся землю. И если для этого нужно сжечь старый мир, я готов держать факел. Но я хочу быть уверен, что на пепелище вырастет что-то прекрасное, а не новые монстры. Токитиро пристально посмотрел на него. На секунду с его лица исчезла маска шута, обнажив холодный, расчетливый разум великого игрока. - Красивые слова, господин поэт, - тихо сказал Токитиро. - Но на войне выживают не те, кто ищет красоту, а те, кто умеет убивать быстрее других. Идемте. Он ждет. Токитиро повернулся и толкнул тяжелые, украшенные золотом раздвижные двери. В нос Мицухидэ ударил резкий, незнакомый запах - смесь дорогого табака, привезенного из-за океана, сильного европейского вина и тонкого аромата благовоний. В глубине огромного зала, на возвышении, сидел человек. На нем не было традиционного самурайского хаори. Вместо этого он был одет в темный португальский бархатный колет с золотым шитьем, а на его плечи был наброшен алый, как свежая кровь, европейский плащ. Его длинные волосы не были уложены в традиционный узел - они были небрежно стянуты сзади кожаным ремешком. Это был Ода Нобунага. Его лицо было резким, с тонкими, хищными губами и пронзительными, горящими фанатичным блеском глазами. В руке он держал стеклянный бокал с темно-красным вином, медленно покачивая его из стороны в сторону. При появлении Мицухидэ Нобунага замер. Его взгляд, тяжелый и острый, как лезвие топора, устремился на вошедшего самурая. В зале воцарилась мертвая, звенящая тишина, прерываемая лишь треском свечей в тяжелых бронзовых подсвечниках. Мицухидэ сделал три шага вперед, опустился на колени и низко склонил голову, положив ладони на татами перед собой. Его катана лежала слева от него - знак уважения и мира, но его пальцы находились в дюйме от ножен. - Акэти Дзюбэй Мицухидэ прибыл по вашему зову, лорд Нобунага, - произнес он. Нобунага молчал несколько секунд, продолжая сверлить его взглядом. Затем он сделал глоток вина, и на его губах появилась зловещая, но в то же время завораживающая улыбка. - Ты опоздал, Мицухидэ, - раздался его резкий, властный голос, от которого у любого другого побежали бы мурашки по коже. - Луна уже зашла. Но я вижу, что твой меч... он все еще пахнет свежей кровью. Расскажи мне, чьи души ты отправил в ад по дороге ко мне? Мицухидэ не поднял головы. Он чувствовал на себе взгляд Нобунаги — тяжелый, обжигающий, словно само дыхание преисподней. В этом зале, наполненном ароматами заморских вин и пороховой гари, его собственное спокойствие казалось вызывающим. - Семь теней, мой лорд, - тихо ответил Мицухидэ. Голос его был ровным, как гладь лесного пруда. - Семь теней, которые забыли, что значит быть людьми. Они искали легкой добычи в руинах храма, но нашли лишь конец своего пути. Я не отправлял их души в ад. Они сами построили его вокруг себя еще при жизни. Мой меч лишь разрушил стены этой темницы. Нобунага резко вскочил на ноги. Алый плащ взметнулся за его спиной, словно крылья огромной хищной птицы. Он подошел к самому краю возвышения, глядя на склоненного самурая сверху вниз. - Ты всё такой же, Мицухидэ, - Нобунага рассмеялся - это был резкий, лающий звук, в котором не было веселья, но была безумная энергия. - Ты убиваешь людей, а потом пишешь над их телами стихи. Ты называешь это «милосердием», в то время как другие называют это «смертью». Ты ищешь гармонию там, где есть только хаос. Именно поэтому ты мне нужен. Нобунага сделал широкий жест рукой, обводя роскошный зал. - Посмотри на эту страну! Япония - это разбитая чаша для чая. Каждый мелкий даймё, каждый горный разбойник вцепился в свой осколок и рычит на соседа. Они пытаются склеить её старыми способами: верностью, традициями, молитвами... Глупцы! - Он сжал кулак так сильно, что костяшки побелели. - Чашу нельзя склеить. Её нужно переплавить! В горниле войны, в огне моих мушкетов, под тяжестью моих законов. Он наклонился к Мицухидэ, и тот почувствовал запах крепкого вина и железа. - Завтра на рассвете мои войска выступят на Киото. Мы вернем сёгуна на его трон, но править буду я. Ты пойдешь со мной, Акэти. Ты станешь моим разумом там, где мне не хватит терпения. Ты станешь моим клинком там, где порох окажется бессилен. Ты говоришь, что меч - это форма выражения эмоций? Так покажи мне свою скорбь по этой стране. Покажи мне свою ярость против тех, кто мешает мне её объединить. Мицухидэ медленно поднял голову. Впервые за вечер их взгляды встретились - холодная сталь Мицухидэ и неукротимое пламя Нобунаги. Это было столкновение двух миров: уходящей эпохи благородных воинов-поэтов и наступающей эры безжалостных завоевателей. - Я пойду за вами, лорд Нобунага, - произнес Мицухидэ, и в его глазах отразились блики факелов. - Но помните: когда меч выражает слишком много боли, он может сломаться. Или повернуть против того, кто его обнажил. В зале на мгновение повисла такая тишина, что было слышно, как дождь снова забарабанил по крыше замка Гифу. Токитиро у дверей испуганно втянул голову в плечи. Нобунага же, вопреки ожиданиям, не пришел в ярость. Он широко, оскаленно улыбнулся. - Тогда постарайся, чтобы твоя боль была направлена на моих врагов, - бросил он, возвращаясь к своему месту. - Ступай. Тебе нужно отдохнуть. Завтра рассвет будет красным. Не от солнца, а от знамен клана Ода. Мицухидэ поклонился, взял свой меч и медленно покинул зал. Выйдя на открытую галерею замка, он подставил лицо холодному ночному ветру. Далеко внизу, в военном лагере, горели тысячи костров. Десятки тысяч людей готовились убивать и умирать ради мечты одного человека. Мицухидэ положил ладонь на рукоять Фую-цуки. Металл был холодным, но он чувствовал, как клинок словно вибрирует в предвкушении. «Меч - это форма выражения эмоций», - повторил он про себя. - «И этой ночью мой меч чувствует лишь одно. Предчувствие конца. Конца всего, что мне было дорого... и начала чего-то, чему еще нет имени». Над горой Кинка, сквозь разрыв в тучах, на мгновение показалась бледная, острая, как лезвие, луна. Первая глава его новой жизни в тени Нобунаги была написана. Остальные страницы предстояло залить кровью. Конец первой главы.