Меч тоже форма выражения эмоций.

Глава 2: Под сенью алой айвы Рассвет застал армию Ода в движении. Туман еще лежал в низинах горы Кинка, густой и белый, словно парное молоко, когда первые отряды самураев и асигару покинули ворота замка Гифу. С высоты сторожевых башен казалось, будто исполинская черная змея выползает из чрева горы и медленно устремляется на запад. Пятнадцать тысяч человек. Для раздробленной, обескровленной Японии это была сокрушительная, пугающая сила. Воздух дрожал от трубных звуков хорагай - сигнальных раковин, чей рев разносился над холмами, возвещая о начале похода. Подковы лошадей глухо стучали по каменистой дороге, звякали железные кольца доспехов, скрипели колеса тяжелых повозок с припасами и порохом. И над всем этим бушующим морем людей реяли тысячи знамен. Пятилепестковая алая айва Ода и флаги с изображением медных монет Эйраку Цэхо колыхались на холодном утреннем ветру, словно предвестники скорого пожара. Акэти Мицухидэ ехал в авангарде, верхом на своем вороном Кагэро. Его доспехи - легкие, пластинчатые, покрытые темно-синим лаком - были подогнаны идеально. На плечах покоилось все то же хаори с нежно-голубым колокольчиком. На фоне пестрого, кричащего великолепия других генералов Ода он выглядел строгим и отрешенным, словно монах, волею судеб взявший в руки оружие. Слева от него, тяжело покачиваясь в седле огромного, тяжелого коня, ехал человек-гора. Это был Сибата Кацуиэ, по прозвищу «Свирепый Сибата» или «Демон Кацуиэ» - один из старейших и преданнейших вассалов Нобунаги. Его лицо, иссеченное старыми шрамами, выражало вечное недовольство, а массивный боевой топор масакари, закрепленный за спиной, казался способным разрубить всадника вместе с лошадью. Кацуиэ косо посмотрел на бледного Мицухидэ, презрительно фыркнул и сплюнул под копыта своего жеребца. - Эй, поэт, - прогремел его бас, легко заглушая топот копыт. - Ты выглядишь так, будто едешь на собственные похороны, а не завоевывать столицу. Лорд Нобунага слишком милостив к бродягам. В мое время люди твоего клана сидели в своих полуразрушенных поместьях и не совали нос в дела настоящих мужчин. Твой синий цветок на спине... Не боишься, что мы испачкаем его кровью по дороге к Киото? Мицухидэ даже не повернул головы. Он продолжал смотреть вперед, туда, где дорога уходила в серую дымку тумана. - Кровь легко отстирать, Сибата-сан, - спокойно ответил он. - А вот глупость и гордыню не смоет даже горная река. Мы едем не завоевывать Киото. Мы едем спасать его. Если вы видите в этом походе лишь возможность пролить кровь, то вы ничем не отличаетесь от тех ронинов, которых я оставил гнить в храме Мино. Кацуиэ натянул поводья, его лицо мгновенно налилось багровым гневом. Его рука легла на рукоять топора. - Что ты сказал, щенок?! - взревел он. - Я проливал кровь за клан Ода, когда ты еще учился держать кисточку для стихов! Мой меч выражает только одно - мою преданность господину и смерть его врагам! - В этом ваша беда, - Мицухидэ остановил Кагэро и повернулся к гиганту. Его стальные глаза оставались абсолютно спокойными, но в них сквозила такая леденящая уверенность, что Кацуиэ невольно замер. - Преданность без разума - это просто слепая ярость бешеного пса. Меч, который умеет только крушить кости, глух к гармонии мира. Он не приносит мира. Он лишь плодит новых мстителей. - Ну же, господа, ну же! Полно вам! - раздался суетливый, примиряющий голос. Между ними вклинился Киносита Токитиро на своей юркой, поджарой кобыле. Он замахал руками, на его лице блуждала привычная заискивающая улыбка, хотя взгляд оставался цепким и внимательным. - Мы еще не вышли из провинции Мино, а наши лучшие генералы уже готовы перегрызть друг другу глотки! Что скажет господин Нобунага, если узнает? Сибата-сама, ваша храбрость известна всей Поднебесной, никто не сомневается в вашей силе. А вы, господин Акэти... ваш острый ум - это то, что сохранит наши головы на плечах в этой кампании. Давайте прибережем этот пыл для врагов. Тем более, что они уже ждут нас. Мицухидэ слегка прищурился. - Враги? - тихо спросил он. - Мы на землях Мино. Кто осмелится преградить путь пятнадцатитысячной армии? Токитиро перестал улыбаться. Он наклонился ближе к обоим генералам. - Клан Роккаку, - вполголоса произнес он. - Они контролируют южную часть провинции Оми, через которую лежит наш кратчайший путь к столице. Их лидер, Роккаку Ёсиката, отказался пропустить нас. Он укрепился у замка Каннондзи и перекрыл переправу через реку Ясу. Их там не меньше пяти тысяч. Они выставили частокол, притащили луки и... поговаривают, у них тоже есть пара десятков португальских ружей. Сибата Кацуиэ хищно оскалился, его гнев на Мицухидэ мгновенно испарился, уступив место жажде битвы. - Роккаку? Эти трусливые лисы решили встать на пути у тигра? Отлично! Мой отряд пойдет первым. Мы растопчем их частокол и сбросим их тела в реку! Господин Нобунага оценит мою быстроту! - Лорд Нобунага не хочет затяжной войны на пороге Киото, - возразил Мицухидэ, анализируя ситуацию. - Если мы увязнем у реки Ясу, другие даймё - Асакура из Этидзэн или Миёси из Киото - успеют собрать силы и ударить нам в тыл. Нам нужна не просто победа. Нам нужна быстрая, бескровная для наших сил и ошеломляющая победа, которая заставит остальных сложить оружие без боя. - И как ты предлагаешь это сделать, поэт? - буркнул Кацуиэ. - Написать им грустное трехстишие, чтобы они расплакались и открыли ворота? Мицухидэ посмотрел на небо. Тучи сгущались, обещая новый дождь. - Нет, - тихо произнес он, и его пальцы коснулись ножен Фую-цуки. - Мы используем их собственную уверенность против них. Но для этого мне понадобится отряд быстрых всадников и три часа времени. В этот момент сзади послышался глухой, ритмичный стук копыт. Всадники расступились, освобождая дорогу. Ода Нобунага ехал в окружении своей личной гвардии - Хоро-сю, элитных воинов в красных накидках. На нем по-прежнему был его алый европейский плащ, а на поясе, помимо катаны, висел богато украшенный португальский пистоль. Его лицо было бледным, глаза лихорадочно блестели. Он остановил коня прямо перед Мицухидэ, Кацуиэ и Токитиро. - Я слышал доклад разведчиков, - резко бросил Нобунага, не тратя времени на приветствия. - Роккаку заблокировали реку. Кацуиэ хочет раздавить их в лоб. Токитиро предлагает обойти через болота, потеряв три дня. А что скажешь ты, Мицухидэ? Твой меч всё еще жаждет выражать эмоции? Или ты предложишь мне красивую смерть под дождем из стрел? Мицухидэ спешился, опустился на одно колено прямо в придорожную грязь и поднял глаза на своего господина. - Лорд Нобунага, - твердо произнес он. - Укрепления Роккаку на реке сильны, но они построены с расчетом на лобовую атаку. Их левый фланг упирается в крутые утесы горы Мицуминэ. Они считают их непроходимыми для лошадей. Но я знаю ту тропу. Если вы дадите мне триста всадников, я проведу их по кручам в тыл врага. Когда они увидят наши знамена за своими спинами, начнется паника. Сибата-сан сможет ударить с фронта, и битва завершится до того, как они успеют сделать хотя бы один залп из своих мушкетов. Нобунага молча смотрел на него. Ветер трепал его алый плащ. В его взгляде читалось сомнение, смешанное с безумным азартом игрока, который любит ставить всё на один бросок костей. - Триста всадников против пяти тысяч? — тихо спросил Нобунага. - Если ты ошибешься, Мицухидэ, тебя просто сбросят с этих утесов. И я потеряю не только триста лучших воинов, но и свой самый острый разум. - Если я ошибусь, мой лорд, - ответил Мицухидэ, и его голос прозвучал как удар колокола, - значит, мой меч был недостаточно искренен. Но я не ошибусь. Позвольте мне показать вам, как сталь может говорить без единого лишнего слова. Нобунага вдруг рассмеялся - громко, безумно, пугая птиц на ветках придорожных деревьев. - Хорошо! - выкрикнул он, указывая на Мицухидэ плетью. - Забирай всадников! Кацуиэ, ты будешь ждать его сигнала у реки. Как только увидишь голубой колокольчик на вершине холма за частоколом Роккаку - труби в рога и лавиной иди вперед. Токитиро, приготовь свои отряды для преследования. Я хочу, чтобы к вечеру голова Роккаку Ёсикаты лежала у моих ног! Иди, Мицухидэ. Напиши свою первую картину на этом холсте. Акэти Мицухидэ поднялся с колена. В его стальных глазах не было ни тени сомнения, ни предвкушения славы. Лишь холодная, расчетливая решимость. Он повернулся к гонцу, который привел его в Гифу, и к Токитиро. - Эндо-сан, Киносита-сан, - голос Мицухидэ был негромким, но звучал властно. - Соберите триста лучших всадников из авангарда. Мне нужны те, кто доверяет своему коню больше, чем своей жизни. Те, кто умеет слушать тишину. И приготовьте три больших знамени с гербом Акэти. Нам потребуется видимый сигнал. Киносита Токитиро, несмотря на всю свою шутовскую манеру, быстро среагировал. Его хитрые глаза пробежали по лицам воинов, оценивая их. В его понимании, любой шанс произвести впечатление на Нобунагу был на вес золота. - Будет сделано, господин Акэти! — почтительно произнес он, слегка поклонившись, и тут же исчез в толпе, отдавая распоряжения. Сибата Кацуиэ, пыхтя от недовольства, но подчиняясь приказу Нобунаги, отошел к своему отряду. В его глазах все еще горела ярость, но он признавал авторитет своего даймё. Мицухидэ же не ждал. Он сел на Кагэро, чувствуя под собой сильные мышцы жеребца. Он достал из-за пазухи карту, которую сам составил несколько лет назад, путешествуя по Оми. На ней были нанесены мелкие детали ландшафта, известные лишь местным охотникам и тем, кто искал уединения. Именно там, где карта указывала на "обрыв, непроходимый для человека", Мицухидэ видел узкую, заросшую тропу, известную как "Козья тропа". —————————— Через короткое время у него в распоряжении было триста всадников. Не все из них были элитными самураями; были здесь и опытные асигару, проверенные в боях. Главное, что они были легкими, быстрыми и дисциплинированными. Многие выглядели настороженно, с опаской поглядывая на Мицухидэ. Смерть на крутых склонах без шанса на битву была бесславной. - Мы идем не в атаку, - тихо сказал им Мицухидэ, оглядывая каждого воина. - Мы идем на охоту. Наша добыча - паника. Наше оружие - тишина. Следуйте за мной шаг в шаг, ни звука, ни шороха. Любой, кто поднимет тревогу, будет для меня врагом. Он повел свой отряд не по главной дороге, а углубился в густой лес, огибая подножие горы Мицуминэ. Дорога быстро превратилась в едва заметную тропу, усыпанную опавшими листьями и скользкими камнями. Вскоре лес расступился, и всадники оказались перед крутым, каменистым склоном. Это была "Козья тропа". Неприметная расщелина, заросшая кустарником и соснами, казавшаяся сверху просто темной трещиной в скале. Ветер свистел, завывая в ущелье, но Мицухидэ не дрогнул. Он спешился. - Вперед, - скомандовал он. - Ведите коней в поводу. Каждый шаг должен быть твердым. Не оглядывайтесь назад. И он сам первым начал подъем, втягивая Кагэро за собой. —————————— Подъем был мучительным. Скакуны, привыкшие к полям сражений, тяжело дышали, их копыта скользили по мокрым камням. Люди цеплялись за корни деревьев, за выступы скал, подтягивая лошадей. Смертельная тишина царила в отряде. Сквозь шум ветра и тяжелое дыхание лошадей было слышно лишь стук сердец и хруст камней под ногами. Мицухидэ вел их по памяти, выискивая знакомые приметы: изогнутое дерево, странную формацию камней, едва заметный след ручья. Он двигался с грацией кошки, его ноги казались неутомимыми. Отрешенность. Эмоция, которая требовалась сейчас. Полное сосредоточение, позволяющее слиться с горой, почувствовать каждый камень, каждое движение ветра. Наконец, спустя почти три часа изнурительного подъема, они выбрались на вершину. Перед ними раскинулась потрясающая панорама. Внизу, у реки Ясу, горели тысячи огней лагеря Роккаку. Виднелись их частоколы, рвы, и темные силуэты часовых, патрулирующих периметр. Они смотрели на восток, в сторону, откуда ожидалась главная атака Оды. Их тыл, упирающийся в эти "непроходимые" скалы, был почти беззащитен. Мицухидэ почувствовал, как напряжение, копившееся в нем часами, спадает. Он медленно выдохнул. Его сердце билось ровно. Холодная решимость. Эта эмоция сейчас заполняла его до краев. Он поднял руку. Трое его лучших воинов, держащие знамена с синим колокольчиком, быстро развернули их на ветру. Алые лепестки айвы Ода были видны на горизонте, но это был другой сигнал. Сигнал, который должны были увидеть солдаты Сибаты. В этот момент Мицухидэ поднял свою Фую-цуки. Лезвие меча блеснуло в лунном свете, словно отполированный осколок льда. Он не выкрикнул боевой клич. Его эмоция была слишком глубока для слов. Он просто направил клинок вниз, на ничего не подозревающий лагерь врага. Это был сигнал. —————————— Внизу, у реки Ясу, Сибата Кацуиэ, уже давно готовый к атаке, увидел три синих колокольчика на вершине горы. Он взревел, как раненый тигр, и его рев был подхвачен тысячами глоток. - Вперед! За Нобунагу! За Ода! - прогрохотал он. Тысячи самураев и асигару, словно прорвавшаяся плотина, хлынули на укрепления Роккаку. Боевые рога хорагай оглушительно завыли. Барабаны забили бешеный ритм. Град стрел полетел в сторону врага. И в этот же миг, сверху, из-за "непроходимых" скал, грянул оглушительный клич. Мицухидэ, возглавляя свой небольшой, но смертоносный отряд, спускался по склону горы. Это был не скоординированный строй, а скорее обвал, лавина всадников и пехоты, спускающаяся по крутому склону. Лошади скользили, люди падали, но поднимались и бежали дальше. Паника среди Роккаку была мгновенной и всеобщей. Они ждали врага с востока, но враг пришел с запада, с неба, из-за спин. Их строй рассыпался. Часовые на тыловых стенах бросились бежать. Некоторые мушкетчики попытались развернуться, но их неуклюжие танэгасима были медленными и неповоротливыми в ближнем бою. Меч Мицухидэ пел. Это был не яростный, разрушительный гимн битвы, а холодная, завораживающая мелодия смерти. Каждое движение было отточено, каждое попадание - смертельным. Он не рубил, не кромсал. Он наносил точные, мгновенные удары, которые обрывали жизни без лишних усилий. Эффективность. Вот эмоция, которую он выражал. Эффективность хирурга, который удаляет раковую опухоль. Тем временем Кацуиэ со своими войсками прорвал частокол Роккаку. С "Демоном Кацуиэ" во главе, прорубающим путь своим огромным топором, сопротивление Роккаку было обречено. Они оказались между молотом и наковальней. Битва превратилась в бойню. Роккаку Ёсиката, их даймё, был схвачен, когда пытался бежать. Его личные телохранители пали, пытаясь защитить его, но их было слишком мало против натиска армии Ода. Солнце только начинало подниматься над горизонтом, окрашивая небо в алый цвет, когда все было кончено. —————————— Наконец, все стихло. Дым от редких выстрелов рассеялся. Сотни тел Роккаку лежали на земле, их кровь впитывалась в промерзшую землю. Несколько десятков пленных были связаны. Потери Ода были минимальными, лишь несколько десятков раненых. Мицухидэ стоял посреди залитого кровью поля. Его доспехи были почти безупречны, лишь несколько пятен на хакама. На лице не было триумфа. Он держал Фую-цуки на вытянутой руке. На безупречном лезвии не было ни одной капли крови. Он вытер ее еще до того, как меч вернулся в ножны. Его взгляд был пуст. Подошел Ода Нобунага. Он медленно проехал мимо тел, его алый плащ волочился по земле. Его глаза горели лихорадочным огнем, и на его губах играла та самая зловещая, но завораживающая улыбка. - Три часа, Мицухидэ, - произнес Нобунага, спешиваясь. - И ты сломал хребет клану, который считал себя непобедимым. Без единой царапины на моих войсках. Твой меч... он говорит громче тысячи пушек. Нобунага подошел к связанному Роккаку Ёсикате. Тот лежал на земле, его лицо было испачкано грязью и кровью, взгляд полон страха. - Вот это, Мицухидэ, - Нобунага указал на Ёсикату своим пистолем, - это то, что случится со всеми, кто встанет на моем пути. Затем он поднял пистоль и без промедления, без единого слова, выстрелил в голову пленному даймё. Громкий выстрел разнесся над полем. Мозг Роккаку Ёсикаты забрызгал землю. Мицухидэ вздрогнул. Его рука непроизвольно сжала цубу Фую-цуки. Смерть от меча была частью пути самурая, но эта... Эта была лишена всякого смысла, всякой чести, всякой эмоции, кроме безразличной жестокости. Нобунага отбросил дымящийся пистоль и повернулся к Мицухидэ. - Вот так, Акэти, - сказал он. - Мы не будем вести переговоры. Мы не будем миловать. Мы будем уничтожать. А ты будешь моим самым острым инструментом. Мицухидэ смотрел на труп Роккаку, а затем на Нобунагу. В его душе бушевали противоречивые эмоции. Отвращение. Разочарование. И все же - надежда. Надежда на то, что этот огонь, эта безумная энергия Нобунаги, в конце концов, приведет к истинному миру. Он почувствовал, как его меч, Фую-цуки, словно остывает в ножнах. Его эмоции, выраженные столь безупречно в бою, теперь столкнулись с бесстрастной, машинной жестокостью нового мира. И это было лишь начало. Над полем битвы, сквозь поднимающийся туман, восходило кроваво-красное солнце. Ворота в Оми были открыты. Путь на Киото лежал перед ними. Конец Главы 2. Но начало войны, которая объединит Поднебесную.